Крот против оборотня Зверев Сергей
– У меня тоже, – мягко ответил Антон, поглаживая ее по плечу. – Расскажи, все равно нужно коротать время, а мне очень интересно. Ты так хорошо рассказываешь, будто сам там нахожусь и все вижу и слышу. Как сказка… Красивая такая сказка про настоящую любовь…
– Ладно, тогда слушай, раз настаиваешь. Был у служанки по имени Синеока возлюбленный. Звали его Стожар, и был он разбойником, промышлявшим в окрестных лесах. Он давно сговорился с Синеокой, что, как только накопит много злата и серебра с драгоценными каменьями, так и заберет ее в далекие дали за синие моря и высокие горы. И будут они жить там, поживать и как сыр в масле кататься. Только вот беда, в той самой схватке, в которой сотник Путислав отбил караван купцов иноземных, Стожар был ранен. И прятался он в палатах у Синеоки тайно, потому что она его провела и спрятала там. Ведь служанка дочери князя пользовалась огромным влиянием в Красном дворце, ей было позволено намного больше, нежели простым дворовым девкам. Считай, что тебе придворная дама…
Синеока напрасно беспокоилась, потому что шум был пустой. Гридни, дурачась и тешась своей удалью, тащили сундук с подарками, да уронили его на лестнице. Перекрестившись, девушка запахнула плат на груди и поспешила к себе в покои. Все угомонились, сама Анна Ярославна служанку отослала. Будет княжна сегодня всю ночь в часовенке молиться перед образами и вымаливать себе милости господней.
Отворив дверь, Синеока еще раз осмотрелась по сторонам, прислушалась и только потом толкнула тяжелую дверь. В зале было темно, и только в красном углу горела лампадка под иконами в обрамлении чистого вышитого рушника. Тяжелая портьера колыхнулась, и на девушку блеснули в темноте черные, как угольки, глаза.
– Я это, сокол мой, я, – поспешно заговорила Синеока, задвигая засов. – Поди, по мне стосковался?
Из-за портьеры вышел коренастый, статный молодой мужчина с черной бородой и скуластым лицом. Некогда выбритая голова теперь обросла короткими волосами, а в ухе блестела тяжелая золотая серьга. Под расшитой тонкого полотна рубахой виднелись повязки, пропитанные кровью, а в правой руке мужчина сжимал длинный кинжал с кривым лезвием, какими пользовались аланы в горах на юге. Мужчина тихо опустился на сундук у окна и положил свое оружие рядом.
Синеока подбежала и вспорхнула как птица рядом, нежно обнимая мужчину руками-крыльями со свисавшими широкими рукавами. Мужчина принял ласки и тоже обнял девушку за талию.
– Что сегодня поделывала? – спросил он низким хриплым голосом. – Как княжну свою ублажала? Что по терему люд простой говорит?
– Только и разговоров про лихих разбойников, – ластилась Синеока, – страсти всякие говорят. Ох, боязно, Стожарушка, а как тебя словят дружинники? Я же без тебя и жить не смогу. И денечка без любого моего.
– Скоро уже, – грубо оттолкнул от себя девушку разбойник. – Наш набольший ошибся, за что и смерть его нашла. Ничего, скоро все мое будет, скоро богат стану. Заберу тебя, и верхами через степь к морю в Сурож, а там кораблями хошь в Византию, хошь к южным словенам. А может, к ливонцам? На Северное море? Или в ту же Францию, за княжной твоей ненаглядной последом?
– Мне, Стожарушка, с тобой всюду мило. Только ты уж пообещай, что на княжну не посягнешь. Доля ее не легка, на святое дело едет голубушка наша. От батюшкиного двора в чужие земли. Ее, горлицу, уж собирают-собирают, одних только платьев и книг всяких восемь сотен возов закладывают.
– Сиро приданое! Книги да рухлядь. Знать, князь так жаден, что никаких злат и камений за нее королю французскому не дает.
– Про то я, Стожарушка, не ведаю. Только не на возах же злато возят, злато в сундуках, да на выях возят. При себе.
В Коровьей балке у Синь-камня Стожар собрал самых верных своих людей. Место было недоброе, худой славой обросло. Балку оттого и Коровьей называли, что там издавна пасли коров, а потом стали они пропадать. Вроде как в желтый туман уходили и больше не возвращались. И ни косточек, ни шкур. А потом, как по колдовству, на дне балки появился синь-камень. Так называли его потому, что под дождем он становился синим. А еще он самые потаенные мысли человеческие угадывал, да если, сидя на нем, попросить как следует, то и исполнял. Чего доброго не дождешься, а вот зависть людскую, злобу он хорошо чувствовал.
Стожар расхаживал по траве, потирая порубленную в жесткой сечи десять дней назад грудь. Чудом он тогда весь в крови ушел по реке от дружинников Путислава. Собралось уже человек двадцать бородатых и безбородых, одетых и вооруженных по-разному. Сидели на траве, переговаривались, ждали, что Стожар скажет.
– Браты мои по ремеслу нашему трудному, – заговорил он наконец, подойдя к людям. – Я вас для дела верного собрал. Кто мне верит, в удачу мою верит, того с собой зову. Нужно как можно больше воев собрать.
– Большим количеством уже брали мы возы, – подал голос один из пришлых. – Ты и сам еле ноги унес. Нешто с дружиной княжеской вдругорядь сцепиться хочешь?
– Не, Стожар, нам постного хватит, а то все за жирным гоняемся. Нам с дружинниками не совладать.
– Не так все, не так, – в раздражении притопнул ногой Стожар. – Что-то боязливые вы стали. Один раз живем, одним делом год кормим! Меня слушайте, браты! Через два дня возы с Красного двора пойдут, много возов. На тех возах во Французское королевство богатое приданое княжны Анны Ярославны повезут. Только там пыль одна поедет. На следующий день после возов из Киева выедет посольство французское, которое Анну во Францию и сопроводит. Вот где злата много и камений. Вот где пожива великая нас ждет, браты! Если все по-моему сделаем, то навеки уйдем от Киева, сами князьями заживем. Вы меня послушайте и по-моему сделайте…
Антону хотелось думать о многом. О красивой истории, которую так замечательно рассказывала Анна, о ней самой – человеке, для которого наука и история человечества – самое увлекательнейшее занятие на земле. Да, она одинока, у нее нет семьи и нет рядом просто мужчины. Жалко, если она вообразила, что вот этот мужчина, который сейчас обнимает ее за плечи, войдет в ее жизнь чем-то большим, чем вся эта история с похищениями сокровищ.
Но думать и отвлекаться было нельзя, потому что среагировать Антон должен был точно и быстро. И для того, чтобы выжить самому, и для того, чтобы спасти Анну. Он делал вид, что слушает, машинально поглаживал ее по плечу, а сам напряженно прислушивался.
Что-то стукнуло, проскрежетало наверху. С такими обычно предшествующими звуками и открывалась дверь. Антон вскочил, как будто его подбросила пружина, и мгновенно оказался сбоку от лестницы. Избитое тело давало о себе знать и возражало против таких энергичных гимнастических упражнений, но Антон велел ему заткнуться. Предстояли сейчас еще более сложные упражнения, и думать о боли в теле было никак нельзя. И очень хорошо, что сейчас открывается дверь, что это не пустые звуки, которые могли заставить скакать его от стены к лестнице несколько раз. Он своими выходками довел бы и Анну до истерики, и сам бы истратил остатки сил.
Дверь распахнулась, свет нарисовал жизнерадостный, но какой-то зловещий квадрат ниже последней ступени, и на этот квадрат упали тени. Судя по звукам шагов, спускались не двое, а трое или даже больше. И пока они не ступят на пол подвала с последней ступени, то не увидят, что у стены сидит лишь одна перепуганная женщина.
Первый же бандит, который ступил на пол, получил удар ногой в область груди. Антон не успел нанести второй завершающий удар сверху, как его противника отпихнули в сторону, и с лестницы мгновенно ворвались в подвал двое. Тот самый рыжий и Марк. Скорость их действия и, главное, сообразительность были похвальными.
Антон не чувствовал себя в хорошей бойцовской форме для схватки с несколькими сильными противниками. Удар ногой, нацеленный ему в голову, он блокировал, но ответный удар с нырком под ногу в область солнечного сплетения не достиг цели. Откуда-то сбоку очень быстро возник Марк, и его кулак просвистел возле уха. Каким-то чудом Антон успел среагировать и уйти от сокрушительного удара.
Отпрыгнув в сторону, он попытался очутиться в положении, когда между ним и рыжим оказался бы Марк, как наиболее неповоротливый в этой паре. Но рыжий оценил ситуацию почти мгновенно и атаковал его из боксерской стойки. Это было очень даже хорошо, он подсказал, что в основе его подготовки лежит именно бокс. Если боксерские навыки вторичны, то это очень опасно. За всякими прыжками и махами ногами очень легко нарваться на неожиданный и непредсказуемый нокаутирующий удар. Здесь же Антон знал, чего ждать, и не намерен был подставляться.
Дважды ему удавалось отпрянуть, и удары не достигли его головы, но каждый раз приходилось делать утомительные телодвижения, чтобы не дать Марку зайти сбоку или сзади. А тут еще самый первый, кому он заехал ногой в живот, начал подниматься, держась за ушибленное место рукой. Значит, надо рисковать, значит, надо идти ва-банк. Бросок – и серия ударов, которая позволит уверенно вырубить противника, потом такое же проделать с двумя остальными.
И тут Антон заметил, что под рубашкой рыжего, когда тот наносил удары, мелькнуло нечто черное – заткнутый за ремень спереди пистолет. Не успев сформулировать свой план до конца, он ринулся в атаку, в которую его бросило подсознание и тренированные рефлексы. Толчком послужило мгновение, когда рыжий споткнулся о гнилую доску.
Прыжок вперед с ударом боковой части ступни в область колена достиг цели. Блокировав машинальный ответный удар правой, Антон впечатал свой локоть рыжему в нос, а потом кулаком по затылку, когда тот скорчился от боли в области колена, где был поврежден сустав и порваны связки. Подставленное под лицо колено довершило дело. Но в этот момент второй парень опередил Марка и бросился на Антона. Но сделал он это по слишком пологой дуге, обходя своего поверженного товарища. Так делать нельзя, успел усмехнуться Антон, тут надо идти напролом, а ты потерял секунды.
Именно эти секунды и дали ему возможность нащупать и выхватить из-за ремня рыжего оружие. Палец сам лег на флажок предохранителя, убеждаясь, что оружие готово к бою. То, что собачка курка не была отведена назад, совсем не обязательно означало, что в патроннике нет патрона. Но рисковать Антон не собирался. Передернув затвор, он нажал на курок в тот момент, когда противник сократил расстояние до минимума, позволившего нанести удар.
В ограниченном пространстве подвала выстрел грохнул так, что с потолка и стен что-то посыпалась, а по ушам ударило, как из пушки. Наверное, Анна сейчас упала, зажимая голову руками. Но думать о ней времени не было. Противник Антона, словно наткнувшись на стену, замер, медленно согнулся, держась за грудь, и упал ничком на пол, стукнувшись лбом о камень. А Марк сделал то, что в его ситуации было единственно возможным и гарантирующим безопасность.
Он не бросился на Антона, он не бросился к лестнице. Просто отскочил к стене, где сидела скорчившаяся от страха Анна. Еще миг, и он держал женщину перед собой за волосы, а второй рукой прижимал к ее горлу лезвие ножа.
Тишина была бы гробовой, если бы не стоны рыжего и не хриплое дыхание двух мужчин, сверлящих друг друга яростными взглядами. Один, с бритым черепом, удерживал бьющуюся в истерике женщину, угрожая перерезать ей горло, второй, расставив ноги, держал наведенный на уровне глаз пистолет. Так продолжаться вечно не могло.
– Брось волыну! – последовал ожидаемый приказ Марка. – Брось, или я ей улыбку нарисую от уха до уха. Ну!
– Сдохнешь ведь, – возразил Антон, не шевелясь. – Я же тебя тогда убью. Это для тебя не выход, Марк.
– А тебе будет легче? – скривился бритоголовый и встряхнул в своих руках Анну. Она вскрикнула и заплакала.
Оставался один шанс. Рискованный, но шанс. Сейчас стрелять нельзя, хотя Антон и был уверен на сто процентов, что продырявит лоб Марка, не задев Анну. Только успеет ли? Марк взбешен, он напряжен, он смотрит смерти в глаза, понимая, что Антон его в живых не оставит, умри сейчас Анна в его руках. И в таком нервном состоянии Марк мгновенно отреагирует на шевеление указательного пальца на спусковом крючке. Быстро отреагирует. И что самое опасное, он может отреагировать даже не на движение пальца, а на показавшееся ему движение. Пуля быстра, но нож возле самой сонной артерии.
И Антон использовал единственный вариант, который был ему доступен. Он должен был отвлечь Марка, заставить его расслабиться, заставить расслабиться мышцы руки, отвечающие за это движение ножа, которое убьет Анну.
– Слушай, Марк, – начал Антон заговаривать зубы. – Мы с тобой вроде как начали немного ладить, помнишь? Целых два раза мирились. Может, договоримся и на этот раз?
– Брось «пушку», сука! – заорал Марк, нервно поглядывая на подергивающуюся ногу своего убитого помощника.
– Все, все! – примирительно поднял Антон ладонь левой руки, оторвав ее от пистолета. – Кладу. Только ты не делай резких движений. Ты мне женщину, я тебе пистолет. Договорились? Зачем нам нужна здесь лишняя кровь? Мы обязательно с тобой договоримся…
Он старался говорить много, торопливо и на одну тему. Главное, убедить бритоголового, что он решился не стрелять, решился отдать пистолет и верит, что Марк отпустит женщину. Главное, играть убедительно, чтобы в глазах был страх, даже немного мольбы, и пистолет не должен смотреть ему черным зрачком дула в глаза, и это всегда и всех нервирует. Антон повернул кисть так, чтобы пистолет в его руке лежал боком, он даже оторвал от рукоятки мизинец и безымянный палец. Пусть противник подумает, что ты бросаешь оружие. Но только подумает, потому что у опытного бойца и один палец на спусковом крючке – смертельная опасность.
– Ну! – поторопил Марк, но его рука уже дрогнула.
Антон понял это по напряжению кисти и по глазам бритоголового. Все, он расслабился, поверил, что выиграл, и не готов теперь в любую долю секунды полоснуть ножом по шее своей жертвы.
Антон делал вид, что сейчас положит пистолет на пол, не наклоняясь вперед. Из положения в наклоне очень сложно стрелять, поэтому он держал корпус прямо и сгибал лишь ноги. Вот уж что-что, а ноги совершенно не мешают прицельно стрелять. Вот и последний взмах левой руки, отведенный максимально в сторону и вверх, для пущей убедительности. Но это еще и отвлечение для Марка. Смотри на руку, вот она, ладонь, вот она повернута к тебе, а это признак безопасности.
Собранная в кулак воля и напряженные нервы сделали свое дело. Едва ли Антон стрелял быстрее в соревнованиях на скорость, это был даже не прицельный выстрел в полном смысле слова. Поднять руку, повернуть пистолет рукояткой вниз, прицелиться, нажать на курок… все это было бы слишком долго и слишком вероятно, что Марк успеет дернуть рукой с зажатым в ней ножом.
Палец Антона начал давить на курок, еще когда рука только поднималась и наводила ствол пистолета на лоб Марка. Выстрел произошел в тот момент, когда все линии соединились в пространстве. Линия движения ствола и траектория полета пули, которая вылетит из него в нужной точке пространства. Десятые доли секунды были выиграны.
Антону оставалось только смотреть, потому что выбор сделан, действие произведено, и обратное действие невозможно. Процесс необратим. Напряженные нервы как будто замедлили скорость течения времени. Он видел чуть ли не полет пули, а момент ее попадания в лобную кость Марка он видел точно. Обритая голова дернулась от удара, глаза удивленно вытаращились, а между ними сбежала первая темная струйка из черной точки. Большое, когда-то тренированное, а сейчас пропитанное пивом и никотином тело Марка стало непослушным, обмякло и повалилось на пол, соскальзывая вялыми руками с тела женщины, которую он только что крепко сжимал.
Анна тоже повалилась на пыльный пол подвала, вся белая от пережитого страха. Она была уже в безопасности, но Антон не знал, что творится за пределами этого помещения. А еще у ног лежал с разбитым лицом рыжий. Ткнув его стволом пистолета в ямку под затылком, Антон прислушивался к звукам. Кажется, спешат люди, и они сильно топают ногами, много людей. Они не могли не слышать выстрелов в подвале и спешат… Зачем? Выручать своих?
– Антон! – раздалось эхом от мощного голоса Борисова наверху. – Ты где?
А потом там кого-то схватили, послышались характерные выкрики бойцов спецназа МВД, которые кого-то клали на пол, кого-то заставляли бросать оружие. Потом в подвал сунулась голова в маске. Антон предусмотрительно отбросил пистолет в сторону и поднял руки. Вслед за бойцами в подвал, словно ураган, влетел широкий и мощный Борисов в распахнутом кителе с полковничьими погонами.
– Вот он, – облегченно выдохнул Григорий Максимович. – Живой! Ах ты… Молодец, Антон, молодец!
Он подбежал и сграбастал в свои мощные объятия оперативника. Попытки выбраться ни к чему не привели, зато Антон увидел, что в подвал спустился невзрачный человек с морщинистым нездоровым лицом и папкой под мышкой.
– Вот, Дмитрий Владимирович, это мой боец, – похвалился Борисов. – А ты знакомься со своим спасителем. Это старший следователь Храпов…
Антон вырвался наконец и подбежал к Анне, которая сидела на полу и смотрела на всех большими от счастья глазами, из которых ручьем лились слезы. Он обнял ее, поднял на ноги, заботливо поправляя порванную на груди блузку. Борисов крикнул кому-то, чтобы принесли из машины одеяло.
Уже сидя в микроавтобусе без опознавательных знаков, он рассказал Антону, отпаивая Славину горячим кофе, как «наружка» потеряла машину, на которой его увезли, как с двух точек на окраине Москвы поступили сведения от постов ГИБДД о замеченной машине с таким номером. Как позвонил Храпов, который довел свою цепочку от уголовника к уголовнику до Слепня и сложил разрозненные сведения об отношении Слепня с продажными полицейскими. Сведения были не уликами, за них не зацепишься, но направление следствию они дали новое и перспективное. Например, куда могли увести Антона, чтобы в последний раз убедиться, что он не полицейский и что ему можно верить. Проверка закончилась неудачно, но теперь уже все равно. Слепень спасал свою шкуру от пожизненного заключения и активно сотрудничал со следствием. Оказывается, он знал и Бельшицкого, и Жучкова, а через третьих лиц общался и с мадам Валери. В планах хитроумного Слепня было ни мало ни много «кинуть» всех и не дать вывезти за пределы страны золотые изделия безумной исторической ценности. Не для страны, конечно, он старался, а для себя.
Потом подошел сам Храпов. Следователь смотрел устало, но в целом вид у него был довольный.
– Кофейком балуетесь? – поинтересовался он, забираясь в автобус и усаживаясь с размаху на сиденье. – Не-не, мне не надо. Я, собственно, по вашу душу, Анна Николаевна. Несколько вопросов есть. Вы только не обижайтесь, но я вынужден спросить вас вот о чем. Мадам Валери Роба вам знакома?
– Конечно, она же представитель французских партнеров по устройству выставки…
– Да-да, конечно. Второй вопрос, она вам предлагала совершить какие-либо противоправные действия в отношении выставочных экземпляров?
– Мне? Да как вы, да…
– Я заранее извинился перед вами, – улыбнулся Храпов. – Значит, не предлагала. А кому она могла предложить?
– Даже представления не имею, – пожала Анна плечами и плотнее запахнула байковое одеяло. – Я с ней и общалась только один раз. Она больше с руководством музея, а простым научным сотрудникам с ней и говорить-то не о чем. Это административные и коммерческие вопросы, это компетенция управленцев, а не научных работников.
– Ну, и ладно, – кивнул следователь. – Это ведь вы обнаружили подмену, значит, вопрос не чисто управленческий, значит, и от науки есть польза. Тогда я спрошу вас еще вот о чем. Профессор Богомолов в каком качестве принимал участие в подготовке выставки, если вообще принимал?
Глава 10
Четвертый час утра – самое тяжелое время для тех, кому никак нельзя спать, и самое сладкое для тех, кому спать можно. Если посмотреть на окна домов в это время, то можно увидеть, что бодрствующих наберутся единицы от общего числа темных окон. И если ты сам вынужден не спать, раздирая рот зевотой, то этих бедолаг тебе становится жалко. У тебя служба, а им-то что не спится?
Людям в двух квартирах неприметного московского дома не спалось. Не спалось как раз по причине того, что они находились на службе. Были и еще шестеро, кто не спал, но эти сидели в машинах с затемненными стеклами и внимательно наблюдали за подъездом. Вот уже третью ночь, как, собственно, и третий день, в опечатанной квартире, где жил, работал и умер известный ювелир Сергей Иннокентьевич Чебыш, ждали гостей. Двое оперативников прятались в самой квартире, еще трое сидели за дверью в квартире напротив. Хозяев убедили помочь полиции, и они мирились с тем, что круглосуточно у них в прихожей, поочередно приникнув к глазку, дежурят трое крепких парней. Парни были, правда, вежливыми, даже застенчивыми. И хозяева, пожилая чета, сомневались, а как они будут задерживать опасного грабителя.
Сегодня ночь началась напряженно. Группа наружного наблюдения сообщила около одиннадцати вечера, что полковник Жучков вышел из своего дома и на такси отправился в район Сокола. Там он зашел в одну из секций кооперативных гаражей, а спустя двадцать минут выехал оттуда на забрызганной грязью вишневой «девятке». По каналу связи прошло предупреждение о возможном варианте номер два. Это означало, что Жучков попытается проникнуть в квартиру сам.
Полковник долго крутился по городу, видимо, опасаясь наблюдения. Не имея собственного опыта оперативной работы, а может, и находясь в состоянии нервного возбуждения, он даже не понял, что ему давно уже воткнули под крыло радиомаяк, показывающий теперь все его передвижения по городу. Это сделала блондинка на высоких каблуках, которая остановила на перекрестке свой черный внедорожник «БМВ» и вылезла из машины под нетерпеливые гудки других машин, чтобы спросить у Жучкова дорогу. Нелепая на вид деваха очень точно сыграла свою роль. Больше не было необходимости «водить» полковника по улицам непосредственно. Теперь делали только контрольные «подъезды», чтобы убедиться, что на светофорах и в пробках к нему никто в машину не сел и за рулем все еще он сам.
В четвертом часу Жучков подъехал к дому, где ждали гостей. Он остановил машину напротив арки, намереваясь, наверное, в случае опасности запутать преследователей. Он и не предполагал, что в случае преследования перекроют не только два его потенциальных пути отхода, но вообще все возможные, включая и пешие.
Двигался Жучков очень грамотно. Не привлекая внимания, очень быстро открыл подъезд, лифтом не воспользовался. Заминка произошла лишь у двери квартиры покойного Чебыша, потому что богатого опыта работы с профессиональными отмычками у полковника не было. Сразу возник вопрос, который прошел по эфиру как приказ к выяснению: «А почему в квартире не сработала сигнализация, почему Жучков не боялся, что сработает сигнал на пульте вневедомственной охраны?»
Потом он открыл дверь и исчез в квартире. Через три минуты, когда видеокамеры зафиксировали его действия в кабинете ювелира, полковника Жучкова взяли. Борисов приехал почти сразу. Поднятый с постели следователь Храпов приехал через сорок минут. Они застали Жучкова мрачным, с опущенной головой и в наручниках. Оперативники рассказали, что первой попыткой злоумышленника было прорваться из квартиры и скрыться. Но Борисов знал, что Жучков человек спортивный, поэтому выделил для этой операции только мастеров рукопашного боя и оперативников с весом не менее девяноста килограммов. Свалить такого бугая даже с разбега сложно. У Жучкова, например, не получилось.
Храпов и Борисов разглядывали эскизы, которые Жучков вытащил из красочного мелованного издания «Музеи и памятники архитектуры Парижа». Их было много, включая и фотографии самих изделий. Судя по тому, что эскизы были отпечатаны на принтере, всю эту информацию Чебышу прислали по электронной почте, или Валери Роба получила их по электронной почте и передала ювелиру. Теперь экспертиза точно сможет установить, по этим ли эскизам изготавливались копии.
– Знаешь, Дмитрий Владимирович, – сказал Борисов, разглядывая фотографии, – мне все больше и больше кажется, что Чебыш заведомо изготавливал не подделки, а именно копии. Его убедили в такой необходимости, возможно, существовал и официальный контракт, в котором обосновывалось это задание.
– Например?
– Например, француженка убедила его, что возить сами драгоценности по Европе опасно. Рано или поздно их попытаются украсть, а такие эксцессы никому не нужны. Вот и понадобились точные по виду и качеству муляжи именно для экспозиций выездного характера.
– Не веришь, что такой мастер мог оказаться сообщником преступников?
– Не верю, не хочу верить. И еще мне хочется надеяться, что он умер сам, а не госпожа Роба приложила к этому руку. Может, вот этот хлыщ, – кивнул на Жучкова Борисов, – подскажет? Все-таки подельники. А, Жучков?
– Вот он, товарищ полковник, – кивнул головой один из оперативников Борисову.
Храпов, тщательно выбритый, в чистой отутюженной прокурорской форме, посмотрел на указанного человека. Мужчина лет шестидесяти, весьма респектабельного вида. Кейс в его руке был дорогим, и шел он, как и полагалось, по «красному коридору». Так было принято во всех современных аэропортах по всему миру, так было принято и здесь, в Шереметьево. Если в вашем багаже есть вещи, подлежащие обязательному декларированию, и если вы вывозите из страны более трех тысяч долларов, то необходимо заполнить таможенную декларацию, а проходить таможенный контроль необходимо не по «зеленому коридору» вместе со всеми обычными пассажирами, а по «красному».
– Ну, пошли, – кивнул следователь. – Сейчас его начнут потрошить. Может, все-таки надо было предупредить начальство?
Борисов посмотрел на часы и удовлетворенно хмыкнул.
– Без нас уже сообщили. Пошли, ты первый, потому что сообщили про тебя и про твои полномочия.
Они прошли мимо табло и свернули к комнате, куда завели гражданина с кейсом. Храпов уверенно толкнул дверь и вошел внутрь.
– Старший следователь прокуратуры Храпов, – громко назвался он. – Это полковник Борисов из центрального аппарата МВД. Вам сообщили о нашем приезде.
Пока шел обмен формальностями и представления таможенных чинов, мужчина на стуле перед своим раскрытым на столе кейсом сидел внешне спокойно. Но Борисов заметил, как по его виску сбегает предательская капелька пота. «Клиент» все-таки нервничал.
– Этот пассажир, – таможенник протянул Храпову паспорт, – задекларировал ювелирные изделия и предоставил соответствующие документы, подтверждающие их приобретение в ювелирной мастерской города Рязани и низкую художественную ценность в силу применения поделочных камней вместо ювелирных и золота низкой пробы. В пояснении указано, что изделия предназначены для пополнения реквизита муниципального театра в городе Льеже. Я все правильно сказал, господин Скорынин?
Мужчина с достоинством кивнул, но губы его заметно дрогнули.
– Совершенно верно. Я, как сотрудник театра, занимаюсь именно реквизитом и другим оснащением.
– Вы русский? – спросил Борисов. – Давно во Франции?
– Двенадцать лет. А это имеет какое-то значение…
– Нет конечно, – улыбнулся Борисов, глядя, как таможенники вынимают, аккуратно распаковывают и раскладывают на столе изделия.
Картина была вполне мирной и рутинной, если бы не приход еще одного человека с большим серебристым чемоданчиком. Он скромно вошел, вполголоса пообщался со старшим смены и следователем прокуратуры, а потом на соседнем столике стал раскладывать свою переносную лабораторию. Появились мощный микроскоп, пузырьки с химикатами, блестящий инструмент, пластиковые перчатки.
– Я не понимаю, – начал возмущаться уже откровенно обеспокоенный действиями таможенников господин, именовавшийся по документам Скорыниным. – Меня в чем-то подозревают? Кажется, я предоставил все необходимые документы, я добросовестно прошел…
Ему не ответили. Все присутствующие в комнате как завороженные смотрели на руки эксперта. Позвякивали пузырьки, шелестела бумага, в которую он заносил какие-то данные, Наконец, спустя почти тридцать минут эксперт оторвался от своего оборудования, снял перчатки и поднялся, протягивая Храпову акт своего исследования.
– Проверкой на месте с использованием соответствующей и утвержденной методики, – сказал он, – установлено, что данные изделия являются подлинными и имеют несоизмеримо высокую стоимость. Камни, использованные при их изготовлении, относятся к категории ювелирных. Это рубины, аметисты и алмазы. Золото имеет…
Перечислял он долго, несмотря на то что Храпов читал документ. Вряд ли у них это было оговорено заранее, чтобы сразу сломить курьера, просто результат оказался неожиданностью для всех. И когда эксперт заявил, что изделия предположительно относятся к одиннадцатому, двенадцатому, четырнадцатому и шестнадцатому векам, господин Скорынин сник.
Храпов посмотрел на Борисова, и полковник ответил ему таким же удивленным взглядом. Получалось, что никто не подменял во второй раз изделия в экспозиции. Там так и остались подделки, а настоящие сокровища пытались вывезти из страны только что по поддельным документам. Будет, конечно, и более глубокая экспертиза в стенах некоего ведомственного учреждения, будет настоящий и окончательный акт, утверждающий и возраст, и ценность использованных материалов, и историческую ценность изделий в целом.
– Ловко, да? – почесал Храпов подбородок, отводя Борисова в сторону. – Не кажется тебе, что мадам кинула вообще всех на свете? Такого от нее никто не ожидал. И никакой скандал уже ничего бы не спас, никакие договоренности никому не помогли бы. И никаких перечисленных штрафных санкций она не ждала на другие счета, минуя счета Лувра. Теперь ты понял, в чем суть затеи?
– А может, у нее возможности не было осуществить вторую подмену?
– Ты думаешь, что при ее способностях она бы это не провернула? Это была сказочка для ушей Жучкова про то, что ей срочно нужен помощник из числа работников музея. На фиг ей никто не нужен. У меня эта мысль недавно проявилась в голове, когда мы твоего Антона со Славиной вызволяли. Чувствую, что разнобой какой-то пошел.
Антон был весь в предвкушении. Наверное, это молодость, думал он. Она толкает людей на дешевые эффекты, она прививает вкус к чисто эстрадному успеху, зрелищности, торжеству формы, а не содержания. Казалось бы, и так ее возьмут, и без него обойдутся, но когда Борисов сам предложил Антону подъехать в музей, он обрадовался. Как же, объявиться перед лицом человека, который считает тебя уже мертвым, который уверен, что убил тебя.
У входа Антона встретил сам Борисов. Осмотрев своего оперативника с ног до головы, обратив внимание, как тот морщится при ходьбе, он покачал головой:
– Ты нам нужен для эффекта, Антон, но по большей части молчи и не встревай. Твое дело теперь десятое. «Жучок» в кольце, запись разговора несанкционированная – это тебе не шутки. Да и вообще тебя там не должно быть. Ты мой секретный сотрудник, и я на тебя рассчитываю. Так что эффект на мадам будешь производить чисто внешний. Пошли.
– Вы хотите ее брать сейчас и здесь?
– А чего тянуть? – как-то легкомысленно ответил Борисов.
– По-моему, у нас на нее улик как улитка чихнула. Меня включать нельзя, доказательства похищения Славиной на воде вилами писаны. Если только Жучков по своей инициативе ее сдаст, так при нашем судопроизводстве и УПК собственное признание доказательством вины не считается, и наговор не учитывается без прямых улик.
– Хорошо учился? – равнодушно спросил Борисов, сворачивая в служебный коридор. – Люблю, когда у меня подбираются грамотные сотрудники.
Антон посмотрел в широченную спину Борисова и промолчал. Что-то шеф темнит, чего-то он недоговаривает.
Дверь в кабинет заместителя директора музея оказалась чуть приоткрыта. И тут открылась еще одна дверь в этом же коридоре. Это был кабинет научных сотрудников, в котором работала Славина. Оттуда вышли следователь Храпов со сосредоточенным лицом и двое оперативников Борисова. Еще двое оперативников появились сзади и перекрыли выход из коридора. Храпов и Борисов обменялись кивками, и следователь решительно вошел в кабинет.
– Госпожа Валери Роба? – громко объявил он. – Вы задерживаетесь органами следствия по подозрению в совершении ряда преступлений на территории Российской Федерации, предусмотренных уголовным кодексом. Вот, ознакомьтесь с постановлением о вашем задержании.
– Ce que vous avez, monsieur l’agent? Je ne vous comprends pas[1], – тут же возмутилась француженка.
– Ах не понимаете? – послышался голос Борисова. – Ладно. Господин Легар!
Один из «оперативников» вошел в кабинет.
– Господа, – заговорил он на вполне приличном русском, – я Франсуа Легар – сотрудник службы безопасности Национального музея Лувр. Мадам Роба, если вы намерены общаться с органами российского правосудия только на французском языке, то вам предоставят профессионального переводчика. Я прислан для соблюдения законности и интересов Французской Республики. Вы хотите, чтобы я ознакомил вас с предложенным документом прокуратуры?
– Я не желаю разговаривать, – прошипела француженка. – Обвинения русские могут предъявить моему адвокату.
Антон заметил показавшуюся из-за косяка руку Борисова, которая активно призывно шевелила указательным пальцем, улыбнулся и вошел. Выдержка мадам Роба изменила, она отшатнулась от Антона, как от привидения. Брошенный ею короткий взгляд на свое кольцо сказал очень многое, но это не было доказательством ее вины.
За спиной Антона послышались шаги, и в комнату в сопровождении подполковника Корнеева вошел высокий худощавый мужчина с жесткими складками возле уголков рта. Он степенно кивнул всем и вопросительно посмотрел на Корнеева. Виктор Сергеевич еле заметно подмигнул Храпову и объявил:
– Представляю вам сотрудника французского бюро Интерпола капитана Рожана. У господина Рожана имеются опеределенные полномочия относительно мадам Валери Роба. Но тут уж придется, как мне кажется, вставать в очередь.
– Что есть очередь? – спросил француз, внимательно разглядывая Валери.
– Претензии к вашей соотечественнице есть у всех, – пояснил подполковник. – Вопрос, кому отдать предпочтение.
– Я думаю, что мы договоримся, – вдруг улыбнулся Рожан, ощерив желтые хищные зубы. – Хотя у нас тридцать лет назад и отменена смертная казнь, но мадам грозит пожизненное заключение за совершенные у нас преступления. По вашим законам и за преступления на вашей территории она вполне может заработать этот очень длинный и нескончаемый срок. Надеюсь, мадам подумает и сделает свой выбор о сотрудничестве со следствием.
– Так что же теперь будет? – подала наконец голос заместитель директора музея. – А как же экспозиция?
– Сегодня, – кивнул вежливо в сторону Храпова Легар, – в музейное хранилище под охраной будут доставлены настоящие экспонаты, которые так и не пересекли границу…
Валери стиснула зубы, побледнела, но взяла себя в руки и промолчала, глядя в стену напротив себя.
– …Принято решение о проведении полной межгосударственной экспертизы для установления подлинности изделий, находящихся сейчас в составе экспозиции и задержанных на границе таможенниками.
– Боже мой! – раздался голос Славиной. – Они ведь чуть не похитили «Рубиновые слезы».
Легар с пониманием улыбнулся и даже развел руками, когда Валери выводили из комнаты оперативники. Рожан поклонился присутствующим и ушел вместе с полицейскими.
– У нас во Франции по поводу этого ожерелья идут научные дебаты, – продолжил Легар, – но никто не решается установить и признать возраст этого изделия. Есть основания полагать, что оно изготовлено или скифами, или еще во времена Александра Македонского в Персии, а потом уж попало в Киевскую Русь. Видимо, вы, мадам, придерживаетесь этой же версии, как ученый-историк?
– Тем не менее, – тут же вставила Анна, – название «Рубиновые слезы» за ожерельем укоренилось по аналогии с древними источниками. Только непонятно, о каком именно украшении говорится в этих источниках.
Наконец все разошлись и разъехались. Антон какое-то время топтался в кабинете Анны, пока она перебирала папки. Пять минут назад он присутствовал при разрешении двухдневного отпуска, данном руководством Анне Славиной, и тут же предложил отправиться где-нибудь посидеть, выпить чашечку кофе, но Анна странным образом замкнулась и сейчас делала вид, что Антона в комнате нет.
– Аня, – позвал он, – ты сейчас где? В прошлом или в будущем? Если хочешь, чтобы я ушел, я уйду. Но я хотел бы поговорить с тобой, кое-что объяснить.
Она вдруг оторвала взгляд от своих папок и посмотрела на Антона. В ее глазах было столько грусти и растерянности, что он невольно сел на стул. Ведь недавно все было нормально, совсем недавно Аня вела себя как сильная женщина, несмотря на то что ей пришлось пережить. И вот…
– Что с тобой?
– Со мной распутье, – тихо сказала она. – Знаешь, бывает так в жизни, что эта дорога не нравится и эта не годится, а идти больше некуда.
– Так не бывает, – уверенно возразил Антон. – Просто иногда из-за кустов и деревьев не видно до конца всей дороги, конечной цели. Надо просто хорошенько расспросить об этих дорогах, понять, к чему тебя приведет каждая из них.
– А ты, оказывается, философ. Не знала, что в полиции работают философы.
– Аня, я писатель. Давай так всем и будем говорить, хорошо? Это не самое главное, что нам следует обсудить. Тебя ведь что-то мучает.
– Меня пригласили поработать в Лувр, – вдруг сказала Анна. – Контракт на пять лет для подготовки совместной монографии. Потом возможна постоянная работа. Они получают несколько грантов от ЮНЕСКО.
Они сидели в кафе, в котором не так давно состоялся их первый разговор, первое свидание за пределами музея. Как много всего произошло за это короткое время. Антону было тяжело говорить, но он постарался убедить Анну, что ей следует соглашаться. Приглашение в Париж – это для нее как для ученого очень много значит. Это ее жизнь! Кажется, она все здраво рассудила, но все равно ей было чисто по-женски грустно и обидно, она прекрасно понимала, что между ними ничего быть не может.
Надо было этот настрой сломать.
– Аня, а расскажи, чем закончилась та история, – попросил Антон. – Что стало с любовью Путислава, что стало со Стожаром и Синеокой? С Анной понятно, она ведь стала королевой Франции…
На сердце у Путислава было неспокойно. Или тоска совсем изгрызла, или предчувствие нехорошее. С Анной Ярославной он так и не повидался перед ее отъездом. Ни к чему это. Его дело князю служить, ее доля царствовать в иных землях. Так Богом определено, и не человеку против Бога идти. Возы отправились, они будут идти долго, несколько месяцев. Потом по весне пойдут еще возы с книгами, платьями. А сама Анна сейчас выезжает из Золотых ворот Киева в сопровождении посольства.
Путиславу хотелось гнать коня во весь опор, чтобы уехать подальше от этого места, чтобы не думать и не видеть этой дороженьки, по которой увезут навсегда любимую. Полсотни с Горыней ушли вперед дня на два. Они поглядят, что да как в лесах на пути обозов. Но сам Путислав никак не мог заставить себя уйти. Он ехал по следам больших колес и думал тяжкую свою думу.
Олеко выскочил из-за поворота дороги на своем черном как смоль коне. Изо рта у коня хлопьями летела пена, но пена не белая, а розовая. Конь захрапел, дрожа стройными ногами, и повалился на траву. Молодой дружинник ловко соскочил с седла и приземлился на ноги. Только теперь Путислав увидел, что в шее животного торчит короткая толстая стрела, а вся черная шея в темной крови, смешанной с потом. Верный конь до последнего скакал, повинуясь воле хозяина, пока не свалился.
Олеко попятился, борясь с собой. Ему явно хотелось броситься к коню, но помочь несчастному животному было уже нельзя. Юноша повернулся к сотнику, едва сдерживая слезы горечи.
– Там разбойники! Много, чуть ли не сотня. Они налетели, как туча. По всему, ждали обозы. И откуда ж они? Не совладают с ними, побьют всех, обозы растащат.
Путислав улыбнулся страшной улыбкой и потянул саблю из ножен. Вот что ему было нужно, вот чего он жаждал сейчас больше всего. Сечи кровавой, схватки, сшибиться с любым врагом в чистом поле, потешить десницу. А там… так, как Бог рассудит. Кому слава, а кому сыра земля.
– Дружи мои! – закричал Путислав, оглядываясь на молодых воинов. – Душегубы-разбойники, воры посягнули на княжеское добро. Защитим княжево, постоим за добро и честь государеву! Навалимся лавой, покажем друг дружке, кто во что горазд и кто сильнее, кто с сабелькой и стрелкой тонкой ловок. Вперед, дружи мои, дети княжеские!
Ударив коня шпорами, хлестнув его по крупу плашмя саблей, он помчался к опушке, намереваясь срезать путь, высыпать на врага со стороны леса и опрокинуть его в реку. Сеча будет жаркой, врагов много, больше, чем дружинников. Но молодые вои за его спиной резвились, как дети. Для них сеча – лучший способ показать свою удаль. Убьют? Так все там рано или поздно будут. И жизнь воина – это блеск славы, блеск сабли да честной пир по правую руку от князя. Ветер и конь, свист стрелы да предсмертный крик врага – вот что ласкает слух и душу.
Лава выскочила с пригорка и развернулась веером, охватывая бьющихся вокруг возов людей с боков. Дружинники засвистали, заулюлюкали, завизжали диким половецким свистом, пугая ворога. У кого были луки, сдвинули колчаны на живот и стали осыпать разбойников стрелами. Стреляли часто, Путислав учил выпускать стрелу не реже, чем кукушка свое «ку-ку» прокричит на дереве.
Разбойный люд смешался, заметался. Пешие остались биться возле возов, а конные развернулись к дружинникам. Путислав первым врезался меж домотканых кафтанов и медвежьих шкур, нанося удары направо и налево. Конем сбил двоих, пока не оказался в самой гуще. Он крутился в седле, успевая отразить спереди и сзади чужие удары, щитом отбивал копья и мечи, отсекал руки, прорубал шелома и стеганые кожаные панцыри. Кровью забрызгало лицо, но не было времени вытереться. Во рту солоно от чужой крови, но душа сотника пела и гуляла, как на пиру. Бей, секи!
Обернулся по сторонам, когда уже понял, что стало пусто в поле и на берегу. Дружинники арканами ловили бежавших, добивали копьями с седел раненых, подцепляя кончиками мошну с поясов мертвых да подбирая красивое оружие. Пленников в Киев не возили, Ярослав боялся греха и смертью казнил редко. Но дружине своей частенько намекал, что вору, за руку схваченному, руку и секите.
Дружинники со смехом подняли на копья бородача, показывая удаль, на спор развалили двоих саблями от плеча до пояса. Один из разбойников оказался сильным и ловким воином. Когда из его рук выбили наконец меч, то тут же привязали к коням за руки и ноги. Но Путислав не дал порвать человека и велел подвести к нему.
– Как твое имя и из каких ты?
– По родству не скажу, не принято у нас, сглазу боимся, а по-людски Мигуном прозвали. С Россошей я.
– Смерти легкой ищешь? Прикажу легко убить, если в Бога единого веруешь и в сына его Христа. И если расскажешь мне, откуда такая ватага тут собралась. Нет, так конями порвут тебя да диким зверям на забаву оставят. Скажешь?
– Скажу, – вздохнул бородач. – Набольший наш, как прозывают, не скажу, не знаю, собрал много люду по лесам. Хитрое дело удумал он. Тебя, сотник, отвлечь, на обозы напасть, а что в обозах рухлядь, он знает. На княжну с посольством он когти точит, на злато и камушки, что в приданое с собой везет княжна. Должно, уже и свершилось. Посольство не здесь, за рекой пойдет, так у них уговорено.
– Ах ты! – закричал Путислав и закрутился на месте, стискивая окровавленную саблю. – На конь его, стеречь до моего возвращения! Три десятка со мной!
Маленький отряд кинулся в реку прямо с обрыва. Кони вынесли, отфыркиваясь и гребя сильными ногами. Дружинники плыли рядом, держась за седла. На берегу с ходу закинули ноги через седло и вынеслись на берег уже в стременах. Скакали долго, сдвинув шелома на затылки, закинув щиты за спину, а ножны с саблями зажав под бедрами, чтобы не хлопали на скаку коням по боку. Вихрем, соколами летели три десятка храбрых воев. Все молодые, задорные, почти никто бород не брившие, а многие и девок не целовавшие. Но у каждого за плечами не один поход, не одна жаркая сеча.
Путислав дважды поднимался на холмы и всматривался в окрестности, пока наконец не заметил пыль промеж двух байраков. Конные летели за возами, и хорошо видел Путислав из-под руки, что несколько возов были высокие и крытые. Княжна! Уставшие кони тяжело дышали, вздымая мыльные бока, но, повинуясь плетям и шпорам, впивавшимся в окровавленные бока, снова слетели с холма и понесли седоков через луг по высокой до стремян траве.
Путислав перекинул щит вперед, ухватился за ременную петлю и подобрал повод. Руку с саблей отвел назад и в сторону, готовясь по малейшему признаку вытянуть руку и принять на щит пущенные стрелы. Но стрел не было. Воины, охранявшие посольство, развернулись в линию, но разбойников было намного больше. Они рассыпались горстью камней, разбили строй и навалились по несколько человек на одного. Путислав видел, как мелькают блестящие шелома, кольчуги, как взвиваются клинки и опускаются вниз. И валятся, и валятся люди под копыта коней. Много в коже и шкурах, но много и в кольчугах и красных плащах.
На первого же врага Путислав направил своего коня и сбил его вместе со своим конем наземь. Ударил, разрубая щит напополам, щитом отвел удар копья, перерубил древко и тут же отмахнулся от чужого меча, поворачивая коня. Мелькнула тень сзади, развернулся в седле, прикрываясь щитом, и получил страшный удар топором. Рука онемела от удара, но сабля не знала промаха, разрубив противнику кисть, а потом и плечо. Что-то тяжелое ударилось по шелому, в глазах поплыло, но верный конь вынес и поскакал по полю.
Покрутил Путислав головой, оглянулся по сторонам, и сердце сжалось. Мало дружинников у него осталось, очень мало, а шкуры все мечутся и мечутся вокруг. Обрадовало то, что крытые возы удалялись, никем не преследуемые. И снова направил он коня в самую гущу, но конь споткнулся, упал на передние ноги, и всадник полетел через его голову, теряя щит.
Вскочил на ноги, вырвал из-за пояса длинный кинжал, взял его клинком вниз, и тут же налетели двое конных. Одним ударом сабли отбил в сторону меч, другой удар принял кинжалом, и саблей ударил в бедро всадника. Тот закричал и отшатнулся в сторону, брызжа кровью, но второй всадник изловчился и ударил по шелому. Меч скользнул, и Путислав чуть не упал на колено. Успел ударить саблей коня под передние ноги, рубя связки.
Пока отскочил в сторону, отбил еще двоих, ранив одного и разрубив лицо другому. Упавший с конем разбойник тяжело поднялся на ноги и пошел боком, приноравливаясь к противнику. Пол-лица закрывал шлем чудной ковки. Схватились в клинки, рубились с искрами, пока Путислав не ранил врага в руку. Тот перехватил меч в левую и накинулся с новой силой. Сражаться с левшой неудобно, непривычно, и силы уже покидали. Но противник ослаб быстрее от потери крови. Ударил Путислав его в бедро, потом в живот, толкнул ногой в грудь, и упал разбойник на спину, не в силах шевелиться.
Путислав, тяжело дыша, подошел ближе, концом сабли подцепил ремешок на шее и сбил шлем с головы поверженного врага.
– Стожар? Ты?
Черноволосый смуглый разбойник сморщился от боли, борода залита кровью, рука зажимает рану на животе, а глаза смотрят весело и задорно.
– А ты, Путислав, думал, что я мертвый, что меня вороны склевали?
– Думал, – оскалился сотник. – Выходит, ты в разбой подался, а ведь лихой дружинник был, и тебя мы как товарища оплакивали.
– Каждый сокол норовит выше других летать, – прохрипел Стожар.
– Не летать тебе соколом! – крикнул Путислав и наотмашь рубанул разбойника по шее.
Голова отлетела и покатилась по траве, разбрызгивая кровь. Тело еще дергалось, еще била кровь струей из разорванных вен, а на Путислава уже навалились двое с топорами. Он отступал к возам, но с каждым шагом все тяжелее. Из множества порезов сочилась кровь, сабля скользила в окровавленной ладони. Но тут из-за лесочка выскочили конники, резкие незнакомые крики разрезали воздух. Путислав пошатнулся, когда чужой меч ударил его в бок, прорвав кольчугу в том месте, в которое чужие клинки сегодня не раз уже попадали. Острая боль заполнила все внутри, в глазах потемнело, но смертельного удара никто не нанес.
Путислав опустился на одно колено, потом повалился на бок. Пришел в себя он от прохладной воды, что лилась ему в рот, на лицо, на грудь. Он полулежал, прислонившись спиной к разбитому возу, а перед ним сидел на коленях с флягой в руке улыбающийся рыцарь Кристиан.
– Ты? – прошептал Путислав. – Как ты здесь оказался?
– Мы отправились домой, туда. На твоих воинов наехали за рекой, видели побоище. Они рассказали, что ты помчался спасть княжну Анну, что ей грозит опасность. Я знал, что у тебя совсем маленький отряд, и поспешил на помощь. Как видишь, успел. Я не забыл, что являюсь твоим должником.
– Где мои… – Путислав приподнялся, но сил не хватило, и боль в боку не пускала.
Наемник покачал головой и грустно улыбнулся:
– Я бы так сказал, что у тебя почти никого не осталось. Вы славно сражались! Как мы тогда.
– Кристиан… – Путислав схватил наемника за руку и стиснул ее. – Ты возвращаешься домой, не откажись выполнить мою просьбу.
– Если это не нанесет вреда моей чести рыцаря и не покусится на родовую честь Летов-Форбек. – Лицо наемника сделалось хитрым и задорным. – Честно говоря, для тебя я и этим бы поступился. Говори, я выполню твою просьбу!
Путислав стащил рукавицу с руки и полез за пазуху, нащупывая там сверток. Кристиан помог ему вытащить окровавленную тряпицу и вопросительно посмотрел на него.
– Разверни, – кивнул Путислав.
Наемник развернул и увидел перед собой изумительной красоты ожерелье из витых золотых проволочек и пластинок, а на подвесках искрились рубиновые капли, искусно выточенные неизвестным мастером. Капли крови русича сливались с цветом драгоценных камней, отчего рубиновые капли казались тоже кровавыми.
– Это подарок ей… – прошептал Путислав. – Я не хотел видеться перед отъездом, но берег для нее. Теперь все равно. Кристиан, найди ее, доставь в Париж этот мой последний подарок. Пусть он принесет ей счастье.
– Хорошо, русич. Ты сумасшедший, но я сделаю это.
– Кристиан, поклянись! – схватил Путислав за руку наемника.
– Все воины в этом мире братья, когда они сражаются за святое дело, – улыбнулся Кристиан. – А я еще и звание рыцаря ношу. Ты знаешь, что это значит? Это воин славы, воин чести, защитник веры и слабых. Мне клясться не пристало, слово рыцаря выше всяких клятв.
Путислав улыбнулся и посмотрел вслед наемнику, который заворачивал тряпицу и прятал ее в доспехах. Подошел кто-то из дружинников с водой, принялся стаскивать с Путислава броню, и от боли сотник снова потерял сознание…
Антон проводил Анну до дома и брел теперь по темной ночной улице вот уже второй час. Думалось о многом. Но больше всего о том, что вот проходят века, а подлость всегда остается подлостью, предательство всегда предательством. А любовь всегда любовь, и честь всегда честь. Как прост этот мир и как он сложен. Сложен, потому что все в нем меняется очень быстро, за какие-то десятилетия. А вот эти вещи не меняются веками. Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо, потому что мир давно бы рухнул, если бы его не поддерживали незыблемые вещи и понятия. И люди, которые эти понятия ценят.
Читать бесплатно другие книги:
