Крот против оборотня Зверев Сергей
– Чума?
– Да, чума. Согласись, когда на человечество обрушивается такой жуткий мор, когда запросто вымирает половина Европы, то тут невольно начнешь относиться к этому как к мистике, колдовству. Ты знаешь, в Европе одним из самых известных в этой области музеев является музей «Коллекция Уолласа» в Лондоне. Там часто выставляются различные ювелирные коллекции, но из исторических раритетов наиболее древними являются драгоценности в основном четырнадцатого века. Есть, конечно, единичные экземпляры, вроде трех иудейских обручальных колец.
– Позволь, умирали люди, но драгоценности…
– Эксперты сходятся во мнении, что большинство драгоценных изделий было погребено вместе с умершими от чумы семьями. Я хорошо знакома со Стефеном Даффи, директором выставки, и мы часто обсуждали с ним эти вопросы. Он утверждает, что на их выставке представлены «чудом выжившие» украшения. А археолог Карин Шзех…
Антон, в голове которого уже чуть шумело от выпитого, почувствовал, как завибрировал в кармане его мобильный телефон. Отличная передышка от исторических фактов и возможность свернуть разговор в нужное русло, например, обсудить личность ювелира Чебыша, качество подделок, которыми были подменены настоящие средневековые украшения.
– Антон, можешь говорить? – послышался в трубке голос Борисова.
– Да-да, конечно.
– Что там у тебя за музыка орет? Ты в ресторане, что ли?
– Да, конечно.
– А-а, с этой, с француженкой? Ну-ну! Бабник! Теперь слушай и делай умное лицо. Валери Роба, тридцати двух лет, является экспертом по средневековому искусству и сотрудничает с большим количеством фирм, фондов, музеев по всей Европе. Я бы назвал ее свободным художником и консультантом. Мы осторожно попробуем привлечь Интерпол для определения ее личности, может, у них есть на нее что-то. Главное, учти: у нее за плечами Сорбонна и дюжина солидных контрактов. Не удивлюсь, что она миллионерша или аферистка. Будь осторожнее, на рожон не лезь. И не спугни ее чем-нибудь. Есть у меня впечатление, что эта дамочка – личность темная…
Антон слушал, делая скучающее лицо. Сейчас он закончит разговор, а потом извинится и скажет, что звонила тетушка, которая отправила ему по почте пару банок варенья и очень беспокоится, как он их получит. Наверняка такой бред пройдет лучше всего. Не стоит опять врать про чиновников и деловые встречи. Если уж играть лопуха, так до конца. И тут Антон поймал на себе совсем другой взгляд француженки. Было в нем что-то хищное, опасно-хищное. Или это мартини совершает такие метаморфозы с восприятием?
В музей Антон забежал в четыре вечера. Пришлось предварительно позвонить Анне, хотя очень хотелось сделать сюрприз.
Славина, облаченная в шерстяную безрукавку, протянула ему руку, и Антон ощутил холод ее пальцев. Кондиционер в кабинете работал на всю катушку. Сразу как-то ощутилась собственная мокрая спина в результате пробежки по солнцепеку.
– У вас тут… бр-р-р, – со смехом поежился он. – Слушайте, Аня, а покажите мне украшения Анны Киевской. Хочется окунуться…
То, как Анна повернулась, Антону не понравилось. Она неторопливо и как-то демонстративно подошла к стене и нажала кнопку на пульте. Кондиционер затих и с шипением автоматически закрыл крышку воздуховода. Что-то было не так. И лицо женщины вдруг изменилось. Постарело, что ли.
– Аня, что случилось? – спросил Антон и, подойдя к ней, взял ее за руку.
– Видите ли, Антон, я не могу вам показать эти украшения, – не глядя ему в глаза, ответила Анна. – Экспозиция готовится к отправке во Францию и…
– Аня, я знаю про хищение. Знаю и о том, что экспозиция свернута из-за этого и что отправка задерживается.
– Откуда? – испугалась Славина.
– Ну… мало ли, – пожал плечами Антон. – Я же писатель, связи имею в различных кругах. И потом, это же моя тема, как же мне не узнать. Что, много похитили? И как это удалось? Ведь у вас же тут все так строго, надежно.
К большому удивлению, Анна опустила голову еще ниже, позволила усадить себя на стул и стала рассказывать. Она рассказала о подмене, которую сама и обнаружила, о том, что никто теперь не понимает, как все произошло, и подозревают чуть ли не всех.
– Да, неприятная история, – пробормотал он, продолжая держать Анну за руку.
– Неприятнее всего, что подозревают всех. И меня, и… других. А мы ведь… даже ни намеком!
– Ну, перестаньте вы так себя изводить. Я верю, что все вскроется, злоумышленников найдут и никто невинно не пострадает. Подложил кто-то очень хитрый какие-то побрякушки…
– Вы не понимаете, – возмутилась Анна, – это не побрякушки. Это кто-то готовился заранее, копии изготавливал. Хорошие копии, мастерские. Их ведь очень быстро не изготовишь.
– Аня, а за какой срок можно было сделать эти копии? Пусть даже и работая очень быстро. Неделя, две?
– Думаю, что и за месяц сложно. Это ведь какая работа…
Анна продолжала рассказывать, какая это сложная работа, а Антон мысленно уже высчитал, что выставка в России находилась всего три недели. Получалось, что копии заказали раньше, чем украшения выставили в музее. Вот тебе и неожиданный вывод о том, что копии провезли следом, чтобы подменить именно в России. Предполагалось, что у нас безалаберная страна и безалаберный народ? Ну, спасибо, ребята! Мало того что подставили перед французской стороной, так еще и унизили.
– Вот интересно, – возмущенно заметил Антон, – с французской стороны ведь тоже специалисты, а проморгали! И эта их юрист, Валери! Как ее… Валери Роба! Такая деловая, а лопухнулась.
– Ты ее знаешь? – вдруг спросила Анна, неожиданно обратившись к Антону на «ты».
Увидев его реакцию, она смутилась и снова опустила глаза. Ему показалось, что сейчас она даже заплачет. Надо как-то выходить из этой ситуации, да еще не потерять наладившегося контакта, иначе Анна замкнется в себе, и тогда все, конец потоку информации. Такой момент!
– Если честно, то я о ней не очень высокого мнения, – торопливо стал убеждать Славину Антон. – Она, по-моему, и специалист неважный. Не знаю уж, какой она там юрист, а вот в ювелирном деле разбирается слабо. И в истории тоже. Я с ней проговорил пять минут, и мне стало скучно. То ли дело…
– Извините, Антон, я… Я назвала вас «на ты». У меня просто в голове сумбур какой-то, вы не обращайте внимания.
– А может, мы и перейдем «на ты»? – тихо предложил Антон, глядя в глаза Анны.
Она в ответ только неопределенно дернула плечом. Надо было спасать положение.
– Нет, правда! Аня, мы же почти друзья, у нас такие доверительные отношения сложились, я вас понимать начал…
– Хорошо, – неожиданно и без всякого перехода согласилась Славина. – Друзья так друзья. У меня еще никогда не было в друзьях писателя, да еще пишущего на близкую мне тему. Пошли!
Анна встала и выжидающе посмотрела на Антона. Он поспешно вскочил и старательно заморгал глазами, разыгрывая нерешительность и неловкость. Они спустились в полуподвальное помещение и пошли длинным коридором, в котором окна отсутствовали, а были только железные двери. Войдя в маленькую комнату с низким потолком, Анна включила свет. Под потолком загорелся странный светильник в двойном стеклянном колпаке, видимо, пожаробезопасный. Вдоль стен тянулись стеллажи, полки, какие-то подставки с номерочками и табличками. Анна подошла к одному стеллажу и вытащила оттуда небольшую картину размером примерно сорок на семьдесят сантиметров. Отбросив кусок специальной пленки, закрывающей полотно, она поставила картину перед Антоном и отошла на шаг назад.
Сначала он не совсем понял, что это за женский портрет и почему на него надо смотреть. Анна Киевская? Дочь Ярослава Мудрого? Но на портрете вовсе не рыжая женщина, и одежда ее как-то не сочетается с представлениями о Древней Руси. А может, это… И тут он узнал ее, пробормотал:
– Удивительно… такое сходство. Это что за портрет? Старинный? Или это стилизация, нарисованная где-нибудь на Монмартре уличным художником?
– Это не Валери, – покачала Анна головой, – хотя сходство есть, и я совершенно случайно заметила его две недели назад, когда готовила предложения по экспозиции европейской живописи пятнадцатого века.
– Любопытно.
– Любопытно, – согласилась Анна, отходя и всматриваясь в портрет. – Мы еще спорили о возможном авторстве. Дело в том, что точно неизвестно, кто написал портрет. Эксперты расходятся во мнении, хотя в литературе встречается упоминание, что на портрете изображена дочь голландского дворянина Луи де Беркена.
– Голландец? Но Валери ведь француженка?
– А кто сказал, что это Валери или кто-то из ее предков?
– Но сходство!
– В жизни бывает еще и не такое. И все равно это не доказательство.
– А предположить, что это прапрабабушка Валери Роба нельзя? – спросил Антон, разглядывая полотно.
– Ты говорил, что Валери слабо разбирается в ювелирном искусстве, – напомнила Анна. – Так вот, де Беркен известен тем, что он был не просто знаменитым ювелиром, он еще и изобрел технологию огранки твердых минералов, и прежде всего алмазов. А авторство этого портрета многие искусствоведы приписывают Андреа Вероккьо.
– А кто это?
– Хороший вопрос для писателя, специализирующегося на раннем Средневековье! Андреа Вероккьо, а настоящее его имя Андреа ди Микеле ди Франческо Чони, – это выдающийся флорентийский скульптор, живописец, архитектор, ювелир и музыкант.
– Прямо Ломоносов! – блеснул Антон своими познаниями.
– Да, довольно разносторонняя личность. И в каждом жанре он утвердился как мастер и новатор. Он никогда не повторял сделанного предшественниками, поэтому его руку не сложно узнать.
– М-да, – кивнул Антон. – Известный ювелир из Италии вполне мог знать известного ювелира из Голландии. И тем более написать портрет его дочери.
Он хотел еще добавить, что потомок известного ювелира вполне мог знать и известных ювелиров современности, в том числе и Сергея Иннокентьевича Чебыша, но промолчал, лишь заметил, слегка поежившись:
– Что-то у вас тут холодновато. Может, вернемся? Угостишь меня чашечкой чая!
Анна улыбнулась и вернула картину на свое место. Когда они возвращались в ее кабинет по коридорам музея, Антон обратил внимание, что походка у нее изменилась. Есть такие люди, у которых настроение влияет на многое, даже на походку. Чаще всего, это люди с суицидальными наклонностями. Об этом стоит помнить.
Он буквально источал симпатию, стараясь помочь Анне заварить чай, расставить чашки, выложить печенье в вазочку, и при этом почти без умолку болтал о легендах, которые легли в основу сказов Бажова, благо вырос он на Урале и знал о Бажове очень многое.
– Ну, чай получился у нас замечательный, – блаженно закатил глаза Антон. – Так что там было дальше, Аня, с вашей тезкой – Анной Ярославной?
– Дальше? А дальше в Киеве процветало строительство из камня по примеру Византии. Ярослав Мудрый укреплял стены города, хотя они выдержали последнее мощное нападение половецких орд. По описанию очевидцев, Красный княжий дворец Ярослава был очень красив. Одна его часть – новая – была построена из камня и служила для важных приемов иноземцев, но сам князь и его семья с прислугой предпочитали жить в деревянной части. Наверное, трудно было искоренить вековую тягу к древесине, которая вышла из самой природы, из язычества.
– Сейчас бы мы сказали, что это была экологически чистая часть дворца, – вставил Антон. – И насколько был велик этот… терем?
– Три-четыре этажа. Мощные, дубовые, просмоленные фундаменты, большое количество переходов между клетями, резные подпорные столбы, такие же наличники дверей и окон. Одно только Красное крыльцо имело три яруса. В окнах прозрачные и цветные витражные стекла. А внутри, я думаю, можно было с непривычки заблудиться. Все богатые дома в то время, а уж тем более княжий терем, делились на несколько частей: мужская и женская половины, потом залы для выходов, для пиров и приемов, обязательная семейная часовенка…
Невысокая светловолосая девушка в повседневном сарафане отличалась от других дворовых девок тем, что на ее шее висело штук пять различных бус, а два пальца на левой руке украшали перстни. Набросив на голову цветной плат, она тихо пробежала клети малой дружины, которая день и ночь сторожила княжьи хоромы. Сумерки опустились на город. В конюшнях возились и переругивались конюхи, пригнавшие коней с лугов и водопоя.
Девушка миновала амбары и тихо взбежала по «черной» лестнице на второй этаж. Две девушки «черной» половины охнули и отскочили с дороги, шлепая босыми ногами по выскобленным полам. В гриднице громко захохотали мужские голоса, и кто-то гулко ударил кулаком по крышке дубового стола. Отроки, составлявшие личную охрану князя, опять затеяли какое-то баловство. От безделья всё, с неудовольствием подумала девушка. Жеребцы стоялые!
На третьем этаже было темно, но легкие каблучки уверенно простучали по переходам и остановились возле широкой низкой двери в резном обрамлении. Девушка коротко постучала в дверь и прислушалась.
– Кто там? – послышался женский голос. – Ты, Синеока?
– Я, княжна, я это!
Отодвинулась задвижка, и коридор осветился светом десятка свечей. В девичьей горнице было просторно, хорошо пахло собранными травами, воском и ароматическими маслами, что привозили купцы из далеких стран. Были такие, которыми натирались после мытья по чистому телу, были такие, что надо было поджигать в плошке, чтобы воздух делался дурманящим, голову кружащим. Такими маслами можно было парню голову вскружить, хмель на пиру усилить, а можно было и в сырую землю…
– Что ж тебя, подруженька моя, так долго не было? – ласково спросила княжна, пропуская девушку в помещение. – Томно мне, тревожно, сердечко из груди рвется, а слова доброго некому сказать. Ты – моя единственная подруженька, ты с детства со мной, ты как четвертая сестра мне.
– О тебе, Аннушка, я и думала, – обняла девушка княжну за плечи и всхлипнула. – О тебе слезоньки свои лила. Я ведь его видела!
– Кого? – отпрянула княжна, и руки ее непроизвольно прижались к груди, как будто пытались удержать рвущееся оттуда сердце.
– Сама знаешь! – перешла Синеока на громкий шепот. – Сотника Путислава.
– Ой, не надо! – таким же громким шепотом ответила Анна, охнула и закрыла лицо рукой. – Ради спасителя нашего Христа…
– Так любит же он тебя, любит, лебедушка ты моя.
– Знаю, – опустив руку, твердо ответила Анна. Она отошла к окну и посмотрела во тьму, где виднелись лишь редкие огни факелов в городе да костры дружинников во дворе. – Все знаю, Синеока, потому и мочи нет. Но я должна быть сильной, ведь я – Анна Ярославна! Как в грамоте от короля французского было сказано? Анна Киевская!
– Так что же? – упала перед княжной на колени Синеока, схватила ее руку, прижалась к ней лицом и заговорила жарким шепотом, как в горячке. – Что ж с того, что короли? И короли, и князья, и василевсы ромейские и жены их – все полюбовников и полюбовниц имели. Так в чем же грех, коли они Богом помазанные…
– Не говори так! – строго приказала Анна и выдернула свою руку. – Нам княжение от Бога дано, Богом и судимо, а не людьми! Это мой путь, это долг мой перед отцом, перед Русью. Кровными узами связать монархов по всему миру, иные отношения установить, торговлю и взаимовыручку.
– Прости меня, княжна, прости глупую. О счастье твоем думала, только об этом и думала. Любишь ведь Путислава, знаю, что любишь. Упроси батюшку, он Путислава с тобой отпустит. Охрана тебе будет и в пути, и на чужой земле. Вот и ладно будет. Ведь ты его любишь!
– Люблю, – призналась Анна, стиснув кулачки, – но постыдных дел не допущу. Мне себя для короля французского беречь надо, мне его дитя в себе, чистой и непорочной, вынашивать. А та земля мне не чужая, она мне родной должна стать, а иначе и не ехать.
Посольство входило в Киев через Красные ворота. Мастеровой люд побросал свои клети и высыпал на улицу, детвора сновала между ногами и показывала пальцами на худого, горбоносого старика, ехавшего впереди процессии на муле. Впалые щеки, выбритые до синевы, только увеличивали впечатление о его худобе и аскетичности. Глубокие морщины вокруг плотно сжатого рта делали лицо надменным, чужим.
Путислав наехал на лагерь на рассвете, когда посольство облачалось перед последним переходом до Киева в парадное. Рассыпав свою сотню по лесам и пригоркам, как псов во время волчьей охоты, он строго приказал, чтобы ни один смертный не приблизился на полет стрелы к иноземцам. Сам же Путислав ехал сбоку поодаль и поглядывал на католического священника.
Вот и свершилось. Увезут голубушку ненаглядную в чужие земли, и более ее не видеть, голоса ее не слышать. Грудь сотника теснила тоска, но внешне он ничем не выдавал потаенных чувств и мыслей. Был прям, крепок, как молодой дубок, который и ветры не гнут.
Предупрежденный князь Ярослав, задрав бороду и прищурив глаза, мерил шагами парадную залу, убранную для приезда великого посольства. Решалась судьба не только его младшей дочери, решалась судьба Киевской Руси, ее влияния в большой политике. Готовы, ой как готовы породниться короли французские, польские, норвежские с русичами, с истинными царями, что правят от Северного моря до южного, а теперь и с Русью христианской. Много трудов положено ради всенародного крещения, ради приобщения к великой истинной вере, ради искоренения язычества. И трудов положено много, и голов. А иначе как?
Он сидел в глубоком массивном золоченом кресле в собольей шапке, подавшись всем корпусом вперед, и смотрел, как через широко распахнутые двери в залу входили послы. Первым шел епископ шалонский Роже, на которого бездетный тридцатидевятилетний король Генрих возложил эту миссию.
Ярослав колючим взглядом прошелся по лицам бояр и тысяцких, знатных киевлян, приглашенных на большой прием. Двое половецких послов о чем-то шептались, цокая языками. Притихли, степняки! То-то же!
Путислав стоял в середине у окна, как и положено было по его положению. И близок к князю, но не советчик. Заскочив к себе, он успел сбросить тяжелую бронь, умыться с дороги, поменять сапоги на праздничные, обшитые красным сафьяном. Саблю нацепил с каменьями, князем даренную. Сейчас он стоял и смотрел на иноземцев, а скулы его ходили ходуном.
Представление было долгим. Потом дарили дорогие подарки, заверяли в великой дружбе и любви друг к другу. Епископ, скрипучим голосом говоривший на латыни, под зычный перевод толмача стал восторгаться красотой княжны Анны и просить у князя Киевского руки дочери для своего короля. Путислав стоял как в тумане, все еще надеясь на чудо. Точнее, не надеясь, а просто повторяя про себя, чтобы Ярослав отказал инородцам-сватам.
Но чуда не произошло… Рискуя заслужить гнев князя, он покинул парадную залу и вышел во двор. Пнув подвернувшуюся под ноги курицу, почти добежал до своего терема, могучим ударом кулака распахнул тяжелую створку в воротине. Срывая на ходу пояс с саблей, праздничные одеяния, взбежал в горницу, по обыкновению увешанную по стенам орудием и доспехами, добытыми в походах и схватках. Сорвал со стены прямой меч и изрубил немецкую броню, висевшую на дубовых козлах.
Вбежавший на шум дворовый люд замер в дверях, глядя со страхом. Путислав отшвырнул меч, обернулся с перекошенным от гнева лицом и крикнул так, что в окнах стекла задрожали:
– Что надо? Вон все! Никого не видеть…
Ушел к себе, с ходу упал на постель и замер, как мертвый, стиснув голову руками. Знал, что ничего не изменить, знал, что завтра снова будет готов ко всему, хоть своими руками в чужие руки отдать. Так надо, все понимал, но совладать с собой трудно горячей голове, молодому сердцу. Завтра – не сегодня, до завтра еще дожить надо… Аннушка, голубушка…
Глава 7
С Борисовым Антон встретился на конспиративной квартире почти на час позже, чем они договаривались. Дважды у него возникало подозрение, что за ним ведется слежка, и оба раза ему приходилось очень ненавязчиво и аккуратно уходить, проверяясь. Главное, не показать раньше времени, что ты ее обнаружил. Пока наблюдатели находятся в неведении, никаких дополнительных мер они принимать не будут. Но если зародится подозрение, что ты слежку заметил, то система мгновенно усложнится. Может усложниться до такой степени, что заметить слежку станет почти невозможно.
Антон все это знал очень хорошо, знал, как можно вести наблюдение несколькими сменяющими друг друга бригадами, как можно вести его с помощью технических средств. Будь ты хоть семи пядей во лбу, а хорошо подготовленный противник тебя обязательно переиграет. Поэтому он изо всех сил демонстрировал безмятежное состояние духа и радужное мировосприятие. А то, что его потеряли в гипермаркете наблюдатели, если таковые и были, то дело вполне допустимое. С их стороны. И второй раз тоже. Они же могли не знать, что из офисного центра есть второй выход и что он был открыт.
– Так ты уверен или не уверен, что за тобой было наблюдение? – во второй раз спросил полковник Борисов, набычившись и барабаня пальцами по крышке стола.
– Нет, не уверен, – заявил Антон. – Я даже старался не проверяться лишний раз, чтобы не возбуждать у них подозрения. Просто они сами меня потеряли, если «они» были.
– Уверен, что ушел от слежки?
– Абсолютно!
– Абсолютно, – передразнил его Борисов и вздохнул. – Ладно, не верить я тебе не могу, все-таки не первый день работаешь. Будем считать, что квартиру ты мне не «спалил». Что по делу?
Антон уже достаточно хорошо уложил у себя в голове все доводы в одну цепочку, чтобы теперь, не сбиваясь и не мямля, изложить все шефу в лаконичной убедительной форме. Борисов удивленно посмотрел на молодого оперативника, потом откинулся на спинку кресла и покачал головой:
– Как-то у тебя все лихо увязывается! Выставку привезли, заранее копии подготовили, консультанта убрали, ювелира убрали, полковника Бельшицкого убрали, Сеню Морячка и старшего лейтенанта Козлова убрали. Все, теперь вывози драгоценности по не установленному полицией каналу, и концы в воду. Остается международный скандал, и мы по уши в дерьме.
– Остается еще мадам Валери, – напомнил Антон, – остается Слепень со своими ребятками и со своим интересом ко мне.
– Остается еще старший научный сотрудник музея Славина, – добавил Борисов.
– Возражаю!
– Почему?
– Она не замешана.
– Доводы, Антон, доводы, фактики!
– Не ее тип характера. Такие в конфликт с законом не вступают. Такие даже улицу только на зеленый свет переходят. И еще, если человек ушиблен каким-то делом, то он грязи в этом деле не допустит. Это как настоящий фанат спорта, который никогда не одобрит договорных матчей или поединков. Нет, она не замешана.
– Это впечатления, Антон, а они могут обманывать. Но, допустим, что ты прав. Тогда как, по-твоему, будут развиваться события и в какой момент мы сможем вычислить организаторов и исполнителей и прижать им хвост? Я не случайно напоминаю про исполнителей, потому что нам важно не вину доказать, а в обязательном порядке драгоценности вернуть.
– Я понимаю, – кивнул Антон.
– А понимать мало, надо трезво оценивать ситуацию, надо сознавать личную ответственность за срыв операции. А ты мне впечатления приводишь вместо доказательств и рассказываешь о возможной за тобой слежке. Ты отдаешь себе отчет, что можешь ошибаться с точностью до наоборот? Ведь прямых улик в твоих руках нет. Более того, ты почти расшифрован. И расшифрован как раз человеком, которого мы подозреваем – француженкой.
– Интересно получается, Григорий Максимович, – рассмеялся Антон, – моим впечатлениям вы не верите, а в историю с портретом поверили. Портретное сходство тоже ни о чем не говорит. Это может быть случайностью, капризом природы. А вы на основании этого уже сформулировали обвинение.
Борисов поперхнулся, бешено уставился на Антона, но потом как-то обмяк, покрутил головой и расхохотался во весь голос:
– А ты молодец, поймал меня! Гляди-ка, каков! Ну ладно, уел капитан полковника. Хорошо, что ты предлагаешь?
– Для вашего спокойствия и чистоты эксперимента я продолжу общение со Славиной. Возможно, что в момент, когда мы приблизимся к разгадке, она себя и выдаст чем-то. Это если объективно, но я повторяю, что в ее причастность не верю. Второе, я продолжу работу со Слепнем. Постараюсь придумать приманку, чтобы он мной заинтересовался еще больше, хотя он и так явно строит на мой счет планы. Очень он хочет под старость получить хороший куш и уйти в тень. Этот вариант надо использовать. Я не верю, что у него не осталось никаких каналов без Бельшицкого и Сени Морячка.
– Согласен, это перспективно. Я постараюсь порыться в биографии этого авторитета и подобрать тебе кое-что, чем можно оперировать.
– Шантаж?
– Не обязательно. Иногда показать то, что ты владеешь какой-то информацией, достаточно. Умные поймут, и твой Слепень не дурак. Что с француженкой делать намерен?
– Возможно, она серьезно подозревает во мне полицейского. Правда, это ее не испугало, а, наоборот, подстегнуло к общению. Думаю, что она играет со мной, веря в свою полную безопасность. А от меня ей нужна информация о ходе расследования. Наверное, она в самом деле видит во мне олуха.
– Ты смотри, может, она не хочет резко рвать отношения, поняв, что ты полицейский? Тоже вариант, между прочим. Дурой надо быть, чтобы понять это и сразу в сторону. Меня все больше и больше подмывает установить за ней наружное наблюдение.
– Может, не стоит торопиться?
– Может.
Антон топтался с букетиком на набережной и старательно делал вид, что он волнуется. Вообще-то, он постарался произвести на француженку впечатление. Нейтральное общение будет странно выглядеть, потому что у них просто нет общих интересов и общей темы. Рассказа о ювелирном искусстве он не услышал, а ему как писателю иная тема не интересна. Значит… Только влюбленность, которой интересно все!
К свиданию Антон подошел творчески. Фиг их, французов, знает, как у них читается язык цветов, но рисковать не хотелось. К большому удивлению Антона, значение в букете имели не только разновидности цветов, но и их количество. Нет, он, конечно, знал, что дарят нечетное количество, но все оказалось сложнее. Оказывается, один цветок символизирует знак внимания, но это как-то невнятно. Три цветка – знак уважения, но Валери не мама, не тетя и не начальница. А вот семь цветов в букете откровенно признавались в любви. Это было преждевременно, и Антон остановился на пяти – признании!
И с разновидностью он помучился основательно, остановившись в конце концов на желтых жасминах, которые олицетворяют скромность и робость. В этом была какая-то хохма, прийти к матерой француженке на свидание с признанием собственной робости и скромности. Как она, интересно, отреагирует?
Валери превзошла себя. Она появилась неожиданно, элегантно выбравшись из подъехавшего такси. Сегодня на ней были бежевые брючки и свободная белая блуза, по которой так призывно колыхались приподнятые кружевным бюстгальтером груди. Смущенно отведя взгляд, Антон постарался с некоторой изысканностью приподнести даме букет. Валери вскинула брови, улыбнулась и даже чуть присела в легком реверансе. Антон осмелел и прикоснулся губами к ее пальчикам. Получилось здорово.
Женщина взяла его под руку, коснувшись локтя мягкой дурманящей плотью, и принялась весело болтать о результатах закончившегося на прошлой неделе аукциона. Так они шли по набережной минут пятнадцать, пока Антон не улучил момент и не вставил свой вопрос, который тщательно готовил.
– Скажите, Валери, а вы ведь скоро уедете? Закончится расследование, и всё?
– Мой мальчик будет скучать? – окинула его хищным взором женщина. – Бедненький! Ну, конечно, мне придется уехать. Что мне еще делать в вашей стране, где нет никакого почтения к королевским украшениям?
– Что, никакого результата? Так ничего и не нашли?
– Антуан, когда похищают такие вещи из таких мест, то полиция заведомо бессильна.
– Это что же, международный скандал?
– Боже, при чем здесь народы! Одна организация не выполнила условия контракта по отношению к другой организации. Вот и весь конфликт.
– А ущерб?
– Ущерб очень большой, и его придется компенсировать, но ты, – глаза француженки стали томными, – можешь не беспокоиться. Сделка застрахована, и если экспертная оценка покажет, что безопасность была обеспечена надлежащим образом, то ущерб компенсирует страховая компания. Лично мне все равно, кто будет платить.
Да уж, конечно. Антон усмехнулся про себя, но постарался выглядеть наивным. Если ты, подруга, в этом замешана, то тебе вообще наплевать, кто пострадает от этого похищения.
– Вон, – вытянула руку в сторону пристани Валери. – Поедем кататься по Москве-реке, я так люблю ваши пароходики.
– Москва-реке, – поправил ее Антон.
– Что? Прости, не поняла.
– У нас принято произносить не «по Москве-реке», а «по Москва-реке».
– Да-да, – засмеялась она, – я это заметила. А еще в этом городе свой особенный выговор. Я даже записала себе несколько слов, которые здесь произносят не так, как в других городах. Например, «булошная» вместо «булочная», «дощ» вместо «дождь», а вместо «подожди» говорят «поджжи».
За этой болтовней они сбежали к причалу и поднялись на борт прогулочного пароходика с открытой палубой. Ветер остужал лицо, весело плескалась вода за кормой, и совсем было одолевала иллюзия обычного свидания с женщиной, если бы не воспоминания о некотором количестве трупов и похищенных драгоценностях, являющихся прежде всего ценностями культурными и историческими.
– Какая красота! – восхищенно говорила Валери, расстегнув пуговицу на блузке, отчего грудь стала виднее еще сантиметров на пять. – Как я люблю эту вашу Москву за простор! В Париже, в старом Париже, нет такого. Там узкие улочки и бешеные водители автобусов, которые лавируют, как гандольеры в Венеции. А пригороды Парижа – это уже не Париж. А ваш город всегда остается Москвой, в нем сочетаются несочетаемые эпохи! Не удивляйся, Антуан, эту сложную фразу я выучила заранее.
– Я тебя понимаю, – улыбнулся Антон.
– Даже при твоей профессии ты способен ценить прекрасное? – неожиданно спросила француженка, пронзив его холодным взглядом.
– Не понимаю, – пожал плечами Антон, – как раз писатель и способен ценить прекрасное, потому что он его описывает, он это представляет внутренним взором, ищет это в окружающем мире.
– Да? – Глаза француженки стали насмешливыми. – Ну, пусть будет так. Честно говоря, я плохо представляю себе работу писателя. – Неожиданно она схватила Антона за руку и воскликнула: – Смотри, какой дом, Антуан! Интересное архитектурное решение. Наверняка молодой специалист самовыражался. Давай сойдем здесь на берег!
Они пошли по набережной, потом вышли на параллельные улицы, где постоянно приходилось сталкиваться с другими пешеходами. Валери снова болтала, держа Антона под руку обеими руками и прижавшись к его плечу грудью. Вдруг она остановилась, взяла Антона за подбородок и повернула его лицо в сторону ближайшего дома:
– Зайдем сюда. Тут квартира одна… Там живет мой русский друг, который сейчас уехал во Францию. Он просил навестить ее, проверить… все ли в порядке.
Пока последние слова достигли сознания Антона, Валери уже подводила его к подъезду длинной девятиэтажки. Ее пальчики уверенно набрали код на пульте домофона, потом так же уверенно она свернула в сторону лифта в глубине площадки. Двери лифта призывно распахнулись, и женская рука властно подтолкнула Антона в спину.
Почти одновременно со звуком закрывающихся дверей Валери рывком повернула его к себе лицом и навалилась на него, прижимая спиной к стене. Еще миг, и он утонул в облаке ее светлых призывных глаз, погрузился во влажное небытие ее губ. Поцелуй был долгим, безумно страстным. Антон задыхался от возбуждения, мысли лихорадочно носились в голове. Они то бились о стену сознания и кричали прекратить это безумие, то шарили по стенам, искали пульт с кнопками, на котором, возможно, была и кнопка «стоп»… Но все кончилось мгновенно. Валери стояла в шаге от него, поправляя волосы перед зеркалом, двери кабины разъехались, открывая взору лестничную площадку этажа. Борясь с головокружением, Антон шагнул к выходу, мельком глянув на себя в зеркало. Ужас! Ну и физиономия! Глаза как у буйно помешанного, рот мокрый как у идиота, рубашка распахнута до пупа. Когда она успела ее расстегнуть? Вот стерва умелая!
Два ключа, извлеченные из клатча, быстро открыли дверь, и Антона завели в обширную квартиру-студию. Прихожая, выделенная только керамической плиткой на полу, плавно перетекала в большую комнату, залитую голубоватым солнечным светом, сочившимся через сложную драпировку штор. Левее, чуть приподнятая пандусом, размещалась кухня и столовая. Справа дверь, которая наверняка вела в санузел. Мебель легкая, на высоких ножках. Даже большой диван посреди комнаты, и тот возвышался над полом сантиметров на десять. Такой стиль создавал впечатление легкости интерьера, наполненности воздухом.
– Хочешь выпить? – спросила француженка, сбросив туфли и по-хозяйски расположившись на диване. – Советую красное вино. Оно придает силы и напора мужчинам, а женщин расковывает до состояния первозданной животной природы. Не хочешь?
– Я не очень люблю алкоголь, – ответил Антон, судорожно сглотнув и бегло оглядывая комнату.
Здесь вполне мог прятаться убийца. Нет, спрятаться негде, но ощущение, что это какая-то ловушка, все равно не отпускало.
– Я все-таки принесу нам по бокалу вина… – прошептала Валери и, поднявшись, пошла на кухню.
Антон поспешил за ней. Валерия открыла холодильник, зазвенела бутылками и проворчала:
– Странные вы люди, ну, кто же ставит вина в такой холод?
Эта оброненная фраза навела Антона на мысль, что Валери не единственная, кто пользуется этой квартирой, и ее тут не было те две или три недели, что она находилась в Москве. Странно. Француженка задумчиво осмотрела шкафчики на стене, а потом решительно отправилась в комнату. Мелодично звякнули дверки найденного под телевизором бара. Через несколько секунд она вернулась с бутылкой «Бодегас Осборн» в руках.
– Вот, ничего лучше не нашла. Это, конечно, не настоящий испанский херес, но все-таки. Откроешь?
– Я бы выпил чашечку кофе, – осторожно проговорил Антон, но Валери со стуком положила перед ним на стол штопор с боковыми рычагами. Пришлось сдаваться. – Ну, если ты настаиваешь…
Покрутив в руках штопор, он сел спиной к плите, а женщина стала насыпать в турку кофе. Полированное ведерко для шампанского понравилось ему тем, что отражало почти как зеркало. Он пристроил штопор на горлышко бутылки, потом неуклюже чуть не уронил ее на пол. Получилось почти натурально. Теперь вполне оправданно он может убрать ненужное ведерко на подоконник, чтобы не мешалось и чтобы не свалить еще и его.
Вообще-то это была странная квартира. В ней было все необходимое, на все вкусы и все случаи жизни, и в то же время чувствовалось, что здесь никто не живет постоянно. Выглядела она как гостиничный номер после уборки, когда очередной жилец съезжает. Что это, конспиративная квартира зарубежной разведки? Этого еще не хватало. Может, просто квартира, которой пользуются в этой фирме, а куплена она через подставных лиц российского гражданства? Значит, легко это лицо установить, если только тут не мешанина доверенностей и наследования. И почему Валери так легко эту квартиру ему показала? Фактически она «спалила», как говорят оперативники, одну из явок. Ведь она солгала про своего уехавшего на время во Францию знакомого. Ладно, проверим и это!
За окном стало темнее из-за набежавших на небо туч. Еще минута, и по подоконнику забарабанили крупные капли дождя. Антон налил в подставленные француженкой бокалы на треть вина и, подойдя к окну, выглянул на улицу.
– Что там? – спросила Валери. – Сильный дождь?
– Сейчас пройдет, – не подавая вида, что он вглядывается в отражение на полированном боку ведерка, ответил Антон. – Летние дожди у нас часты и быстро проходят.
Он видел, как за его спиной Валери что-то делала со своим перстнем на пальце левой руки. Это был большой красивый перстень, кажется, старинный, и на него Антон обратил внимание давно. Большой красный овальный камень, высокая оправа с зубчиками наподобие короны, миниатюрные листочки у основания. Сейчас она что-то пыталась с этим камнем сделать… Вот, получилось. И что она делает? Кажется, подносит руку к одному из бокалов и поворачивает ее кольцом вниз… трясет. Теперь смотрит внимательно на бокал, опять что-то делает с кольцом. Все?
– Ну вот и все, – улыбнулся Антон и обернулся, отметив, как быстро Валери схватила один из бокалов. Беглого взгляда было недостаточно, чтобы понять, есть ли осадок в оставшемся на столе бокале или нет. – Дождь прошел, остались только лужи, но и они скоро высохнут.
– Тогда, – женщина подняла свой бокал, – выпьем за то, чтобы грусть на небе проходила так же быстро и на наших лицах… Нет, чтобы она так же проходила, как тучи на небе. Все-таки сложный у вас язык, Антуан. За тебя!
– За тебя, – расплылся Антон в широченной наивной улыбке, поднимая свой бокал.
Пить он не собирался и напряженно ждал, когда же в турке на газовой плите поднимется коричневая пена. Валери поднесла к губам свой бокал и отпила приличную часть. Антон тоже поднес свой бокал ко рту именно в тот момент, когда на плите зашипел убегавший кофе. Она вскрикнула и, поставив бокал, схватила турку, но обожглась. Энергичная фраза по-французски могла означать ругательство. Наконец Валери нашла прихватку и сняла турку, дожидаясь, когда осядет пена.
Времени, в течение которого продолжались все эти манипуляции, Антону хватило, чтобы одним быстрым и плавным движением опустошить свой бокал в цветочный горшок. Когда Валери, держа турку над газом, посмотрела на него, он уже стоял с пустым бокалом в руке.
– Какой аромат? – потянул Антон носом. – Что за кофе?
– Обычный… арабика, – не удержалась Валери от взгляда на донышко его пустого бокала. – Тебе с сахаром?
Она не спешила, и это наводило на мысль, что яд длительного действия. Интересно, какого? Наверняка она будет использовать нечто современное, что не определяется в результате вскрытия. Какие-нибудь стимуляторы, вызывающие сильное повышение артериального давления, кровоизлияние в мозг.
Кофе они пили стоя. Валери у плиты, прислонившись к кухонному столу бедром, он у окна, закрывая спиной тот самый цветочный горшок. Пили молча, и оба явно делали вид, что наслаждаются вкусом кофе, хотя после вина пить кофе не очень приятно. Слишком разные вкусы, разная температура и разный эффект.
Валери допила свою чашку и вдруг заторопилась. Оказывается, она совсем забыла, что ее сегодня ждут на приеме в одной международной фирме по поводу предстоящего контракта в Бельгии. Быстро сняв с пальцев перстни, она сняла с шеи еще и кулон на золотой цепочке и скрылась за дверью, откуда отчетливо раздался щелчок запора.
Антон сел спиной к двери и посмотрел на большой перстень. Так, что тут открывалось? Вода в душе шумит, это хорошо. Вот, кажется, защелка… тут ногтем надо, женским. Кончиком штопора он все-таки умудрился нажать на очень миниатюрный листочек, который на такой же миниатюрной пружинке запирал полость под камнем. Прямо средневековое преступление – отравление ядом из перстня. Не глядя, Антон нашарил в своей поясной сумке маленький полиэтиленовый пакетик, в который высыпал несколько крупинок белого вещества, и плотно защелкнул в пазы края.
Теперь бокал. Он достал из той же сумки кусок липкой ленты, которой обычно пользуются криминалисты. Повертев бокал Валери и глядя на свет сквозь стекло, нашел два вполне четких отпечатка. С одной стороны – двух пальцев, видимо, среднего и безымянного, а с другой – большого. Сняв верхнюю пленку, приложил нижнюю липкой стороной к стакану и провел рукой. Теперь осторожно отсоединить и заклеить опять верхней частью. Все, отпечатки надежно и почти навечно зафиксированы.
Звук льющейся воды прекратился, значит, надо торопиться. Антон достал маленькую плоскую коробочку, а из нее маленькую таблетку радиомаяка черного цвета. Уложив ее в полость под камнем перстня, защелкнул замок, а потом старательно кончиком штопора согнул язычок листка таким образом, чтобы его было уже не открыть без специального инструмента. Все, теперь если и захочет открыть, то помучается.
Валери появилась в нижнем белье. Она прошла, шлепая босыми ногами по полу, к шкафу, где нашелся фен, и скорее для порядка спросила:
– В душ пойти не хочешь? Если нет, тогда быстрее одевайся, а то я тороплюсь.
Пока Антон одевался в коридоре, француженка быстро сполоснула на кухне посуду, надела свои украшения и вышла к двери. Он расплылся в улыбке, показывая, что всячески сожалеет о скором окончании их встречи и даже намерен предложить ее повторение, если дама будет расположена. Дама, кажется, была не особенно расположена к пустой болтовне и нервно притопывала носком туфли.
Они вышли из квартиры и молча спустились на лифте вниз. Уже на улице, у подъезда, Валери наконец подняла на Антона глаза и посмотрела так, как будто прощалась навеки.
– Ну все! Я спешу, так что прощаемся быстро. Я буду занята какое-то время, поэтому найду тебя сама. Пока!
Ни поцелуя, ни прикосновения к руке, просто легкий взмах кисти, поворот, и вот уже, повинуясь ее жесту, останавливается у бордюра желтое такси. Антон невольно подумал, а как бы он сам прощался с женщиной, которую заведомо отравил и которой жить оставалось несколько часов? Пожалуй, и ему было бы не до нежностей.
А такси-то стояло в пятидесяти метрах у тротуара и сразу тронулось с места, когда они появились на улице. Ее ждали, все было оговорено? Надо поскорее сматываться, а то вдруг по плану француженки ему уже должно стать плохо?
Антон вышел к дороге и тоже принялся ловить такси. Потом вспомнил наставления шефа и быстрым шагом двинулся к метро. А вдруг следующее такси по той же договоренности ждало его? Как труповозка, к примеру.
Глава 8
Полковник Жучков остановился возле знакомого дома и вышел из машины. Он долго смотрел на окна, потом закурил и уселся на низкий заборчик газона. Что-то в лице этого крепкого волевого человека было иным. Не нерешительность, не страх, но что-то удерживало его, заставляя выкурить две сигареты подряд.
Наконец он поднялся, машинально отряхнув сзади брюки, и пошел к одному из подъездов. Нажав кнопку домофона, долго ждал, пока ему не ответил бесцветный женский голос:
– Да…
– Вероника, это я, Николай.
– Коля? – В голосе прозвучало не столько удивление, сколько радостное оживление. – Ты?
– Да, я. Вот решил навестить. А то все одна да одна. Пустишь в гости? На чашечку чая?
– Да, конечно, Коля, заходи.
Запикало в механизме, щелкнул замок, и Жучков потянул на себя входную дверь. Он легко взбежал на нужный этаж и подошел к двери квартиры, которая почти сразу открылась перед ним.
Вероника Андреевна Бельшицкая посторонилась, пропуская гостя. Была она в домашнем несвежем халате, с накинутой на плечи шалью. Выглядела женщина почти жалко. Волосы, которые всегда были тщательно уложены, сейчас просто собраны в неаккуратный хвост на затылке, на лице ни следа макияжа, а только следы бессонных ночей и пролитых слез в виде темных кругов под глазами на серой коже.
– Ну как ты? – спросил Жучков, сбрасывая туфли и проходя за женщиной в зал.
– А как я могу быть? – пожала та плечами, усаживаясь на диван и зябко, несмотря на жару, кутаясь в шаль.
Читать бесплатно другие книги:
