Это будет вчера Сазанович Елена
– Глупенький, у тебя самое чудесное имя на свете, – и она вновь бросилась мне на шею. И я вновь ее оттолкнул.
– Откуда в тебе это? – она не на шутку взволновалась.
И я, поддавшись ее волнению, стал нервно шагать по крохотной комнатушке. Но в этой норе даже нельзя было прилично ходить!
– Что с тобой?
– Со мной?! Да ты на себя посмотри! Разве я мог подумать, что моя девушка окажется всего лишь уличным шутом, развлекающим тупую толпу?
Мышка как-то сразу обмякла. И опустилась на диван. И он неприятно скрипнул.
– Да, конечно. Ты когда-нибудь должен был это увидеть.
– Но почему ты мне ничего не сказала?
– А ты ничего и не спрашивал, – она пожала плечами. – А мне все равно откуда берутся деньги. Если их совсем немного. Мне достаточно минимума. Ведь у меня есть главное – ты.
Мы встретились с ней долгим взглядом. И вновь в голову мне пришла любопытная мысль. А ведь со своим голосом, со своим невероятным подражанием звукам скрипки она могла запросто сделать другую карьеру, более серьезную, чем карьера уличного шута. Но она даже об этом не думает. Потому что все свое время убивает фактически на меня, на мои планы, мои мечты, мой покой. И я, конечно, тут же оценил ее жертву. Но вслух почему-то об этом не сказал. Возможно, потому что боялся поселить в ее златокудрой головке иные мысли. А вслух я пробурчал уже не строго, почти виновато, совсем другое:
– Ну, я ведь тоже кое-что могу сделать. Для нас…
– Ну, конечно, можешь! Но я хочу, чтобы ты сам ко всему пришел. Без подсказок. Понимаешь, Гри… – и она запнулась, не зная как меня все же назвать.
И я, как всегда, в порыве нежности, бросился к ней и уткнул лицо в ее острые коленки, и сквозь слезы, не стыдясь их, прошептал:
– Гришка, называй, как всегда, просто Гришкой.
Она целовала мои взъерошенные волосы и шептала в ответ:
– А сейчас я тебе сыграю Моцарта. Его никто еще не слышал, кроме тебя…
Следующим утром я твердо решил открыть двери самого популярного в столице журнала. Я рискнул показать им свои лучшие фотографии. Фотографии из жизни солнца. Мышка обрадовалась моему решению. И мы тут же с ней принялись копаться в наших потрепанных вещах, выбирая из них самые приличные для выхода в деловой мир. И, посмотрев на себя в зеркало, мы тут же решили, что имеем вполне подходящий.
Первое, на что мы наткнулись, открыв тяжелую дверь солидного издательства – это были презрительные недоуменные взгляды, брошенные на нас, на простенькое коричневое, как у школьницы, платье Мышки, на мой пиджак из которого я давно вырос. Я почувствовал страшную неловкость. И от неловкости не мог вымолвить ни слова. Я смотрел на солидную, выхоленную, гладковыбритую редколлегию. И мне становилось все страшнее и страшнее, и первая мысль была мысль о побеге. Но Мышка не оставила за мной возможности сбежать. Она тут же выхватила картонную папку из моих рук и смело приблизилась к длинному столу из красного дерева.
– Вот! – торжественно произнесла она. – Это лучший шанс для вашего журнала. Не упустите его! – и она почти небрежно бросила папку на стол. Папка проехала по нему и остановилась прямо перед их носом.
Они ехидно усмехнулись и стали лениво рассматривать фотоснимки. Их лица оставались непробиваемыми. И все-таки сквозь это показное равнодушие я смог уловить оживление в их холодных глазах.
– Вы говорите – шанс? – не выдержал наконец один из этих выхоленных красавчиков. И расхохотался. И так же небрежно бросил папку с моими фотографиями на стол. Она, проехав по нему, уже остановилась напротив Мышки.
Мышка с нескрываемой ненавистью уставилась на них. Но пока молчала.
– С таким шансом, ребятки, мы бы давно уже подметали улицы. Но мы это право оставляем для вас. А в свободное время можете развлекаться любительскими фотками, такого дешевого качества, на таком дешевом фотоаппарате, – и они, как по команде, вежливо улыбнулись. И уткнулись носом в стол из красного дерева, дав понять, чтобы мы убирались как можно скорее.
Я не выдержал и бросился к выходу. И за спиной услышал возмущенный крик Мышки:
– Да вы на себя посмотрите! И на свой мерзкий журнал! Да он мертвый и фотографии в нем – мертвые. Для кого вы все это выпускаете? Для мертвецов? Поверьте, на том свете им это не пригодится!
Не знаю, чтобы она еще наплела, если бы я вовремя не схватил ее за рукав и силой вытащил за дверь.
– Ты с ума сошла! – уже на улице зашипел я ей в ухо. – Ты хочешь испортить мне жизнь, мое будущее…
– А что, по-твоему мы должны были потупить глаза и промычать что-то вроде: мы учтем ваши прекрасные замечания и пожелания.
– Да иди ты! – не выдержал я и почти бегом зашагал прочь от нее…
Я бесцельно бродил по многоцветному многомиллионному городу. Абсолютно одинокий, маленький человек в этом страшном бездушном мире. Помню, внезапно темная туча заслонила солнце, и хлынул ливень. Как давно не было дождя, подумал я, и почему-то обрадовался. Я понял, что давно уже устал от этого надоедливого солнца. И его яркий свет все чаще раздражал мои глаза. Ливень хлестал меня по щекам. Но я не обращал внимания. Напротив, он мне как бы помогал еще больше себя жалеть. Жалеть свое жалкое существование, свой нелепый пиджак, из которого я давно вырос, свои пожеванные папиросы, которые я прикуривал одну от другой. Мой дешевый, такой же жалкий, как и я, фотоаппарат болтался за спиной. Я его уже ненавидел. Ведь именно эта дешевка была повинна в моем провале. И этот дешевый мир, который мы выдумали с Мышкой, тоже был повинен в моем невезении…
Когда я мокрый, продрогший с ног до головы и умирающий от жалости к себе, вернулся все-таки в наш домик. Мышки еще не было. Было уже очень поздно. И очень темно. И я удивился. А потом испугался. Я совершенно один валялся на скрипучем диване в полумраке. И страшные мысли неотступно осаждали мой воспаленный мозг. Я вдруг испугался, что останусь совсем один в этом мире. И никому на свете не будет дела до моих проблем, моих переживаний, моих слез.
Только Мышка, только она могла принять мою боль на себя. И где она может быть в такой поздний час? И я ясно осознал, как мне без нее плохо. Она целиком завладела моим сердцем, моей жизнью, и теперь, теряя ее, я вдруг понял, что меня словно половинят на части, и от этой жгучей боли мне хотелось кричать во весь голос. Но крикнуть я так и не успел. Потому что как только услышал скрип ключа в дверной скважине, я закрыл лицо руками и заплакал. Уже от радости, от счастья, что я вновь не один, что моя боль вновь может покинуть меня, и мне уже было плевать на сегодняшний провал в издательстве. Я хотел быть только с Мышкой и бесконечно целовать ее загорелое личико.
Она появилась на пороге в своем длинном, широком не по размеру коричневом платьице, вся промокшая насквозь и в ее огненно-рыжих волосах блестели крупные капли дождя, и в своих руках она держала огромный футляр от скрипки.
– Мышонок! – бросился я к ней. – Ты весь продрог! Я тебя сейчас согрею, Мышонок!
Она не выдержала и, уткнувшись лицом в мою крепкую грудь, глухо разрыдалась.
– Что случилось, Мышонок? Ну же! Что? Тебя кто-то обидел?
Она отрицательно качала головой, дрожала от холода и все также беззвучно плакала на моей груди, и моя рубашка уже промокла, то ли от ее мокрых слипшихся волос, то ли от слез.
– Ну, прошу тебя, Мышка, не надо. Ты прости меня только…
Я наконец взял из ее рук огромный кожаный футляр и вдруг почувствовал, что он удивительно легкий. Неприятный холодок пробежал по моему телу. Я со страхом щелкнул замком. Футляр был совершенно пуст.
– Где скрипка? Ну же, Мышка, отвечай, где? – в моих глазах застыл ужас. Я уже все понимал, все так же механически повторяя, – Мышоночек, скажи, где твоя скрипка, самая чудесная скрипка на свете. Ты же так здорово на ней играешь! Сыграй на ней, Мышонок!
Она молча достала из кармана толстую пачку денег, аккуратно перевязанных лентой.
– Вот моя скрипка, – и она протянула мне эти бумажки, – теперь ты сможешь наконец-то купить самый лучший фотоаппарат и самую лучшую пленку…
– А ты? Как же ты, Мышка? – спросил я, все же взяв из ее рук деньги.
– Я же не умею играть на скрипке. А зачем она нужна, если я не умею играть?
Честно говоря, я не подозревал, что скрипка может так дорого стоить. И это приятно кольнуло мое сердце. Денег, действительно, было достаточно, ну, если не для самой лучшей, то вполне приличной для профессионала аппаратуры.
– Мышонок, мой славный маленький Мышонок, – я со всей силы обнял ее. И слова мои были искренними. Но искренность моих слов еще ничего не доказывала. – Все у нас будет хорошо. Теперь я по-настоящему смогу заботиться о тебе…
Она счастливо улыбалась. Ее слезы уже высохли. Она мне, как всегда, поверила.
И все равно этот вечер был самый грустный из тысячи вечеров нашего хрустального рая. За окном по-прежнему барабанил дождь. А мы сидели, крепко обнявшись. И впервые в наш вечер не ворвалась сумасшедшая музыка Моцарта. Великий композитор сегодня от нас отвернулся. И, наверно пожалел, что когда-то несколько веков назад посвятил музыку нашей любви.
И я, от какой-то острой боли в груди, дождавшись, когда уснет Мышка, выбежал на улицу под проливной дождь и стал отчаянно срывать ветки белого-белого жасмина. Это единственное, что я мог сделать в тот вечер для своей любимой…
– Это единственное, что я мог сделать в тот вечер для своей любимой, – глухо повторил я.
И уже без слез, как-то вызывающе посмотрел на Ольгу. Но она поняла, как мне больно. И молча поднялась с места и направилась к выходу.
– Вы ничего не хотите мне сказать? – крикнул я ей вслед.
Она остановилась. Но не повернулась ко мне.
– Мне кажется, эта девушка знала свою цену, Григ. Поэтому она могла жить именно так. Вы же всегда в своей цене сомневались, и пытались набить ее набитыми карманами. В этом ваша ошибка, Григ. А в остальном… Вы все сами сказали.
И она скрылась за дверью, оставив меня в этом одиноком пустынном месте с решетчатым окном, под решетчатым небом, Оставила со своей болью, своими больными воспоминаниями, которые беспощадно хлестали меня по лицу, по моей совести. И я уже даже был где-то в душе благодарен этому страшному месту за эту железную койку, за этот решетчатый мир. Я был благодарен за память, которая медленно возвращалась ко мне. И которая наказывала меня по праву…
Фил
Уже светало, когда за этой славной компанией захлопнулась дверь. И я остался один в комнате своего друга Грига.
В комнате, едва освещенной ранними солнечными лучами. И уже при дневном свете я стал рассматривать единственную фотографию, которую успел спрятать. Да, сомнений не могло быть. На фотографии действительно запечатлена убитая девушка. Красивое смуглое тело, пышные волосы и невидящие глаза, полные нескрываемой боли. И чем больше я вглядывался в черты этого мертвого загадочного лица, тем больше она мне нравилась.
Мне вдруг показалось, что мы с ней знакомы уже тысячу лет, хотя видел ее я впервые. Но я отлично мог представить ее звонкий смех, ее легкие жесты, ее подвижную мимику. И еще мне показалось, что она непременно играла на каком-то музыкальном инструменте, скорее всего на скрипке. Видимо потому, что на снимке было четко видно, как ее тонкие застывшие пальцы словно держали смычок. А, возможно, это всего лишь мое бессонное воображение. И мне стало до головокружения жаль, что она мертва. Я вдруг признался себе, что смог бы полюбить именно такую женщину. И никакую другую. Именно этот образ волновал мое воображение долгие годы, заставляя бешено стучать сердце, совершать новые ошибки, сталкиваться с пустой любовью и бессмысленными приключениями, и мне стало горько от мысли, что, едва встретив свою судьбу, я тут же ее потерял. И я вдруг каким-то шестым чувством, каким-то шестым сознанием понял, что никогда уже не буду счастлив. Что одна из тех половинок на которые нас мудро разделил Бог, в одно прекрасное утро может оказаться мертвой. И другой уже никогда не будет. Никогда…
И все же я отлично понимал, что дело, связанное с Григом, довольно странное и в нем много открытых вопросов. Ведь пленку, действительно, он проявлял цветную. И этому я свидетель. Почему на ней единственное цветное пятно – пятно крови? Конечно, Григ обладал тайной мастерства. Я знал, что все, что он снимал, на карточках приобретало совсем иной смысл. Но качество пленки всегда оставалось изначальным. Во-вторых, зачем понадобилось Григу, если он совершил преступление, звать меня, ликуя о своей новой победе? Это же просто абсурд. И в-третьих, что я знал наверняка, Григ ни за что не стал бы пачкать руки в крови. Никогда.
Я дружил с ним давно. С тех самых пор, когда он, уже достаточно известный фотограф, поселился в нашем маленьком городке. Мы с ним были абсолютно разные. Григ, прирожденный чистюля, никогда бы не допустил репутации скандалиста. В чем-то я не понимал его. И не принимал его точный, аккуратный, безошибочный гордый мир. Но скорее – жалел. Глядя на его выхоленный вид, на его продуманные фразы и жесты, на его захламленный дорогим барахлом дом. Он бы никогда не посмел перешагнуть ту черту, которую когда-то раз и навсегда наметили его логика и разум. Он был прекрасный мастер своего дела. И все же его нежелание хоть раз переступить черту, оставляло его всего лишь мастером дела, но не жизни. Я же не представлял, как можно было отделить жизнь от мастерства. Мне казалось – они всегда соединены воедино.
Григ никогда не рассказывал о своем прошлом. Иногда мне казалось – он его просто боится. Может быть, его прошлое и было связано с этой удивительной девушкой на фотографии, но только не с убийством – это я знал точно.
Поэтому в это раннее утро, разглядывая при дневном свете фотографию убитой, я решил во что бы то ни стало найти истину. Ради друга, которого я все-таки любил, хотя и не принимал его мир. И ради этой убитой девушки, которую я успел полюбить, еще ничего не зная о ней. Я не верил этой так называемой следственной группе, но за ее профессионализм ручались высшие инстанции столицы. И это связывало мне руки. Но еще не означало, что я не мог положиться на свои силы.
Поэтому я, захватив на всякий случай фотоаппарат, выскочил на улицу, еще не зная с чего начать. И решил, в силу своего легкомыслия, начать с кружечки пива. Конечно, с утра пить не следовало, но я никогда не проводивший в жизни никакую черту, решил, что в это прекрасное солнечное утро пиво не помешает. Я направился прямо в пивной бар, куда частенько заглядывал, и стены которого мне стали почти родными. Мне было жаль, что это ясное утро, это открытое солнце, испепеляющее наш чудный маленький городок, сегодня омрачены трагедией.
В баре я стал первым посетителем. Я уверенно уселся за стойку и весело кивнул своему старинному лопоухому приятелю – бармену Глебушке.
– Ну-ка, Глебушка, как всегда.
Он хитро подмигнул мне. И тут же поставил перед моим носом огромную кружку с пенящимся светлым пивом. Я с наслаждением потягивал теплую почти прозрачную жидкость, только издалека напоминавшую пиво, и мои глаза заблестели от нескрываемого удовольствия.
– Вот так, Глебушка, – обратился я к бармену, поскольку разговаривать было больше не с кем. – Вот так, милый Глебушка. Никогда не знаешь, где споткнешься.
– Это ты о своем друге? – и Глебушка тут же навострил свои большие уши.
Да уж, в нашем городке новости разносятся с первыми петухами. Но я решил во что бы то ни стало молчать. И мило улыбнулся.
– Да нет, Глебушка, это я в философском плане. Вот, к примеру, прекрасное солнечное утро. Вроде бы как всегда. Прекрасный чистый воздух. А потом – раз и споткнулся, и разбил голову, и все утро вдребезги.
– Это вы о своем друге?
Ну, и тупица. Заладил одно и то же. Впрочем, Глебушка никогда не отличался философским складом ума.
– Нет, Глебушка, это я о Вселенной. Ну, хорошо, возьмем пример попроще. Опять же – прекрасное утро. Чистый воздух. По мостовой идет твоя девушка. Кстати, у тебя прекрасная подружка и я от всей души желаю вам счастья. Так вот. Идет она по мостовой. И раз – спотыкается. И ломает руку…
Не успел я договорить, как из служебной двери появилась хныкающая подружка Глебушки. Как всегда, длинющая, с выпяченными острыми лопатками и длинным носом. Она ревела на весь бар. И при этом успевала тараторить своим писклявым голосом:
– Представляешь, Глебушка. Иду я по мостовой и раз – споткнулась. Так больно! А сколько бинтов! А мне нужно помогать тебе! А как я смогу?
Мы с Глебушкой, не сговариваясь, уставились на ее перевязанную руку, после чего Глебушка бросил на меня какой-то странный взгляд и они тут же скрылись в служебном помещении.
Я недоуменно пожал плечами, и уже залпом допил остатки пива. Но мысли от этого яснее не стали. Я понял, что не грех повторить. Но в баре я по-прежнему находился один. И наливать уже было некому. Я с нескрываемой грустью уставился на дно пустой кружки.
– Повторить не желаешь? – услышал я гнусавый голос.
Я резко поднял голову и нос к носу столкнулся с мерзейшим попугаем Ричардом. Он преспокойно занимал место бармена. На его костюм в ярко-оранжевую полоску был наброшен барменский халат Глебушки.
– Повторить? – усмехнулся я. – Ты что ли наливать будешь?
Он с готовностью кивнул и поставил передо мной полную кружку.
– У этого премилейшего официанта Глебушки с его премилейшей подружкой случилось несчастье. Представляешь, Фил, она шла по мостовой в это прекрасное солнечное утро и раз – споткнулась…
– Представляю.
Что оно тут делает, это мерзкое чучело? Что ж. Видимо, за мной установлено наблюдение. Но поскольку я был один и выпить мне было не с кем, следовательно, и выбора не было. К тому же из этой встречи с Ричардом можно кое-что извлечь.
– Ну, за знакомство! – И я приподнял кружку.
Попугай с готовностью со мной чокнулся.
– Мы, кажется, знакомы, – и он хитро подмигнул выпученным глазом из-под очков.
– Ну, не настолько, чтобы я, к примеру, мог догадаться, почему в уголовной практике нынче прибегают к помощи попугаев.
– О, Фил! Ты, видимо, так плохо разбираешься в животном и растительном мире. Для фотографа это непростительно. Хотя, действительно, мой случай уникален. Но поверь, он все чаще и чаще будет претворяться в жизнь. Нюхом мы обладаем не хуже собак. А вот разговаривать может исключительно мы в отличие от этих животных. К тому же летаем быстрее, чем они бегают. Согласись, в крыльях гораздо больше преимуществ, чем в ногах. Можно в любую минуту избежать опасности.
– Если не успеет настигнуть пуля, – с нескрываемым удовольствием протянул я. И премило улыбнулся.
– Пуля может настигнуть кого угодно, – с тем же удовольствием прогнусавил он в ответ. И тоже мило улыбнулся.
Мне нечего было возразить. Да я и не успел. Тут же показалась лопоухая голова Глебушки.
– Ну как, справился? – кивнул он Ричарду.
– Еще как, Глебушка. Он в этом деле профессионал. Можете на смену работать, – ответил я за Ричарда.
– Смею тебя заверить, Фил, что моя работа заключается в другом, – обиделся Ричард, – хотя и не буду отрицать, что я мастер на любое дело, – и он гордо встряхнул лысой головой и передал халат Глебушке. Глебушка, застегивая пуговицы, промычал:
– Вот ведь как бывает. Можешь спокойно идти в одно прекрасное солнечное утро по мостовой, а потом раз – и споткнуться. – И он во все глаза вытаращился на меня. – Фил, – попросил он. – А теперь скажи что-нибудь хорошее.
Я растерялся.
– Ну, я же не пророк, Глебушка. Ты это зря. Но все равно думай о хорошем, и все у тебя будет хорошо.
И Глебушка облегченно вздохнул. А мы с Ричардом переместились за столик в самом углу с очередной порцией пива.
– М-да, – неопределенно прохрипел Ричард. – Бывает и так – одно неосторожное слово – и жизнь кувырком.
– Ты о чем, Ричард?
– Да так. Я тоже любитель поболтать, могу сунуть нос в чужие дела. Но ты мне почему-то нравишься, Фил. Поэтому по доброму советую – держись от всего в стороне. Ты честный парень. Но пуля, как правило, выбирает честных.
– А я под пулю пока не собираюсь, – усмехнулся я.
– А она, бывает, и не спрашивает.
Я откинулся на спинку стула и уже более внимательно оглядел это чучело с ног до головы. Не сварю, оно тоже мне чем-то приглянулось. Возможно, я просто люблю экзотику. А, возможно, от выпитого голова пошла кругом. Но Ричард не казался мне уж таким мерзким, каким я увидел его в первый раз. Напротив, гордый профиль. Ярко-оранжевая полоска на костюме. Круглые очки. Вполне интеллигентная птица.
– Я рад, что мы нашли с тобой общий язык, – прогнусавил попугай в ответ на мои охмелевшие мысли.
Бар постепенно заполнялся завсегдатаями. И никто из них даже глазом не моргнул, увидев полосатого Ричарда за кружкой пива. Что ж, возможно, они свыклись с мыслью, что наш заброшенный старый городок частенько посещают экзотические экземпляры.
Мне были хорошо знакомы физиономии этих яростных любителей пива с утра. Это был самый дешевый бар в городке. Его завсегдатаи, естественно, соответствовали его виду. Но я все равно предпочитал пить именно в этом месте, заполненном бродягами, ворами и проходимцами, чем посещать фешенебельные рестораны с плавно плывущими блестящими дамами и выхоленными красавчиками, напускающими на себя философский вид. Хотя ни ума, ни философии там не было ни на грош. Ума и философии в тысячу раз было больше здесь, в этом пропитом, прокуренном месте.
Поэтому, заметив в дверях маленького худощавого старичка с тросточкой в руках и беретике, я искренне удивился. Какое такое счастье мог искать здесь один из наших ведущих профессоров города?
– Да, – протянул я, кивнув на профессора, – его тут в одну секунду могут запросто облапошить.
Глебушка, как раз подскочивший к нашему столику с очередной порцией пива, испуганно огляделся.
– Кого облапошить?
– Да профессора! Как нечего делать сейчас обчистят карманы.
Профессор еще некоторое время в замешательстве топтался на месте и наконец приблизился к стойке.
– Пиво, – чуть заикаясь выдавил он, – и стал шарить по карманам. – Кошелек! Бог мой, где кошелек?
Я нахмурился. А Глебушка испуганно вытаращился на меня, словно это я был повинен в том, что профессора обокрали.
– Обокрали! Вы слышите?! Меня обокрали! – взвизгнул он. – Как? Меня? Доктора философских наук! Лауреата международных премий!
Я тяжело поднялся с места. Хотя я и не был ни в чем виноват, все-таки чувствовал за собой повинность.
– Я же тебя предупреждал, Фил, – усмехнулся Ричард, – Будь осторожней. Так недолго и врагов нажить.
Но я, не слушая эту надоедливую птицу, подошел к профессору, и успокаивая его, как мог, подвел к нашему столику.
– Так вы говорите, профессор, там было много денег?
– Да копейки там были! Разве в этом дело! Меня посмели обокрасть какие-то бродяги.
– Смею заметить, в основном совершают кражи именно бродяги. Так что в этом нет ничего удивительного, – и Ричард поставил кружку пива перед носом профессора.
А тот, оглядев его, нахмурился.
– С кем имею честь… Ах, да! – и профессор расплылся в милой улыбке… – Наслышан, конечно… Знаменитая следственная группа из столицы сделала честь нашей забытой провинции. И профессор тут же повернулся ко мне. И сочувственно промямлил, – Не ожидал, не ожидал я от вашего друга, – и он чуть отодвинул от меня свой стул.
– М-да, – прогнусавил Ричард. – Замкнутые души, даже если они гениальны, частенько таят в себе странные наклонности, которые в один прекрасный день выливаются наружу. Что и случилось с великим фотографом Григом.
– Его вина еще не доказана, – я зло посмотрел в очкастые глаза Ричарда.
Но профессор и попугай проигнорировали мой вызов.
И уже, не обращая никакого внимания на мою скромную персону, принялись обсуждать, какие тайны могут скрываться за маской благополучия и незаурядного ума, и вначале даже не заметили, как за нашим столиком появился Славик Шепутинский с газетой в руках.
– А, Славик! – радостно прохрипел попугай, наконец-то обратив на него внимание.
– Да, – сказал Славик и почесал свои слипшиеся волосы.
– Ну, наконец-то свежие новости!
– Да.
– О Григе? – взволнованно спросил я.
– Да, – только и ответил Славик, не выпуская из рук газету.
– Покажи, Славик, – и не дожидаясь его великого слова, выхватил из рук газету и впился глазами в свежие новости.
А свежие новости были потрясающими! Впрочем, меня даже больше удивила манера изложения Славика Шепутинского. Это без сомнения была талантливая статья. Может, Славик и умел говорить всего два слова, но мысли его были достаточно насыщенными, полные экспрессии и бьющие до слез. Славик красочно описывал трагическую судьбу премиленькой девочки с огненно-рыжими волосами, которая радовалась жизни и любила жизнь. И эта жизнь так нелепо оборвалась по вине жестокого человека, которому она безвозмездно отдала свое сердце. Да уж, Григу теперь и вовсе худо придется. Теперь весь городок, нахлебавшись этой сентиментальной чуши, разрыдается, а потом встанет грудью против великого фотографа времени. Но в образ Мышки я все-таки верил, как бы сладенько Славик не описывал его. Я верил в ее белые сандалии, огненно-рыжие волосы, в ее скрипачку, на которой она не умела играть, в ее убогую каморку и белый-белый жасмин на подоконнике. Именно такой я себе ее и представлял. Но я все равно не мог поверить, что ее убил Григ.
– Григ ее не убивал! Слышишь, Славик?! Вся твоя слезливая статейка – чистая ложь! – и я стукнул кулаком по столу.
– Нет, – скромно ответил словоохотливый Славик.
И я, не выдержав, вскочил с места и бросился к стойке бара. Глебушка мне без лишних слов налил. Я, наконец успокоившись, лениво потягивая пиво, оглядел бар. И вдруг в центре зала обнаружил огромную, блестящую тяжеленную люстру, свисающую низко над полом. У меня она почему-то вызвала гнев. Причем здесь это страшилище! Они что – уже совсем чокнулись от перегара?
– Глебушка, – сквозь зубы процедил я. Весь мой облик излучал ярость. Глебушка испуганно захлопал ресницами. – Ну, скажи, мой славный милый приятель Глебушка, какой идиот повесил здесь это пышное чудовище? Какой кретин придумал, что ему здесь место блестеть? Да она на тонны три потянет. Вот сейчас возьмет и грохнется вдребезги.
Не успел я проронить последнее слово, как люстра неожиданно сорвалась с потолка и с грохотом повалилась на пол. Н Ее блестящие осколки салютом рассыпались по всей забегаловке. Все закричали, повскакивали с мест, яростно замахали кулаками на Глебушку.
А я почему-то страшно обрадовался.
– Ага! – закричал я. – Свершилось? Такой идиотизм не может долго торчать наверху! Правда, Глебушка?
И я с радостью в глазах повернулся к бармену. Но он моего счастья не разделил. На его лице застыл ужас и он шарахнулся от меня, как от привидения.
– Ах, Глебушка, – я погрозил ему пальцем, – ты все за старое. Я не провидец, честное слово. Просто я люблю справедливость.
И я, резко повернувшись, забросил руки в карманы своих пожеванных старых штанов и широким размашистым шагом направился к выходу, с удовольствием ступая на блестящие мелкие осколки.
Я бродил долго по городу, так и не зная, за что уцепиться в этой странной истории. Хмель постепенно проходил. Солнечные лучи все ярче светили, обжигая своим светом кожу. И, несмотря на неприятности, я все-таки любил это солнце и любил этот солнечный городок. Может быть, в своих снимках мне не удавалось передать самые сокровенные тайны природы и человека. Но мне доставляло удовольствие изображать мир таким, какой он есть.
Нет, мне доставляло удовольствие делать его лучше, Я видел эту жизнь только в солнечном свете. Я не мог уже не фотографировать эти каменные стены в освещении солнца, эти цветущие деревья, эти улыбавшиеся лица. Мне стало горько, что я никогда не смогу снимать огненно-рыжие волосы девушки по прозвищу Мышка.
Но я уже знал наверняка, что она водилась с самим солнцем. Ведь только оно могло подарить ей такой удивительный цвет волос, и я понимал, что эти фотографии были бы самыми удачными в моей жизни. Но глупо жалеть о том, чего никогда не было и никогда не будет. Надо благодарно принимать то, что есть. Я опрокинул голову и с благодарностью посмотрел в лицо солнца. И все-таки, кто ты, рыжеволосая Мышка, которую когда-то так любил мой единственный друг?
Я полез в карман за единственной фотографией, которую успел спрятать, чтобы еще раз взглянуть на безжизненное но ставшее мне дорогим, лицо. И, едва посмотрев на снимок, я чуть не вскрикнул. Этого не может быть! На снимке я не увидел мертвое тело Мышки. На снимке на меня смотрела живая, красивая до умопомрачения Ольга. Несмотря на испепеляющую жару, по моему телу пробежал неприятный холодок. Я рассеянно вертел фото в руках, щупал его, нюхал и даже умудрился попробовать. Но при этом детективные способности так у меня и не проявились. Это была Ольга. И никто другой.
Фотография была великолепна и вполне могла стать блестящей победой моего друга. Мысли мои посте. пенно приходили в порядок. Значит Григ не обманул. Значит он действительно встречался в тот день с Ольгой. Значит лгала она и вся эта мерзкая шайка. Значит это подтасовка фактов. И не более. Я, сунув фото в карман широких штанов, решительным шагом направился к зданию прокуратуры. Мне непременно нужно было встретиться с этим знаменитым адвокатом и желательно – наедине.
Возле тюрьмы я проболтался около часа, но безрезультатно. Туда меня не допускали обаятельные охранники. Была ли там Ольга, я сам толком не знал. Но сердце мое подсказывало, что я ее должен скоро увидеть. Я уселся на лавку и упрямо решил ждать.
– Выйди, Ольга, выйди, выйди, – бубнил я вслух, пытаясь таким образом вызвать ее появления, вспомнив, что в это утро мне как-то крупно везло с материализацией мысли. Но на сей раз мой внезапно открывшийся талант почему-то подвел. Но я решил не сдаваться.
И вдруг я увидел своих старых знакомых. Меня не замечая и что-то горячо обсуждая на ходу, размахивая руками, гордо шествовали по улице Глебушка, его однорукая подружка и профессор в беретике. Я неслыханно обрадовался их появлению.
– Глебушка!!! – заорал, что есть мочи, я и бросился ему навстречу. Он шарахнулся от меня и побежал. Но я был первоклассным чемпионом по бегу и одним прыжком достиг Глебушки и цепко схватил его за плечо.
– Глебушка, смотри! – и я кивнул на здание тюрьмы. – Сейчас вот в этих воротах покажется красивейшая женщина, черноволосая, чернобровая в длинном сером плаще…
Глебушка испуганно таращился, как баран на новые ворота, и ворота открылись, и появилась Ольга.
– Ага! – ликовал я. – Вот видишь, Глебушка! Я же говорил!
Но однорукая подружка Глебушки не разделила моей радости, тут же ухватилась за бармена и пискляво затараторила:
– Ты, Фил, эгоист. Глебушка нечего глазеть на этих крашеных девиц сомнительного поведения. Ты бы, Фил, лучше сказал, что наш ресторан завтра утром станет самым процветающим в городе.
А профессор при этом как-то неестественно кашлянул и промямлил:
– А мне, если можно, немного. Всего лишь малюсенькая поездочка на Кипр. На симпозиум. Это такая мелочь.
– На Кипр? – машинально переспросил я, не выпуская из поля зрения Ольгу. – На Кипре же уйма крокодилов. Они опасны!
И я, не слушая гневные выкрики и умоляющие просьбы в мой адрес, поспешил навстречу адвокату.
– А, Фил, – улыбнулась она мне ослепительной улыбкой и протянула руку. – Кого-то ждете? Надеюсь, не своего друга – это совершенно напрасно. Он гораздо лучше себя чувствует у нас, чем на свободе.
– Я жду вас, – я в ответ улыбнулся самой обаятельной на свете улыбкой. Мне она тоже, черт набери, нравилась, как и это чучело Ричард.
– Меня? – она расхохоталась, обнажив невероятно белые зубы. И встряхнула длинными черными волосами, на которых весело играли солнечные лучи. Я уже почему-то не сомневался, что именно она приложила руку к падению моего друга. Но зачем?
– Ольга, а у меня есть для вас небольшой, но приятный сюрприз. Кстати, смею заметить, что вы чертовски фотогеничны. Жаль, что вы так и не сумели открыть свое признание. Ваше признание – быть актрисой.
И я, медленно пошарив в кармане, выдерживая загадочную паузу, вытащил из широких штанов фотоснимок и, не глядя, протянул Ольге. Она взяла его из моих рук и, уже нахмурив свои густые угольные брови, произнесла:
– Что ж, Фил, спасибо за оказанную помощь, – не отрывая глаз от снимка, она крепко пожала мою руку. – Нам этой улики как раз и не хватало. Для полного раскрытия преступления.
Мой взгляд жадно впился в фото, и я покачнулся от неожиданности. На нем было изображено белое бескровное лицо мертвой Мышки. Ольгой там и не пахло.
– Но Ольга, – я запнулся, не зная, что сказать. – Это какой-то бред, только вы можете объяснить, но… Но всего час назад я собственными глазами видел вас на снимке. Клянусь… Всеми Богами, сколько их существует на свете! Поверьте! Я готов есть землю, только бы вы мне поверили, – я говорил взволнованно, запутанно, сам не полностью доверяя своим словам.
Чья-то холодная рука, мягко опустившаяся на мое плечо, заставила меня вздрогнуть и прервать свою сумбурную речь. Я резко оглянулся и, ничего не видев перед собой, посмотрел вниз. И только тогда заметил Брэма, на плече которого также восседал мой старинный приятель Ричард. От них страшно несло перегаром.
– Так что же, вы, насколько я понял, готовы есть землю? – и Брэм провел ладонью по своей абсолютно лысой голове. – М-да, симптомы, смев уверить вас, опасные.
– Говорил тебе, Фил, одно неосторожное слово – и пуля уже над головой. – Ричард хитро подмигнул мне из-под круглых очков.
– Грызть землю – это звериный инстинкт, – продолжал философствовать Брэм. – Когда я спорил на эту тему со своим двоюродным братом, тоже Брэмом, он утверждал, что эти симптомы не опасны для человека. Но он оставался больше писателем-идеалистом, чем практиком. Я же – типичный практик. И смею утверждать обратное. Такие симптомы могут привести… Кстати, Фил, что вас связывало с Григом?
– Это допрос? – усмехнулся я, уже взяв себя в руки и окончательно решив не поддаваться ни на какие провокации, которые ловко вокруг меня сооружали эти нахальные типы.
– Пока нет, – ответил мне задорно Брэм, – просто я анализирую факты вашей так называемой дружбы и прихожу к выводу…
– Вам не кажется, что выводы еще рановато делать? – грубо перебил я его.
– А тебе не кажется, Фил, что ты одинок в своем упрямстве? – каркнул Ричард. – И легко можешь проиграть.
– Одиночке всегда легче выиграть, дорогой Ричард, – не уступал я. – Во всяком случае никто не продаст и не предаст, кроме себя самого. А я себе не враг. – И я легко поклонился, давая понять, что разговор давно завершен. И пошел прочь от этой сомнительной шайки.
И все-таки не выдержал и оглянулся. Они удалялись в обратном направлении. И альгин шелковый шарф развевался на летнем ветру. И мне показалось, что сейчас она непременно оглянется… Я не ошибся. Она повернула ко мне голову. И незаметно от своих замечательных коллег послала мне воздушный поцелуй. Я его словил на лету и приложил к своим губам. Поцелуй был удивительно теплый и до головокружения приятный. А еще он пахнул солнцем. Но я устоял на ногах…
Григ
Ольга не появлялась два дня. Для меня эти дни были странными. Ни одной ночи я не спал спокойно. Мне снилась Мышка, в ушах звенел ее колокольчиковый смех, я чувствовал прикосновение ее теплых рук, я слышал поток беспорядочных нежных слов. И я вскакивал с койки в холодном поту. Моя память, которую я когда-то успешно похоронил, не давала мне жить, не давала мне просто физически существовать в этом замкнутом грязном пространстве. Я ощущал себя зверем, загнанным в клетку, под решетчатое небо и в центре этой клетки только – я, я, я… Я и моя память.
С каждым часом мне становилось больнее и больнее. Я раньше не знал такой боли, которая захлестнула меня целиком. И я вдруг отчетливо повил, что по-прежнему люблю эту огненно-рыжую девушку и никогда не переставал любить. Все годы, проведенные в этом маленьком солнечном городке, я ни разу не посмел себе в этом признаться. Но теперь – полное одиночество, навязчивые воспоминания заставили меня совершить это признание.
Я любил уже мертвую Мышку, кем-то так жестоко убитую и так жестоко свалившую вину на меня. Только бы она была жива! Она бы никогда не допустила этого! Она бы, как всегда, приняла мою боль на себя и защитила от боли. Я вновь с каким-то непонятным эгоизмом, который вовсе не подходил этим тюремным стенам, разозлился на Мышку. Ведь это все из-за нее! Из-за ее сумбурных поступков, неосознанных действий, неудержимого темперамента, который и загнал ее под нож, я должен торчать в этой страшной дыре, терпеть несправедливое обвинение, испытывать позор перед всем миром, который меня когда-то так ценил.
Но я тут же отогнал от себя эти мысли. Они, действительно, были некстати в этих холодных стенах под решетчатым небом.
– Прости меня, Мышка, прости пожалуйста, – и я не выдержал и расплакался. Громко. Не стыдясь своих глухих рыданий.
Вот так же когда-то, закрыв лицо руками, громко плакала Мышка. Я морщился, видя ее опухшие от слез лицо, ее воспаленные глаза. Мне было искренне жаль ее, но я ничего уже не мог изменить.
– Это не может быть, Гриша. Это просто не может быть. Это не правда, Гриша.
– Правда, – только и мог ответить я. – Возьми себя в руки, Маша, – я впервые назвал ее по имени. Назвать ее Мышкой было выше моих сил. – Возьми себя в руки, Маша.
Но вместо того, чтобы последовать моему мудрому совету, ее лицо как-то странно скривилось и она, не помня себя, выдернула из платья булавку и со всей силы воткнула ее в руку. Все глубже, глубже, глубже. Казалось, чем ей было больнее физически, тем больше прояснялось лицо, высыхали слезы. Я с ужасом смотрел на иголку, уже наполовину вошедшую ей в руку и, наконец, не выдержал и со всей силы ударил Мышку и резко вытащил булавку из мякоти ее руки. И только тогда хлынула кровь.
– Что ты делаешь?! Ты сошла с ума! Ты сошла с ума! Что ты делаешь?!
– Мне не больно, – усмехнулась она, безразлично глядя на струйки алой крови, уже просочившиеся под рукав платья. – Ты знаешь, – она подняла на меня белое, уставшее, постаревшее в один миг лицо, – ты знаешь, я, кажется, нашла место избавления от боли. Это физическая боль. Я теперь испытываю даже радость от физической боли. Это единственная возможность – забыться и забыть тебя. Понимаешь…
– Не понимаю! – закричал я.
Она как никогда раздражала меня. Она не хотела оставить себе возможность просто жить и не давала мне жить тоже. Мучая и заставляя мучить мою совесть, от которой я давно устал.
И я, так и оставив ее одну, бледную, постаревшую, с повисшей, как плеть рукой в пятнах крови, решительным шагом направился к выходу.
– Гриша! – раздался ее жалобный голос.
Читать бесплатно другие книги:
