Крот против оборотня Зверев Сергей
– Я все понимаю, моя хорошая, – садясь рядом и беря женщину за руку, сказал он. – Тебе тяжело, ты осталась совсем одна. Но с этим надо что-то делать. Тебе надо развеяться, уехать куда-нибудь на время. Невозможно в этой атмосфере и в этой квартире прийти в себя. Гену уже не вернешь, но тебе-то надо жить дальше.
– Да, я понимаю все, Коля, спасибо тебе за заботу. Ты – настоящий друг. Ты был другом и Геннадию, и мне.
– Почему был? – В запале Жучков даже повысил голос. – Почему был, Вероника? Я все тот же Коля, каким и был двадцать с лишним лет назад. Я ведь все помню, я ничего не забыл и все так же отношусь к тебе, как и в те годы. Ты помнишь?
– Коля, не надо, – попросила женщина, и ее лицо скривилось в судорогах, как будто она готова была зарыдать. – Не трави мне душу.
– Миленькая моя, я же просто хочу сказать тебе, что все можно вернуть, что жизнь не кончилась. И Геннадий, знай он все заранее, сам бы одобрил это и сам бы предложил мне не бросать тебя одну.
– Что? Ты о чем, я не понимаю…
– Я хочу быть с тобой, навсегда… Вероника, я все еще люблю тебя, как и в те годы. Ты только скажи, только кивни в ответ, и я все брошу, все отдам тебе.
– Коля, что ты такое говоришь! У тебя ведь семья, жена, сын… Как ты можешь…
– Что семья, если в ней никогда не было любви. А сын… сын поймет, когда вырастет. Я ему обязательно все расскажу, и он поймет. Ведь все мы люди, и у нас есть чувства.
– Не надо, Коля, не говори так…
– Все решено, моя хорошая, все и так решено. Скоро я буду свободен, я… скоро у меня будет все, и ты только кивни, только дай понять, что я тебе нужен. Пусть как опора, пусть пока как друг. Я многое могу для тебя сделать, я могу сделать твою жизнь снова радостной, красивой, я заменю тебе…
Жучков не успел договорить, потому что на ремне настойчиво и раздраженно запиликала мелодия вызова мобильного телефона. Он чертыхнулся, послушал, потом, коротко ответив, убрал телефон и поднялся.
– Прости, Вероника, мне нужно срочно ехать. Прости, если я наговорил чего-то лишнего. Ты потом поймешь, потом подумаешь над моими словами. Только помни, что я есть на свете, я всегда рядом и в любую минуту, любую секунду готов прийти к тебе на помощь… Прости…
Миновав несколько проспектов, машина Жучкова выехала к набережной Москвы-реки и свернула к длинному девятиэтажному дому. Оставив машину возле тротуара, он быстрым шагом, бросив несколько взглядов по сторонам, вошел во двор. На панели домофона он набрал номер и открыл дверь. Через минуту он входил в дверь однокомнатной квартиры-студии. Навстречу ему поднялась из кресла мадам Валери Роба.
– Вы долго ехали, господин полковник, – сухо бросила она.
– У нас недавно началась борьба с незаконно установленными на частных машинах сигнальными приборами, дающими право преимущества на дорогах. Теперь по Москве быстро не проедешь.
– Беда всех мегаполисов! Рассказывайте, как идет расследование?
– Что за спешка? Вы только для этого меня сюда вызвали?
– Есть спешка. Мне срочно нужно предпринимать новые ходы, и я должна знать, в каких условиях предстоит работать. Вы, господин полковник, должны были извещать меня о всех изменениях ежедневно, но уже три дня, как от вас нет вестей. Это плохо.
– Вестей нет, потому что нечего сообщать. Следствие топчется на месте.
– Это тоже вести, и их я должна знать. Значит, доказательств ваша прокуратура так и не получила?
– Никаких. Скоро разгорится неприятный скандал, начнут срывать погоны и скидывать из теплых насиженных кресел.
– Скандал не нужен. Лучше его избежать. Как это сделать?
– Я выразился образно, мадам, – усмехнулся Жучков. – Я имел в виду не скандал в прессе и МИДе, а скандал внутри силовых органов. Это наружу не вытечет. И каковы ваши дальнейшие планы?
– В мои планы входит оформление возврата подделок вместо настоящих изделий по акту. Они не останутся в виде вещественных доказательств в вашей прокуратуре. Вам придется приложить к этому руку. Русские выплатят огромную компенсацию, страховые компании тоже, а экспозиция уйдет в Париж в полном составе.
– Не понял? А в чем тогда ваша выгода?
– В том, что границу пересекут в виде подделок настоящие драгоценности с документами о результатах экспертизы. И деньги, выплаченные российской стороной, уйдут не на те счета, на которые рассчитывает художественный фонд Лувра. Мне нужны и эти деньги, и эти драгоценности. Ради меньшего я и не стала бы ничего начинать.
– Значит, надо настоящие украшения снова вернуть в музей?
– Да, и сделать это нужно срочно. Придется мне искать нового помощника среди научных сотрудников музея, потому что этот ваш парнишка-писатель, как мне кажется, подставлен полицией.
– Почему вы так решили?
– Интуиция. Но это никого больше не будет беспокоить. Я его убрала.
Жучков посмотрел на француженку и покачал головой:
– Если бы я вас не знал так хорошо, то не поверил бы. Такая красивая женщина, и столько трупов позади. Не слишком ли много? И зачем вам понадобилось убирать Бельшицкого? Ведь у него были надежные каналы на таможне, его не надо было уговаривать или покупать, он бы для меня и так все сделал.
– Я как-то услышала фразу, – насмешливо сказала француженка. – Ее произнес один ваш… депутат, который известен тем, что бьется за счастье народа и прослыл, как это, бессребреником. Вообще-то я знаю, что у него приличный бизнес в Чехии и Италии, но оформлено все не на него. Этот господин как-то в кулуарах произнес фразу, предназначенную для ушей приближенных ему людей: «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?»
– И что это значит? – набычился Жучков.
– Он сказал ее своему помощнику, который слишком усердствовал с советами. А еще я знаю, что вы с господином Бельшицким были друзьями только на словах. Вы ведь его ненавидели, полковник? Так зачем же ломать передо мной комедию? Тем более что вы буквально обеими руками ухватились за идею убить его. Вы это сами сделали или наняли киллера?
– Это вас не касается!
– Меня все касается, мой дорогой полковник! Вы получили от меня достаточно для того, чтобы чувствовать подчиненное положение, и намерены получить еще больше. Поэтому спорить со мной не нужно, а нужно меня слушаться как своего патрона. У меня к вам очень большие претензии, Жучков. Вы не выполнили очень важную часть задания: вы не изъяли из квартиры ювелира эскизы.
Полковник хотел что-то сказать, но француженка его перебила, полыхнув холодной сталью серых глаз:
– Это все слова, что их не нашли! Они существуют, я их видела своими глазами. И их нужно найти, потому что любому идиоту-следователю сразу станет понятно, что рисовались они с изделий Лувра. Ищите способ, лезьте туда ночью сами, но найдите! Проявите сообразительность. Наверняка листки случайно попали в какую-то книгу или какой-то альбом по ювелирному искусству.
Со всеми предосторожностями полковник Борисов поднялся по лестнице соседнего подъезда и отпер ключом дверь. Это была та самая квартира, из которой в капитальной стене имелся проход в квартиру Антона. Григорий Максимович очень беспокоился, что за Антоном может вестись самая настоящая и квалифицированная слежка. Слишком близко он подошел к цели. А если француженка уже знает, что отравление не удалось?
Антон стоял и держал открытой дверцу шкафа. Он улыбался во весь рот, что Борисову совсем не понравилось. Ситуация почти критическая и готова выйти из-под контроля. Вроде опытный, хотя и молодой, оперативник, а порой ведет себя как мальчишка. Хотя если разобраться, то с начала операции Антон ни разу не ошибся. Ни в поступках, ни в рассуждениях и логических построениях. Чем старше становишься, тем больше хочется все делать самому, не доверяя молодежи, а сам-то каким был в годы этого Антона?
– Здравствуйте, Григорий Максимович, – протянул Копаев руку выбравшемуся из шкафа полковнику. – Вы очень вовремя. У меня для вас столько сюрпризов, только чур не ругать. Победителей не судят, так ведь?
– Что ты еще отмочил? – нахмурился Борисов.
Антон молча подошел к столу, где лежал его ноутбук. На экране виднелась схема Москвы, по одной из улиц ползла красная точка. Радиомаяк!
– Кто это?
– Это, товарищ полковник, мадам Валери Роба.
Признание заставило Борисова нахмуриться еще больше. Без санкции своего шефа Антон пошел-таки на необдуманный шаг. А ведь дамочка очень и очень опытная в этих вопросах. Наверняка и сама не раз в своей бурной жизни пользовалась такими штучками. Пойми она, что за ней следят с помощью технических средств, и всё – операцию можно сворачивать.
– Куда ты ей засунул «жучок»? – сухо процедил сквозь зубы разозленный полковник. – В трусы?
– Была такая возможность, – признался Антон, скромно потупив взор, – честно признаюсь. Но все гораздо интереснее. Сегодня я имел с мадам встречу. Как я и предполагал, она доказала, что в самом деле подозревает во мне работника полиции, подставленного ей под видом писателя. Фактически сразу после нашей встречи на улице она сделала попытку прощупать меня, но потом приняла решение убрать. Вот здесь, – Антон показал авторучкой на схему, – на набережной есть дом, в котором у нее или у них имеется конспиративная квартира.
– Почему конспиративная?
– Характерные признаки нежилого помещения, в котором есть все самое необходимое на все случаи жизни и, главное, на различные вкусы и потребности.
– Уж не шпионаж ли ты подозреваешь?
– Вряд ли, Григорий Максимович. Скорее, это преступное сообщество, имеющее такие квартиры во многих столицах Европы. Я думаю, что Интерпол разберется. В этой квартире она подсыпала мне в бокал с вином некий состав, который хранился в ее перстне, под камнем. Вот вам пакетик, в который я успел собрать несколько крупинок этого вещества. Пусть ребята в лаборатории посмотрят, что это такое.
Борисов покачал головой, но воздержался от комментариев. Он поднял пакетик и посмотрел на свет.
– В эту самую полость под камнем я и вставил «жучок». Правда, пришлось потом сломать замок, так что без специальной мастерской она теперь свой тайник в перстне не откроет. Да и смысл? Он ей понадобится, наверное, на родине, чтобы пополнить запасы своего тайного оружия. А вот это, – Антон взял со стола две пленки с отпечатками, – ее пальчики, которые Валери оставила на своем бокале.
– Ты очень сильно рисковал, – хлопнул по столу широкой ладонью Борисов. – Молодец, хорошо сработал, но теперь ты вне игры. Сам понимаешь…
– Подождите, Григорий Максимович, – рассмеялся Антон, – это еще не все сюрпризы. «Жучок», который я ей вставил в перстень, с микрофоном, а запись ведется автоматически. Хотите послушать диалог, состоявшийся полчаса назад в той же самой квартире, где отравили меня? Да-да, она выпроводила меня умирать, отъехала на такси, сделал крюк и снова вернулась, чтобы встретиться там со своим помощником из наших соотечественников.
Картинка с экрана исчезла, а появилась заставка программы воспроизведения звуковой дорожки. Антон провел «мышкой», нажал «иконку» «воспроизвести». Из приставных динамиков раздались голоса. Когда француженка несколько раз назвала собеседника господином полковником, Борисов поморщился и покусал губы. Но когда он услышал фамилию, то от избытка чувств так грохнул кулаком по подлокотнику кресла, что Антон испугался за мебель.
– Жучков! Вот, значит, как! – прорычал Борисов. – Мать… Вот кто приложил руку к гибели Бельшицкого…
– Квартира Чебыша, – напомнил Антон.
– Это без разговоров, – кивнул полковник. – Через час там будет наблюдение, а ночью выставлю засаду. Неужели она и старика-ювелира отравила? Ладно, гадать не будем.
– Мне кажется, Григорий Максимович, что нужно помешать преступникам поменять поддельные изделия на настоящие.
– Ой, не дура она, ой, не дура. Спугнем ведь! – Борисов вскочил на ноги и заходил по комнате. – Ладно, посоветуюсь со следователем и с МУРом.
– Нет, я не то предлагаю, – снова заговорил Антон. – Нужно не воспрепятствовать, а просто создать условия, которые будут им мешать. У нас ведь есть возможность взять инициативу в свои руки, оказаться на шаг впереди. Они будут торопиться, начнут пороть горячку, делать ошибки. Им и так придется без подготовки искать запасной канал на таможне, в музее.
– Кстати, насчет музея, – остановился Борисов. – А на кого она там прицеливается из научных сотрудников? Мне не понравились ее намеки. И не верится мне, что с гибелью профессора Богомолова у нее не осталось вариантов.
– Вы на кого намекаете?
– На твою Славину я намекаю! Не делай вид, что не понял.
– Славина вне подозрений, – покачал Антон головой. – Она никогда не пойдет на преступление.
– Тогда не проморгай того сотрудника музея, кто на это пойдет.
– Вы меня не выводите из операции? – обрадовался Антон.
– Куда ж мы без тебя в музее, – развел Борисов руками. – Ты там как петух в курятнике…
– Григорий Максимович! – стиснув зубы, нахмурился Антон.
Борисов вздохнул, посмотрел на молодого оперативника, потом подошел и положил руку на плечо:
– Ладно, извини. Если шутка повторяется слишком часто, она перестает быть смешной. Больше не буду на эту тему. Только смотри в оба. В музей и из музея! Никаких прогулок по городу, никаких кафе, набережных, пароходиков и театров. За тобой я пущу свою «наружку». Если что, они прикроют. Если понадобится им с тобой вступить в контакт, то запомни обоюдный пароль: «код три шестерки».
– Сатанинское число.
– Ничего. У нас дьявол в юбке по улицам бегает, поэтому самое в тему.
После ухода шефа Антон до самого вечера следил за перемещением сигнала «маяка» на экране. Из записанных разговоров интереса не вызвал ни один, правда, если Валери не разговаривала с кем-то только им известным кодом.
А в одиннадцать часов в здании гостиницы на Краснопресненской набережной сигнал «маяка» с экрана исчез. Антон тут же позвонил Борисову и сообщил об изменениях. Тот выслушал молча и велел ждать. Через три часа раздался телефонный звонок.
– Значит, так, Антон, – усталым голосом заговорил Борисов. – Я посылал туда парней. Ситуация следующая. Мадам Роба вернулась в гостиницу около половины одиннадцатого. В половине двенадцатого она позвонила портье и потребовала срочно принять у нее номер, потому что ей приспичило съехать. Судя по всему, она за этот час успела принять душ. Не исключено, что в перстень просто попала вода и электроника замкнула.
– Хуже, если она все же вскрыла перстень, нашла «жучок» и теперь смылась из-под нашего наблюдения. Оно, кстати, было за ней?
– По своим каким-то соображениям следователь и оперативники были категорически против «наружки».
– Значит, она скрылась, – вздохнул Антон. – Может, она уедет на свою конспиративную квартиру?
– А вот на этот счет у меня никаких договоренностей со следователем не было, – рассмеялся Борисов, – так что это предусмотрено. Еще мотай себе на ус информацию. Жучков носится по городу на машине и постоянно кому-то названивает по мобильнику. Кажется, он заметался. Дальше! Отпечаток неизвестного в квартире Чебыша идентифицирован с отпечатками француженки. Это ее пальчик там остался, она там бывала раньше. Возможно, что в момент смерти ювелира.
– Это если считать, что его убили, – возразил Антон. – Только я думаю, что в этом случае она бы там без перчаточек ничего не трогала и могла бы сама свои эскизы изъять. Похоже на то, что она была там при жизни хозяина квартиры, а при нем в перчатках ходить было неудобно. Так что доказательств ее причастности к смерти Чебыша как не было, так и нет. Хоть загадку отпечатка раскрыли.
– А зачем она у него бывала? Тебе-то она наврала, что хотела посетить квартиру, ощутить атмосферу мастерской великого ювелира. Получается, что они и так встречались достаточно. Боюсь, Антон, что она у него была затем, чтобы забрать подделки изделий из коллекции Лувра. Все-таки это его работа, эксперты уверены больше, чем на пятьдесят процентов, что это его рука.
– Жаль старика. Хочется верить, что его обманули, ввели в заблуждение относительно этого заказа. Григорий Максимович, мне придется навестить Славину и как-то ненавязчиво предупредить ее о том, что возможна новая подмена.
– Антон, убедительно прошу тебя не делать этого открыто. Любыми намеками, враньем, хоть ключи выкради, но прямо не говори. Если хочешь, то это приказ.
– Все-таки вы ей не верите, – укоризненно покачал головой Антон. – Ладно, подчиняюсь. Есть, не говорить ничего прямо.
Под утро Антону не спалось. Он проснулся часов в пять, когда в Измайловском парке начали свой гомон и пересвист птицы. Сначала лежал с закрытыми глазами, потом долго ворочался, пытаясь найти удобное положение и снова заснуть. Но мысли упорно крутились в голове и не давали задремать. В шесть он решительно отбросил одеяло и спустил ноги с дивана.
Первое, что сделал, – это включил ноутбук и проверил, а не появился по какой-то чудесной причине на экране навигатора сигнал «маяка». Может, подсохла схема, может, от сотрясения он выключился и так же от сотрясения включился. Экран был пуст… как и желудок.
Это обстоятельство напомнило, что вчера Антон не обедал и не ужинал. Обругав себя, он выскочил на середину комнаты и минут двадцать делал энергичную зарядку. Потом контрастный душ, потом чашка кофе. И потом наконец завтрак в виде каши быстрого приготовления с клубникой.
В семь Антон уже выскочил из дома. Он намеревался со всяческими предосторожностями добраться к восьми к Пушкинскому музею, но вспомнил, что Борисов установил за ним наблюдение. Значит, предосторожности только навредят. Непривычное состояние, когда не нужно проверяться, не нужно аккуратно уходить от возможного наблюдения. Антон поймал «частника» и назвал адрес на Кутузовском. Десять минут он ехал на заднем сиденье, поглядывая назад, потом приложил к уху трубку телефона, делая вид, что ему звонят, а после «разговора» попросил водителя отвезти его к Пушкинскому музею и высадить на углу Пречистенского и Староконюшенного переулков. Не оглядываясь, он двинулся в глубь квартала, надеясь выйди к музею. На часах пять минут девятого, и спешить было некуда. Рабочий день у Анны начинался в девять, значит, можно побродить и неторопливо обдумать, как с ней построить общение. Ему нужно было убедиться, что ни Валери, ни кто-то из ее помощников не предлагал Славиной сделку. Ему нужно было настроить Анну таким образом, чтобы она сама задумалась о возможности вторичной подмены экспонатов и о том, через кого это преступникам удобнее сделать. А еще было очень желательно не выдавать Анне своего отношения к работе полиции.
– Здорово, Антоха, – раздался знакомый голос.
Антон еще не поднял головы на звук, но уже перебрал в голове возможные варианты. Голос принадлежал Марку. Теперь можно поднять голову, сбавить скорость и равнодушно посмотреть на бритоголового. Тот стоял, засунув одну руку в карман брюк, а второй стряхивал пепел с сигареты. Лицо у бандита спокойное и даже как будто радостное. Выследили? Откуда, как? Ждали, что он появится возле музея? Это скорее, это наверняка. Значит, Антон срочно нужен, значит, что-то у них назрело.
– Здорово, – кивнул он и, подойдя почти вплотную, остановился, глядя выжидающе.
– Не торопишься? – расплылся в улыбке Марк и отбросил сигарету.
Антон не стал провожать взглядом окурок, зная по опыту, что такой вот бросок очень часто служит отвлекающим фактором для неожиданно наносимого удара. Человек чаще всего машинально провожает окурок взглядом, и хоть на секунду, а отвлекается.
– Что хотел? – спросил он, глядя Марку в глаза с сонным выражением.
– Ты, это – зла на меня не держи. Если хочешь, я здесь и сейчас извинюсь перед тобой, хочешь, при пацанах. Велено было, вот я и… короче, ничего личного.
– И всё? Ну как скажешь. Я не особенно и зол на тебя. Тебе велели, ты сделал.
– Ну вот, понимаешь же! – откровенно обрадовался Марк. – А то я уж не знал, как и подойти к тебе. Знаешь, Антоха, не люблю я этого, ну, когда не знаешь, чего ждать от человека за своей спиной. Люблю, когда там друг. Или хотя бы не враг.
– А что это ты про спину начал? Чешется, что ли? Это не от меня, я с тобой дел не имел и иметь не подписывался.
– Понятное дело, – охотно закивал Марк. – Только я к тебе с поручением. Слепень хочет повидаться.
– А что сам не явился? Я вроде к нему в гладиаторы не нанимался.
– Ты, Антоха, так не говори. Ты все время сам по себе был, ты наших понятий не знаешь. Но, видишь, судьба свела. Да и сам ты каналы искал, помнишь, как на меня вышел? Так что, ты уж давай в нашем монастыре по нашему уставу. Слепень – человек уважаемый, авторитетный, он ни к кому не ходит, все к нему ходят. Поехали, а?
– Надолго? – с максимальным равнодушием спросил Антон. – Я, вообще-то, искал, где пожрать, да человечка мне одного надо разыскать. Ты со Слепнем в мои сегодняшние планы не вписывался.
– Десять минут туда, кстати, там и пожрешь, – оживился Марк. – А уж со Слепнем сам смотри. Он базарил, что у него к тебе дело «да-да, нет-нет». Так что, если интерес будет, то и базар будет. Ну?
– Ты на машине?
Марк кивнул в сторону, и Антон увидел серую потрепанную запыленную «десятку» с тонированными стеклами. За рулем улыбался и махал ладошкой еще один старый знакомый – тот самый «шестерка» из бара, которого Антон два раза побил. Он представился кликухой Шлепок, но Антон его перекрестил в Упыря.
Он не стал оглядываться по сторонам, полагая, что люди Борисова засекли беседу, засекут и машину с маршрутом. Марк подбежал и цыкнул на Шлепка, чтобы свалил из-за руля назад. Шлепок сразу завелся болтовней на заднем сиденье, то и дело осторожно трогая Антона за плечо. Создавалось ощущение, что он до ужаса рад видеть Антона, или всячески демонстрирует ему свое расположение и необидчивость. Может, Антона хотят возвысить и Шлепок пронюхал об этом? Например, предложит сейчас Слепень Антону «бригадирство» какое-нибудь.
Марк выводил машину из дворов и спокойно улыбался болтовне. Он даже в зеркало заднего вида не посматривал. И тут Антона что-то кольнуло в спину пониже лопатки. Первая мысль была, что это пружина в сиденье. Потом он испугался, вспомнив, что никаких острых пружин там нет. Там иная система… На то, чтобы отодвинуться от спинки сиденья, даже на то, чтобы посмотреть на Марка, задать вопрос, сил вдруг не оказалось. Антон не чувствовал тела, оно куда-то делось, а потом и он полетел в серое мутное пространство. Голова закружилась, внутри стало дурно, звенящая ватная мгла окутала его. И он потерял сознание.
Глава 9
Сознание вернулось почти мгновенно. Антону почему-то вспомнилось, как это обычно описывается в книгах, – оно возвращается постепенно, начинают работать и воспринимать окружающий мир органы чувств. Наверное, его нервы напряжены до предела, вот они и активизировали весь организм. У него все всплыло разом: и боль, и память.
Укол в спину он помнил. Значит, его выследили для чего-то, значит, что-то изменилось, и уголовники активизировались. А он и понятия не имеет, в каких они отношениях с похитителями драгоценностей из музея и есть ли между ними отношения. Наружное наблюдение Борисова похищение наверняка зафиксировало, и помощь придет. Рано или поздно… Нет, об этом думать запрещено. Черт, подташнивает от наркотика, и конечности затекли… и спина. На чем это он лежит и где?
Антон с трудом разлепил веки и пошевелил плечами. Картина безрадостная и не особенно перспективная. Какой-то пыльный вонючий подвал, высокие стены красного кирпича, сводчатые потолки и много деревянного хлама. Похоже на винный подвал или старинный купеческий лабаз. Где тут в Москве или под Москвой остались такие бесхозные здания? Неизвестно! Сколько его везли? Тоже неизвестно. Руки и ноги могли затечь от веревок и за тридцать минут.
Антон посмотрел на то, чем он связан. В магазин специально заезжали? В спортивный? Веревки похожи на альпинистские капроновые лини. И ведь не поленились связать в полный рост, как кокон. Боятся? Конечно, в парке тогда вечером он накостылял им прилично. Марк обиделся, и это его личная инициатива? Тоже вариант.
Веревки не порвать, бесполезно даже пробовать. Перетереть бы их обо что-нибудь, но для этого нужен угол кирпичной кладки, кусок ржавой железяки, торчащей из земли или из стены, кусок стекла, факел какой-нибудь, но это уже из области исторических фильмов.
Антон непроизвольно повел головой по сторонам в поисках прикованного к стене скелета, и тут же обругал себя за это. Спокойно, десантник, спокойно. Тебя учили выдержке и хладнокровию, ты себя всю жизнь готовил к борьбе, не исключая и такие вот эксцессы. Ты! Суперкоп! Борись! Ты объявил войну всем, вот и сражайся до конца!
Эти мысли привели в порядок чувства и нервы. Зубы сами стиснулись, а взгляд перестал метаться по стенам, а стал планомерно обследовать все пространство вокруг в поисках чего-то полезного для освобождения от пут. Одновременно Антон стал энергично шевелить руками и ногами, напрягать и расслаблять мышцы тела, насколько позволяли веревки. Кровообращение нужно восстанавливать, иначе его боеспособность будет минимальная.
Где-то совсем рядом заскрипело. Антон повернул голову и теперь в полоске яркого света увидел чуть поодаль ступени, ведущие в нишу. Наверное, это выход из подвала, а наверху дверь. Судя по звуку и потоку света, там ступенек штук пять или шесть. Полуподвал. Если бы были окна, они находились бы на уровне лица стоящего взрослого человека, а снаружи на уровне ступней. Значит, до свободы всего ничего – полуметровый слой кирпичной кладки вековой давности. Но это не образ ветхости, это образ былого качества строительства, которому и взрывы не опасны.
Входящего человека Антон узнал уже по ногам, когда тот сделал еще только первый шаг со ступени на пыльный сухой пол подвала. Марк! Разумеется, сейчас он все и изложит, сейчас все прояснится. Это хорошо, потому что нет ничего хуже неизвестности. Ну, и Шлепок тут, вон носом своим, острым, как у крысы, крутит. А эти двое? Двоих парней, спустившихся следом и вставших по сторонам лестницы, Антон разглядел, и они показались ему тоже знакомыми. Одного он точно видел в баре в тот день, когда случилась драка, а второй, кажется, был в числе напавших на Антона в темном парке. Точно, тот, у которого была в руках бейсбольная бита. А он рыжий! Интересно, рыжие злыми не бывают, а он агрессивный. Может, детство тяжелое было?
– Очухался, Антоха? – широко улыбнулся Марк, насколько позволяли подживающие болячки на губах. – Отлично, а то я думал, что тебя водой обливать придется или снова укол делать.
Бритоголовый присел рядом на корточки и похлопал Антона по груди, проверяя прочность вязки.
– А воды тут взять негде. И дури для твоего возбуждения взять негде. Ехать искать… неохота. Может, так поговорим, а?
– «Так» мы могли поговорить и на улице, – ответил Антон, – без этих дешевых фокусов.
– Не могли, Антоха, не могли, – уверенно заявил Марк. – Больно уж ты здорово конечностями машешь, мне вон морду тогда разбил.
– Так я из-за этого тут? – изобразил догадку Антон. – Вот уж не знал, что ты до такой степени обидчивый и мелколживый. Ты же не так давно уверял меня, что ничего личного, что все забыто. Врал, что ли? А, Марк?
– Опять скажу, – расхохотался бритоголовый, – ничего личного. А врать мне положено. Мне за это «бабло» платят. И не хилое «бабло». За такие суммы я не только врать, я на одной ножке скакать буду. Тут, Антоха, дело посерьезнее, большие претензии к тебе есть.
– А мы их не урегулировали? Кажется, на «стрелку» мы ездили, разбирались. Слепень нас помирил и развел. Ты, никак, ослушался его? Храбрый ты, Марк.
– Ой, я уже штаны намочил, – снова заржал Марк и оглянулся на своих помощников. Шлепок, который стоял за его спиной и ковырял в носу, послушно и с готовностью захихикал. Парни у стены скупо улыбнулись и переглянулись. – А если мне Слепень приказал тебя упаковать и побазарить кое о чем? Тогда что ты запоешь?
– Я не певец, у меня и слуха-то нет, – попытался пожать плечами Антон. – Рыло кому-нибудь начистить – это пожалуйста. Развяжи, и я тебе докажу, что умею лучше всего.
– А вот хренушки тебе по всей морде, – вдруг стал серьезным Марк и поднялся во весь рост. – Сначала ты ответишь на вопросы, а потом решим, что с тобой делать. То ли так тебя в бетон закатать, то ли гантели в штаны тебе засунуть – и в реку.
Интересная информация. Значит, рядом есть река? И почему гантели, а не, скажем, кирпич? Рядом спортзал, тренажерный зал? Да, это ничего не дает, потому что таких мест может быть тысячи.
– Итак, Антоха. Вопрос первый и самый важный: ты из «уголовки» к нам заслан? Ответишь честно, и все закончится легко и быстро. Не ответишь, и в твоей жизни начнутся самые тяжелые минуты. А может, и часы. Это смотря, насколько у тебя здоровья хватит.
– Ты больной? – огрызнулся Антон. – Твои пацаны видели, как я в ломбард лазил. Кстати, по твоей же наводке.
– Большое дело, – скривился бритоголовый. – Лазил, вылазил. «Ночники» прилетели как раз в тот момент, когда ты успел ноги унести. Очень похоже, что они не торопились, а давали тебе время смыться.
– Слышь, Марк. – Антон придал своему голосу максимум стали и злости. – Ты человек понятий, ты понимаешь, что за базар придется отвечать. Такие обвинения просто так не бросают, ты фактуру давай, а не порожняк гони!
– Перебьешся, – спокойно ответил бритоголовый. – Под своего косишь? Ты, сука, на вопрос отвечай, а мне на тебя… даже стараться не буду. – Он вдруг с огромным наслаждением ударил Антона носком ботинка в бедро.
Антон в последний момент успел чуть отстраниться, смягчая удар, но боль все равно была страшной. Бритоголовый знал, как и куда бить.
– Ты полицай или не полицай?
Новый удар под ребра не совсем достиг цели, потому что спасла рука, частично принявшая на себя всю силу пинка. Антон изогнулся, но сдержал стон. Онемелость уже значительно прошла во всех мышцах, и теперь он сумел оттолкнуться спиной от пола и двумя ногами ударить Марка в колени.
Реакции у бритоголового оказалось достаточно, чтобы увернуться, а может, к Антону еще не вернулись силы. Двое подручных, торчавших у стены, метнулись к нему, и он оказался прижатым к полу сильными руками. Сгоряча ему захотелось плюнуть или цапнуть Марка, который был ближе всех к его голове, зубами за руку. Но это было бы совсем недостойно.
Марк навалился коленом Антону на грудь, вдавливая диафрагму в позвоночник. Кулак взлетел и врезался в подбородок. Убрать голову было некуда, и Антон сильно ударился затылком об пол. Рот мгновенно наполнился кровью, а Марк бил снова и снова. Голова Антона моталась, но он старательно держал ее прижатой к полу, чтобы не разбить себе еще и затылок. Удар, удар, удар. Кожу на подбородке саднило, в голове звенело, зрение сбилось, и теперь перед глазами все двоилось. Потом Марк неожиданно убрал колено и всем своим весом нанес удар в солнечное сплетение. Антон изогнулся и стал хватать ртом воздух.
– Дошло, сука, чего от тебя хотят? – заорал откуда-то сверху Марк. – Кто тебя прислал, кто прислал, кто прислал?
С каждым вопросом нога врезалась Антону в бок, и только один раз он смог смягчить удар. От боли, от волны бешенства, которая исходила от Марка, Антон стал сам переполняться ненавистью. Если бы бандит бил его лениво, равнодушно, от нечего делать, то неизвестно, что бы из этого получилось, но ненависть передалась, ударила как молния. Внутри у Антона всколыхнулось все: от страшной и нелепой смерти матери, от гибели ее убийцы до сегодняшнего дня. Через все его операции, через все лица полицейских, кто подло, гнусно презрел свой долг, присягу, кто сам стал бандитом.
В голове ударили набатом слова ротного командира, который вбивал и вбивал в головы своих солдат-десантников слова, что «никто, кроме нас», что «ВДВ – Возможно Двести Вариантов, и все надо учесть». Закалка бойца спецназа ВДВ, подкрепленная ненавистью к преступникам, взяла свое. Он собрал в кулак тренированную волю, сконцентрировался на своей ненависти, замкнул ее в своей голове в тугой комок. Удары продолжали сыпаться на него, но напряженное, как бетонная плита, тело уже почти не чувствовало боли.
Осатаневший Марк изрыгнул матерное ругательство, выхватил из кармана зажигалку и присел рядом с Антоном на корточки. Схватив его за волосы, рванул голову к себе и с брызгами слюны из вонючего рта заорал:
– Я тебя, суку, живьем сожгу, по частям жарить буду! Говори, падла!
Он еще раз рванул пленника за волосы и поднес зажженную зажигалку к его подбородку. Кожа мгновенно покраснела и сморщилась, в воздухе запахло паленым. Но Антон, ослепленный ненавистью, почти не чувствовал боли от ожога. Она была где-то там, внутри, как раскаленная плазма, она заполняла его всего и рвалась наружу с яростным дыханием, через выпученные безумной ненавистью глаза.
Марк держал огонь у подбородка Антона несколько секунд и смотрел в его глаза. Вдруг он отшатнулся и выронил зажигалку. Животный ужас охватил его, как будто перед ним был не человек, а страшное неизвестное животное, возможно, неземного происхождения. Этот странный, непостижимый, светловолосый парень не чувствовал боли, не боялся. Он лежал связанный, избитый, но он был сильнее Марка с его подручными, он был выше, он давил на психику, пугал.
– Дьявол! – непроизвольно вырвалось у бритоголового.
Он попятился спиной к двери, машинально и нелепо вытирая лоб и не сводя глаз с Антона, с его страшного, перекошенного ненавистью лица.
– Кол в тебя осиновый забивать… пули серебряные… – пробормотал Марк и выскочил из подвала.
За ним испуганно выскочил бледный как полотно Шлепок. Парни, помогавшие Марку, пятились, как будто боялись повернуться к Антону спиной. Наконец заскрипели ржавые петли, захлопнулась дверь, и в подвале воцарилась ватная тишина.
Антон обессиленно уронил на пол голову, почувствовав боль в затылке. Все-таки разбил я его, подумал он с сожалением. Но вскоре боль в затылке забылась, потому что во всем теле стала просыпаться и заполнять его тупая, ноющая боль, а подбородок нестерпимо горел живым огнем, и хотелось заорать от этой боли. Антон стиснул зубы, закрыл глаза и стал представлять лицо мамы. Он попытался говорить с ней, успокаивать ее, убеждать, что скоро приедут оперативники Борисова и вытащат его из этого подвала. Ничего страшного, ему даже не больно. А потом он стал вслух рассказывать, как они могли бы здорово съездить на море, как и собирались когда-то. Какая, к черту, боль? Эти пинки и ожоги – боль? А вы видели свою маму в гробу? Нет, не старушку, которая угасала от непосильной тяжести лет и болезней, а молодую красивую женщину, которая так любила жить, у которой было столько совместных планов с подрастающим сынишкой! Не видели? А он видел. Вот она где – боль, вот где нестерпимое жжение адского пламени, вот где отчаяние и страх. Он всех зубами порвет на мелкие клочки! Жизнь положит на то, чтобы их всех достать, одного за другим, чтобы вычистить эту землю от мерзости, гнили, гадости…
Ненависть придавала сил, она помогла отогнать головокружение и вернуть ясность зрения. Извиваясь ужом, Антон подполз-таки к стене и умудрился сесть, прижавшись спиной к кирпичам. Ничего, думал он, «наружка» зафиксировала мое похищение, ничего – продержимся. Не родился такой упырь, который меня сломает. Надорветесь, кровавым дерьмом изойдете!
Постепенно навалилась усталость, глаза стали закрываться. Боль во всем теле и обожженном подбородке притупилась, стала ощущаться как какое-то общее давление, как общий ушиб. Голова стала тяжелой и потянула куда-то вниз. Сознание пыталось ногтями царапаться, но удержаться наверху, а мозг подсказывал, что нельзя ему поддаваться, что нервная система, психика неимоверно устали, что им нужна передышка, иначе здравый смысл пострадает. Проваливаясь в беспамятство, Антон ощутил, что падает головой во что-то мягкое, оцарапав спину о кирпич. Но это была такая мелочь…
Сколько он был без сознания, Антон не знал. Все так же откуда-то сверху еле пробивался через какие-то щели солнечный свет. Нельзя было даже определить, на сколько сместилось солнце. Когда его посадили в машину, было начало девятого утра. Ехать могли час, час он мог валяться тут до допроса, отходя от укола. Еще час или два сейчас, после допроса. Итого около четырнадцати часов? Долгонько Борисов едет со своими орлами. Сколько же еще держаться?
Потом Антон подумал о том, что же его вывело из состояния обморока. В критической ситуации все рефлексы заработали с новой силой, значит, где-то на подкорке сработал сигнал, который и привел его в чувство. Догадка оказалась правильной, потому что через несколько секунд снова заскрипели ржавые петли двери, послышались какой-то шум, женские вскрикивания, ругань. Потом свет заслонили чьи-то фигуры, а потом случилось то, чего Антон совсем не ждал. Все оказалось очень и очень плохо.
Первым на свет перед Антоном вышел Слепень. Сутулый, с ласковой миной на морщинистом лице, он выглядел бы совсем добрым дедушкой, если бы не виднелись из-под рубашки наколки на его руках и груди. Сплошной синий узор, рассказывающий о его видении мира, его отношении к нему, о его философии, личном статусе, воровской карьере, отбытых сроках и тому подобном.
– Вот, Антошенька, – проговорил Слепень, сокрушенно крутя головой, – так вышло, что выхода у тебя теперь и нет совсем. Давай-те, ребятки, ее сюда.
Антон сморщился, поняв все. Очень не хотелось выдавать лицом свои чувства, но они были сильнее его. В подвал втолкнули Анну Славину. Была она босиком, черная юбка была грязной, как будто женщину тащили по земле, половина пуговиц на блузке была оторвана и почти оторван один рукав. Антон видел исцарапанную кожу, бежевый лифчик и заплаканное лицо несчастной жертвы. И даже волосы на ее голове торчали так, словно за них ее тащили. А может, так и было, потому что Анна обессиленно рухнула на колени, оперевшись о пол руками.
– Вот, – не глядя на нее, качнул Слепень головой, – привезли мы ее тебе, чтобы ты свой выбор сделал. Жалко бабу, а что делать, ведь на кону много чего стоит. Ты заруби себе на носу, Антошенька, что, если ты на наши вопросы отвечать не будешь, мы ведь ее, голубушку, на твоих глазах на куски резать начнем. Ты сможешь такое зрелище выдержать? Я вот не смогу, уйду сразу. А тебе придется глядеть… И ты ведь все расскажешь, мил-человек, все до последнего словечка, а только ее-то уже не спасешь, куда ж она с отрезанными руками, ногами… может, и грудями…
Анна отшатнулась от него и упала на пол. Ее живо подняли и подтащили, волоча по полу ногами, прямо к Антону.
– Вот-вот, – покивал Слепень, – помилуйтесь немного тут… на прощание. А чуток попозже мы и начнем. Так-то вот…
Он вышел первым, кряхтя и покашливая, за ним, одарив Антона недобрыми взглядами, вышли Марк и все те же двое его помощников. Анна подползла на боку к стене и поджала под себя ноги в рваных колготках, как будто к ним подбиралась вода или змеи. Дверь грохнула наверху с такой силой, что в полу отдалось колебаниями почвы, как при землетрясении. Она вздрогнула, зажала уши руками и с ужасом посмотрела на Антона.
– Аня, все нормально, – улыбнулся он. – Успокойся.
– Все норма-ально? – чуть ли не прошипела Славина. – Они же меня как скотину в машину заталкивали, они меня били, понимаешь… Кто они такие, как они смеют, кто им право дал! А ты? Ты почему… Что вообще происходит, Антон?
– Это бандиты, Аня, уголовники. А их главарь – известный уголовный авторитет по кличке Слепень.
– Мне от этих признаний должно стать легче, да?
– Нет, просто я хочу сказать, что это люди из крови и плоти, а не пришельцы из космоса. И с ними вполне можно бороться обычным людям. Мне, например.
– Ты смеешься надо мной? Ты избит, ты связан, как мешок, мы в каком-то дурацком подвале, и ни одна душенька не знает, что с нами!
Анна говорила, уже переходя на истерические нотки, и пора было ее останавливать, иначе она впадет в транс, и оттуда ее вывести без медикаментов будет невозможно. От страха с неподготовленными людьми часто случаются страшные вещи. Иногда необратимые.
– Тихо! – крикнул Антон и, чтобы не пугать ее, сделал вид, что прислушивается.
Она в самом деле замолчала на полуслове и стала озираться по сторонам.
– Аня, – позвал Антон, – давай-ка, помоги мне.
– Как?
– Помоги мне сесть и найди за спиной конец веревки, которой я связан. Попытайся ее развязать.
Он стал сгибать ноги и поворачиваться на бок, когда Анна придвинулась ближе к нему и стала помогать ему принять горизонтальное положение. Тело болело страшно, а от неосторожных прикосновений Анны боль буквально пронизывала Антона. Он шипел, но терпел.
Наконец ему удалось сесть и протянуть Анне стянутые за спиной руки. Только бы развязаться, а там поиграем в другие игры. Или уже по другим правилам. Анна колупалась за его спиной, всхлипывала, теребя узлы пальцами, а иногда приникая к ним и зубами.
– Ну что, – торопил ее Антон, – не получается? Давай по-другому, Аня, подожди!
– Я сейчас, – снова всхлипнула она за спиной, – я смогу, правда, просто я ноготь сломала…
– Не надо, Ана, подожди! Сними с меня левый ботинок…
– Зачем?
– Там под стелькой супинатор. Это такая железочка изогнутая, которая позволяет обуви держать форму. Только у меня он вынимается и заточен как скальпель. Сними, достань и разрежь веревку.
С явным недоумением на лице Анна нерешительно стала стаскивать с Антона ботинок, потом сунула руку внутрь, задрала стельку и вытащила плоскую и узкую стальную пластинку. Антон с одобрением закивал головой и торопливо кивнул на свои руки за спиной. Анна опомнилась и с радостью на лице кинулась резать капроновые лини. Она так старалась, что один раз лезвие сорвалось у нее и задело Антона по спине. Он стерпел и не стал ничего говорить. Через минуту его руки и ноги были свободны.
Какое наслаждение размять мышцы, пошевелить суставами, потянуть связки. Ну, ребята, теперь поговорим! Антон натянул ботинок, покрутил поясницей и повернулся к Анне, которая все еще стояла на коленях и смотрела на него с надеждой.
– Все, Аня, – присел он рядом на корточки и взял ее за плечи, – все теперь будет в полном порядке. Ты, главное, не бойся больше ничего…
– Они придут с пистолетами, с битами, а ты голыми руками с ними справишься, да? Антон, я же не дурочка, я вижу, что ты меня успокаиваешь. Ты, наверное, в самом деле полицейский, который хотел проникнуть в преступную среду? Или ты расследовал кражу из нашего музея? Они тебя за это убить хотят? А что они от тебя требуют?
– Стоп, стоп, стоп! Столько вопросов, что я и не знаю, на какой в первую очередь отвечать. Я писатель, Аня, просто писатель. Это они подозревают, что я из полиции, потому что я неосторожно интересовался драгоценными украшениями и каким-то образом оказался для них подозрительным. А еще я думаю… нет, я уверен, что вот-вот нагрянет настоящая полиция и всех их схватит.
– Не обманывай, – грустно попросила Анна, – я не девочка.
– Я тебе точно говорю, что полиция видела, как меня схватили и затолкали в машину. Просто им нужно время, чтобы найти это место, а может, они специально время тянут, чтобы схватить всех бандитов. Главное, ты мне верь, что теперь нам ничего не грозит. Я сумею тебя защитить, я бывший десантник!
– Ты спрыгнешь с парашютом? – наконец улыбнулась Анна, беря его руку своей и прижимая его ладонь к своей щеке.
– ВДВ – это не только парашюты, Аня, это еще и умение действовать в самых невероятных условиях. Но нам даже моих умений не понадобится. Давай просто сядем и будем ждать спасителей. Зачем им мешать, правда?
Он говорил так уверенно, так открыто и честно улыбался, хотя это ему удавалось сквозь боль с трудом, что она заметно успокоилась. И даже позволила усадить себя у стены рядом с Антоном. Он обнял ее за плечи, прижал к себе, и Анна доверчиво прижалась щекой к его груди. В этом месте страшно болело, возможно, были сломаны два нижних ребра. Хотя нет, Антон вздохнул несколько раз глубоко… кажется, целы. Это просто ушибы. Надо отвлечь бедняжку, а то она все равно станет себя «накручивать», распалять страхом. Того и гляди, заплачет.
– Аня! – Он наклонился и провел рукой по ее волосам. – А расскажи, что там было дальше с княжной Анной и ее возлюбленным?
– Про Анну Ярославну? Нашел место… и время… – ответила она не очень уверенно, и Антон понял, что его ласка подействовала как надо.
– Конечно! А что время? Времени у нас вагон и маленькая тележка!
– Да? – засмеялась Анна. – Смешно сказал! У меня так бабушка всегда говорила.
Читать бесплатно другие книги:
