Это будет вчера Сазанович Елена

Мне ничего не оставалось, как юркнуть за сухенькой женской фигуркой за угол. Я успел заметить, как толпа, так яростно жаждущая счастья, потеряла меня из виду и уже по инерции принялась колотить друг друга.

А я со своей таинственной спасительницей очутился на противоположной стороне улицы и только в спокойной обстановке успел ее разглядеть. Мне она сразу же не понравилась. Короткая стрижка, невыразительные впалые глаза, к тому же неровные зубы. Она улыбнулась неровными зубами и протянула костлявую руку.

– Вас бы могли растерзать.

Поскольку когда-то я был обучен правилам хорошего тона, мне пришлось поклониться до земли. Но руку поцеловать было выше моих сил. И я крепко ее пожал.

– Я вам весьма благодарен.

– Ну, в таком случае, в знак благодарности, нам не мешало бы отметить наше удачное спасение. Ведь не каждый день избегаешь погибели.

У нее был ярко выраженный иностранный акцент и я подумал, что она, наверняка, немка. И про себя недовольно поморщился. Немок я не особенно жаловал. Холодные расчетливые бабенки. Куда бы ни шло – француженка, я бы еще смог стерпеть ее отталкивающую внешность. Но поскольку я был все-таки кое-как воспитан, мне пришлось вновь, как идиоту, поклониться до земли и изобразить на лице подобие улыбки.

– О, безусловно, я с удовольствием выпью с вами кружечку пива.

В конце концов, не все ли равно с кем пить, если просто охота выпить.

Наверно, мне следовало ее завести в какой-нибудь приличный ресторан в знак благодарности, но я терпеть не мог приличные рестораны. К тому же мне не терпелось угостить ее пивом именно в грязной, прокуренной забегаловке Глебушки. Я подумал, что иностранной гостье она должна непременно понравиться, особенно если у нее высокие запросы.

Вскоре мы сидели в пивном баре, как всегда заполненном грузчиками и бродягами. И ждали пиво.

Но пиво было подавать не кому, потому что Глебушка еще не вернулся с поля боя. А Ричард на сей раз не изволил его заменить.

– Так это вы живете в таком доме? – усмехнулась она неровными зубами.

– В каком? – фальшиво удивился я.

– Ну… Ваш дом похож… Я не хочу вас обидеть… Похож на сарай.

– Я живу там, где мне удобно, – я вновь изобразил подобие улыбки. – А как, кстати, вы там могли очутиться?

– О! Это так просто! Прошел слух, что вы способны творить чудеса. Одна ваша мысль, произнесенная вслух, сбывается. Это правда? – в ее глазах неопределенного цвета промелькнул слабый огонек.

Я развел руками.

– Людям свойственно преувеличивать. Мое слово, поверьте, ничего не значит. Эти все лопоухий Глебушка с его однорукой подружкой. Они так мечтают превратить свою забегаловку в фешенебельный ресторан! И почему-то вбили себе в голову, что только я смогу им в этом помочь.

Не успел я произнести последнее слово, как на пороге появился Глебушка с его писклявей подружкой. Они несли огромную пышную люстру и она в их руках переливалась и блестела еще больше предыдущей.

Я поморщился. Чтобы вы провалились, подумал я. Не вовремя спохватился, чтобы не высказать свою мудрую мысль вслух. Не хватало на моей совести еще смерти несчастного Глебушки.

– Глебушка! – заорал я на весь бар и поманил его палацем.

Глебушка испуганно вздрогнул и еще сильнее вцепился в люстру, испугавшись, что я смогу помешать исполнению его крайне эстетического плана.

– Глебушка, где ты на сей раз выкопал такую уродину? И где их только выпускают?! Или ты эти люстры сам производишь?

Глебушка оставил подружку с люстрой у порога и ринулся ко мне.

– Я, конечно, всегда тебя уважал, Фил, но на пиво в моем ресторане больше не рассчитывай. А если ты посмеешь разбить люстру, я подам на тебя в суд.

– Да ты что, Глебушка? – округлил я глаза. – Разве я могу посягнуть на такое великолепие?

Глебушка покосился на стриженную даму, сидящую рядом со мной.

– А мне вы подадите пиво? – прохрипела она. И ее акцент стал еще выразительнее.

Глебушка мгновенно уловил, что она иностранка и заискивающе улыбнулся.

– О, да, конечно, мадам… Мадмуазель…

И он мигом скрылся за стойкой бара.

Вскоре на нашем столике красовалась единственная блестящая хрустальная кружка, полная пенящегося темного пива. Такого я в помине не видел в этой забегаловке. На меня Глебушка даже не взглянул.

– Пожалуйста, мадам… Мадмуазель. Если еще что угодно…

– Сейчас на столе появятся крабы, раки, креветки, – продолжил я за него, громко смеясь. – А ты, Глебушка, непременно будешь стоять в черном фраке.

Но смеялся я напрасно. Мгновенно на столе появились раки, крабы, креветки. И Глебушка в черном фраке с ужасом таращился на них.

Кругом все загалдели и бросились к нашему столику. Им тоже хотелось попробовать деликатесов, но мы со своей спутницей, предчувствуя беду, вовремя смылись.

– Вот видите, Фил, – прохрипела она на улице, – а вы говорили, что ваше слово – ничто. Вы лгали, Фил. Вы всегда лжете? Теперь у вас единственный выход – укрыться у меня в доме Иначе вас действительно растерзают.

Так вот к чему она все это время клонила. Одинокая непривлекательная бабенка, которой наконец-то удалось словить мужика. Ну уж нет, лучше я подцеплю на улице первую встречную дурочку, но на удочку этой красавицы не клюну. Но в ответ я вновь галантно поклонился.

– Вы так любезны…

– Гретта. Меня зовут Гретта.

Ну и имечко! С ума сойти можно!

– Какое прекрасное у вас имя! И вы так любезны. Но я как-то в своем сарае лучше себя чувствую. Знаете, привык, что ли, к своему климату. К тому же мои птицы, наверно, уже умирают с голодухи. А я так люблю живую природу. Не моту же я позволить умереть бедным птичкам.

Гретта в ответ только пожала плечами но в ее глазах промелькнул едва заметный злобный огонек. И мне захотелось поскорее от нее смыться. Я всегда вовремя смывался от неинтересных мне женщин.

Я пожал ей на прощанье руку. И уже собирался сбежать, как заметил шагающего нам навстречу Славика Шепутинского, который вызывающе размахивал вечерней газетой.

– О, Славик! Что-то давно тебя не было видно! Или иссякли нетленные мысли?

И я с тайной радостью подумал, что неплохо чтобы его послали в Палестину освещать арабско-израильский конфликт. У него бы это неплохо получилось.

– Нет, – сказал Славик, встряхнув длинными немытыми волосами.

Я махнул рукой.

– Ладно, давай свои новости. Наверняка там я узнаю новые слезливые радости о моем друге. Но учти, Славик, с меня слезу не вышибешь.

И я с жадностью впился глазами в газету. О Григе там сообщалось немного. Но достаточно для того, чтобы понять, что Григу довольно скоре придется предстать перед Всевышним, поскольку появились дополнительные факты – были найдены в столице останки погибшей. Как я предполагал, Славик все описал с трагичной ноткой грусти, со слезами о невозвратимой потере.

Но кроме этой слезоточивой чуши была еще одна довольно любопытная статейка в рубрике <174>Друзья преступника<175>. И конечно, под друзьями преступника подразумевался никто иной, как я. В этой заметке рассказывалось о моей выдающейся способности исполнять любые желания и о моем упорном нежелании их исполнять. Я был изображен, как и подобает другу Грига, распутником и пьяницей, бесцеремонным нахалом, ведущим разгульную жизнь и ни в какую не желающим осчастливить целый мир. В общем, я оказался не менее жестоким, чем Григ, и моя небритая физиономия на фотографии дополняла это утверждение. Но меня этот бред не испугал. Я печально вздохнул:

– Я не волшебник, Славик. Я только учусь. Запиши эти слева золотым пером – я их сам придумал.

– Нет, – ответил Славик, пытаясь отобрать у меня газету.

– А вот эти нетленные строки я тебе не отдам, Славик. К тому же мне безумно понравилась моя фотография. Я на ней похож на великого Маяковского. Буду дарить ее девушкам вместо цветов, – и я, скомкав небрежно газетенку, сунул ее в карман своих широких штанов.

– Да, – ответил Славик. Правда, неизвестно кому, и зашагал прочь от меня, шлепая своими грязными ботинками по асфальту.

А Гретта нежно ваяла меня под руку.

– Я же вам говорила, Фил. Дома вас ждут крупные неприятности.

Пожалуй, в этом она была права. Славик сослужил мне хорошую службу, конечно, не без помощи Ричарда и всей этой замечательной шайки, и теперь я нуждался в надежном укрытии.

– У меня вы найдете надежное укрытие, поверьте, – хрипло проговорила Гретта.

М-да. На сей раз ей удалось словить мужика, признался я себе, поскольку больше бежать было некуда. Но, не решаясь признаться в своем поражении, я улыбнулся ей преобаятельнейшей улыбкой на свете:

– Только я вас предупреждаю, Гретта. Я принесу много хлопоты Вы же читали мою характеристику в газете. Я очень много пью и падаю прямо под стол. И храплю так, что от ужаса трясутся стены.

В общем, я дал ей понять, что ночью поладить ей со мной не удастся. Но эта чертовка и не подумала сдаваться. Она улыбнулась самой необаятельной улыбкой на свете в ответ:

– Мои стены непробиваемы, Фил. А мое вино с ног не валит. В этом вы легко сможете убедиться.

Она оказалась права. Ее толстые стены были непробиваемы. А ее огромный дом напоминал пышные хоромы. Я его мгновенно сравнил с пышной блестящей люстрой Глебушки и чуть не расхохотался. Я терпеть не мог подобную роскошь. И много вещей, много мебели и много ковров на меня всегда нагоняли невыносимую скуку. После такого вида мне всегда хотелось бежать куда-нибудь в чистое поле. Я не выдержал и поморщился. Но мою мимику Гретта тотчас приняла за похвалу.

– Вы удивлены, Фил? Многие приходят в восторг от моего дома. Вы – не первый.

– Угу, – промычал я. – Скажите, Гретта, а зачем вам одной так много всего? Или вы – коллекционер?

Она рассмеялась неприятным хриплым смехом и шаловливо погрузила накрашенным длинным ногтем.

– Если хотите – да. Но только не вещей. Вещи – это просто часть моей жизни.

– А-а-а, понятно. Но зачем я нужен в вашей коллекции?

Как экзотический экземпляр? Бродяга и мот?

– Вы обаятельны Фил. Мне это всегда нравилось в людях, – и она слегка прикоснулась своими костяшками к моей щеке. Я невольно отпрянул.

– Гретта, это, конечно, прекрасно. Вазы, люстры, статуэтки. Но выпить у вас найдется? Ведь жадный Глебушка мне отказал в этом удовольствии.

– Я вам ни в чем не откажу, – она попыталась лукаво подмигнуть, но у нее ничего не вышло. Потому что в ней было мало женщины. И я решил, что единственный выход сбежать от нее – это надраться до чертиков. Когда она принесла мне бутылку вина, я мигом ее осушил, и потребовал еще. Вскоре и вторая стояла на столе и мне уже стало как-то легче, не так скучно. Я принялся за вторую бутылку. Как ни странно, я хмелел с большим трудом. Мне пришлось подыгрывать под пьяного. Я фальшиво шатался и мычал заплетающимся языком. Но Гретту это мало шокировало.

Я не успел заметить, как она предстала передо мной в вечернем блестящем платье, оголяющем ее узкие плечи, но я почти не отреагировал на ее вид. Только печально вздохнул, пытаясь упорно надраться.

Она провела ладонью по своим стриженым бесцветным волосам и томно посмотрела на меня и стала вести какую-то интеллектуальную беседу, отчего мне стало в тысячу раз тоскливее.

– Фил, все-таки я вас не понимаю, Фил. Вы образованы, умны, талантливы. Вас может ждать прекрасное будущее.

– О будущем могут загадывать только идиоты, Гретта. Я всегда помню, что завтра может и не наступить. Поэтому я радуюсь только сегодня.

– Ну хорошо. Допустим. Допустим, вам нравится этот образ бродяги, скандалиста, который вы сами придумали. Но теперь… Когда у вас проснулся этот необыкновенный дар материализовывать слово… Вы понимаете, одно слово, высказанное вслух, – и ваше любое желание исполнится.

Я усмехнулся. Я действительно не подумал об этом. Может быть потому, что мои желания всегда были слишком просты, естественны. И для их исполнения можно было и не обладать волшебством. У меня есть все для жизни. Есть крыша над головой. Есть я ярко-зеленый фикус, есть птицы, которые по утрам поют только мне, есть южное солнце, есть фотоаппарат. Что еще мне нужно для жизни? Пожалуй, только любовь, которую я так и не встретил. Но теперь бессмысленно думать об этом. Потому что моя любовь умерла, так и не узнав обо мне. Эта огненно-рыжая девушка, поющая Моцарта, хохочущая белозубой улыбкой. Вот, пожалуй, и все.

– У меня есть все, Гретта. И я почти счастлив. А материализация слова – это полная чушь. Зачем мне это, если мои желания и так всегда сбываются.

– А, может быть, это нужно другим?

– Вы хотите, чтобы я выступал в цирке?

– Нет, но вы, действительно, могли бы осчастливить многих. Или хотя бы многим помочь.

– Я не господь Бог. И не претендую на его место. А придуманное счастье не имеет право на существование.

Это мираж. Счастье должно приходить само по себе. И у каждого свое счастье. И мы порой не подозреваем, какое счастье нам нужно. Может, мои мысли и материальны.

Но какое я имею право исполнять желание, не зная человека. А вдруг я ошибусь? Я не имею права, Гретта, распоряжаться судьбами. Я не Бог.

Она пожала плечами.

– Но себя-то вы хорошо знаете?

– Может, и знаю. Но я не могу знать, чего заслуживаю в этой жизни, а чего – нет. Пусть жизнь за меня это решит. Она мудрее любого из нас. И это будет правильно.

– Странный вы человек, Фил. Человек, которому дано все и который сам от всего отказывается.

Я упрямо помотал головой.

– Вы не правы, Гретта. Я не отказываюсь от солнца, от своей работы, от любви… На это имеет право каждый. И мой внезапный дар я считаю просто ошибкой.

– Подождите меня, Фил, – и Гретта мигом скрылась в соседней комнате.

А я вновь приложился к бутылке. По-прежнему желая свалиться под стол, только бы не вести с ней этих пустых бесед, только бы не чувствовать на себе ее прикосновений.

Вскоре она появилась в дверях, держа перед собой… О, я тряхнул головой и зажмурился. Это было настоящее чудо. Для фотографа это служило большим искушением. Гретта держала в руках прекрасный фотоаппарат. И даже издали я оценил все его бесценные достоинства.

– Взгляните, – и она протянула мне его, – вам он нравится?

– Это без слов, – и я осторожно, словно боясь уронить, взял его из рук Гретты. – Я впервые сталкиваюсь с таким совершенством. Такое совершенство мне могло только присниться в самых фантастических снах.

– Это новейшее чудо техники. И это единственный в мире экземпляр. Этот фотоаппарат может творить чудеса. Вы в этом сможете легко убедиться. С помощью этой игрушки можно достигнуть высочайшего мастерства. Можно запечатлеть каждую деталь, вплоть до атомов живой и неживой природы. Фотографии будут подобны рентгеновским снимкам. Ведь вы, Фил, фотографируете только внешнюю оболочку. Этот же аппарат способен разгадать тайну. И эта игрушка, кстати, может легко стать вашей.

– Легко? – машинально переспросил я. – А за какие такие заслуги?

Не знаю почему, но после монолога Гретты мне уже меньше нравилась эта штуковина. Мне она показалась уже роботом, за которым не будет видно ни меня, ни моего творчества, ни моего мира. Я же всегда сам придумывал мир. И я хотел, чтобы в мире всегда жила тайна. Но я все же, из чистейшего любопытства и желания узнать, до чего может дойти человеческая низость, спросил:

– Так за какие заслуги, Гретта?

Она слегка замялась.

– Ну, вам же нравится у меня в доме?

Я ей вернул эту лакированную игрушку.

– Безусловно, Гретта, это чудо техники. Но, по-моему, предназначенное для бездарей. Я же иска верю в свои силы, свои возможности, если хотите, свой талант. Возьмите его. Мне он не нужен. И я так думаю, не нужен никому. Его нужно выставлять в музее как пример успехов ученых, и ко всему прочему им еще пугать настоящих фотографов. Вот и все.

И тут она не выдержала и со всей силы стукнула кулачком по столу.

– Вы… – ее лицо скривилось до безобразия. – Вы просто… не мужик, Фил.

Ну, этим она меня не могла оскорбить. Это оскорбление не для мужиков, и я ответил, уже искренне улыбаясь:

– Просто я как мужик, Гретта, имею дело исключительно с женщинами. Вот и все. Прощайте. Простите, но за вино ничем не могу заплатить. В моих карманах пусто, – и я вывернул карманы своих порванных широких штанов наизнанку. И, резко повернувшись, пошел прочь от ее вычурного пышного дома, в котором имело место продажа не только вещей, но и человеческого ума и сердца. Я же терпеть не мог торговцев.

Я оказался один в душной ночи и не знал, куда держать путь. Единственное место, куда можно было идти, – это здание тюрьмы, где находился мой друг. Я так ничем и не смог помочь другу и, возможно, не смогу. Но все-таки я хоть что-то должен был разнюхать…

Григ

Ольга ушла, на прощанье махнув кончиком шелкового шарфа и ободряюще подмигнув. Но причин радоваться у меня не было. Я остался наедине с этими чудовищами – Брэмом и Ричардом. И страх сковывал мое тело. Я боялся ошибиться. Я боялся – одно неосторожное слово – и меня уже ничто не спасет. И я решил говорить как можно меньше. Но Ричард и Брэм тоже не собирались начинать разговор. Они уселись напротив меня и уставились своими выпуклыми глазами, дыша мне в лицо перегаром. Я не выдержал. Наверно, молчания я боялся еще больше слов.

– Как вам ужалось найти ее тело?

Ричард хихикнул.

– Григ, вы нас определенно недооцениваете! Если убийство было совершено в доме, где вы с ней наслаждались чистой любовью, значит тело могло быть где-то поблизости, и точности изучив ваш <174>решительный<175> характер, мы предположили, что от страха вы не увезете его далеко.

Я поднял на него тяжелый взгляд.

– А фотографировал ее мертвую я тоже от страха?

Брэм развел своими маленькими ручками.

– Ну, Григ, на этот вопрос только вы можете дать точный ответ. Это тоже одна из тайн человеческой психики. Когда я в последний раз спорил на эту тему со своим двоюродным братом Брэмом, он утверждал, что звериные инстинкты,

Я не выдержал и вскочил с места И, вцепившись в ярко-полосатый пиджак Брэма, зашипел:

– Мне нет дела до вашего брата! Его не обвиняли в убийстве! Поэтому он так легко мор рассуждать о чем угодно. Но я так легко не сдамся! Я не убивал! Слышите?! Не у-би-вал! Кто угодно мог забрести в ее домишко. Кто угодно мог убить…

– Будьте же благоразумны, Григ, – Брэм легко освободился из моих цепких рук. – Экспертиза уже доказала, что тень на фотографии только ваша, и ничья иная, Григ! Плохим вы были фотографом, м-да. Нужно уметь рассчитывать свет и тень.

Я тяжело опустился на железную койку и закрыл лицо руками.

– А наша задача, – прогнусавил Ричард, – всего лишь помочь вам вспомнить.

– Вспомнить? – я непонимающе на него посмотрел.

Брэм с Ричардом прошлись по моей камере, важно выпячив грудь.

– М-да, Григ. В вашем случае существует только два варианта. Либо вы так искусно, так профессионально лжете, либо вы в состоянии аффекта забыли начисто ту страшную для вас минуту. Согласитесь, второй вариант для вас более выигрышен. Он оставляет хоть какой-то малейший шанс.

– Шанс? – Я по-прежнему не понимал, куда он клонит.

– Ну, безусловно! Если у вас не было заранее намеченного плана убивать и вы в порыве злости, ненависти, страха за свое блестящее будущее, совершили преступление. И ваша психика в тот момент была на изломе – вы вполне могли все делать машинально – и фотографировать, и избавляться от тела. И уже потом ничего не помнить. В вашем мозгу как бы закрылась потайная дверца памяти. Но ваш мозг независимо от вас понимал, что оставаться в этом городе уже нельзя. И вы тут же бежали из столицы. Согласитесь, странное решение для уже признанного фотографа, которому сам Бог велел жить и творить в большом городе. Разве не так?

Я ничего не отвечал. Моя голова набухла, и мне казалось, что мои мысли перемешались в каком-то липком грязном месиве.

– Но для такой версии вам необходимо восстановить память, Григ.

– Но я же не сумасшедший, – прошептал я побелевшими губами.

– О, в этом никто не сомневается. Вы и впрямь не смахиваете на сумасшедшего, – как-то уж чересчур ласково прохрипел Брэм. – Но вы – творческая личность. Ваши мысли, чувства – это сплошные порывы, экспрессии и они ненормированы. Как знать, возможно, вы где-то в глубине души задумали очередной шедевр. Изображение кем-то убитой девушки. И вам задумка понравилась. Вы, как фотограф-художник так красочно в своих мыслях, так детально уже описали этот трагический сюжет, так все глубоко нафантазировали – и страшного убийцу, и капли крови на черно-белом фоне, и полные страдания глаза девушки. Но опять же в глубине подсознания вы понимали, что убийцы не существует. И вы сами осуществили этот план. Ну, как бы сыграли за кого-то эту ужасную роль.

Я со всей силы надавил на пульсирующие виски. И перед моими глазами поплыли ярко-желтые, как солнечные шары, пятна. И в этих пятнах я уже смутно различал Брэма и Ричарда. Их голоса раздавались словно издалека, словно из неведомого пространства, в котором меня уже не было.

И я даже не услышал, как скрипнула дверь камеры и появился Дьер. Его голос я тоже услышал издалека.

– Ну, что ж. Все готово.

Только тогда я опомнился и встряхнул головой и уже ясно увидел Дьера. Он был, как всегда, через чур красив, через чур элегантен. И я даже поежился, глядя на свой когда-то белый костюм, когда-то белые туфли. И я ему вновь позавидовал. Я все-таки умел ценить в людях изящество и красоту.

Холодные глаза Дьера стрельнули в меня кусочками льда.

– Все готово, Григ. Встаньте.

– Что готово? – не понимая, пробормотал я.

– Вас разве не ввели в курс дела?

– Еще не успели, – прохрипели одновременно Брэм и Ричард, дыхнув на Дьера перегаром.

Он поморщился.

– Вы как всегда… Как сапожники. А еще смеете хвастаться родством с гениальным Брэмом.

Брэм виновато откашлялся:

– Мы всей сути вопроса изложить не успели еще. Но подготовительная работа проведена, – доложил он.

Я недоуменно разглядывал эту шайку.

– Какая подготовительная работа? К чему?

– К эксперименту, Григ, – отчеканил Дьер. – Сейчас мы его приведем в исполнение, чтобы восстановить вашу намять.

– Или вскрыть твою ложь, – хихикнул Ричард.

– Я не хочу… Я не хочу никаких экспериментов. Я не готов. – В моих глазах сверкнул нескрываемый страх и я отступил назад. – Я не подопытное животное, чтобы со мной экспериментировать.

– От этого зависит ваше будущее, Григ, – слова Дьера отскакивали от стен и разбивались. – Будьте же благоразумны. В конце концов, ни вам, ни нам другого не остается. Скоро уже суд.

– Суд?! – выкрикнул я. – О, Боже! Но скажите…

Объясните хотя бы в чем суть этого опыта?

– Все карты мы не имеем права раскрывать, – ответил Дьер. – Эксперимент рассчитан на внезапный эффект.

Мы можем сказать, что с помощью его мы постараемся восстановить события того дня, когда произошло убийство.

– Но… Но, невозможно, у меня есть алиби на тот день? – зацепился я за последнюю надежду. – Когда это случилось?

– Точный день определить невозможно. Ведь прошло уже почти два года. Но приблизительно это случилось в середине мая.

– В середине мая… Приблизительно в середине мая. Это не утешает.

– Именно, – холодно усмехнулся Дьер. – Каждый миг того периода мы воссоздать не в состоянии. Впрочем, как и вы. Слишком много воды утекло. Слишком много…

– Слишком много, – машинально повторил я.

– Вы готовы, Григ?

Я устало на них посмотрел. И еле заметно кивнул. И Дьер широко распахнул дверь моей камеры.

Мы шли по длинному темному коридору. Впереди шагал Дьер, надвинув на лоб свою широкополую шляпу. За ним, с опущенной головой, я, и за мной, переговариваясь и хихикая семенили Ричард и Брэм. Наши шаги гулко раздавались в темноте. И мне казалось, что я иду в никуда, в бесконечную ночь, в безысходность И все-таки я пытался привести мысли в порядок. Я чувствовал, что от этого эксперимента во многом зависит моя судьба Я готовил себя к самому страшному и все-таки к такому я не был готов. Это оказалось за пределами моего стража.

Дьер остановился возле какой-то двери с огромным железным замком. И медленно стал поворачивать ключ. И я уловил, как изредка холодный безжизненный взгляд он бросает на меня.

Наконец, он распахнул дверь и жестом руки пригласил войти. Я переступил порог, мои глаза наполнились ужасом. Я даже был не в силах кричать. Я очутился в домике Мышки. Все было точь-в-точь как два года назад. Тот же буфетик с толстым слоем пыли. Тот же скрипучий диван. И тот же белый-белый жасмин на подоконнике. А на полу, поджав под себя ноги сидела огненно-рыжая Мышка. Живая, в белых сандалиях на босую ногу, в цветном сарафане. Перед ней лежал пустой кожаный футляр от скрипки. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза. И в ее глазах, наполненных слезами, я читал просьбу о помощи. О, Господи, этого ни может быть.

– Этого не может быть, – прошептал я побелевшими губами и закрыл лицо руками.

Я не знаю, как долго я неподвижно стоял. Уже ни о чем не думая и не пытаясь думать. И единственным желанием было, открыв глаза, ничего не увидеть. Я резко оторвал от лица руки. Все оставалось по-прежнему. Только еще слаще пахнул жасмин и в глазах Мышки появилось еще больше страдания и слез.

Но мне уже не было ее жалко. Я вдруг забыл, где я и что со мной происходит. Я видел перед собой девушку, которую когда-то так сильно любил. Невозможно, люблю до сих пор. Я еще понимал, что никто иной, как она, эта рыжеволосая ведьма загнала мою жизнь в тупик и загубила ее. И но ее вине я шел по темному длинному коридору, конца которому нет. И единственно возможный конец этого тунеля – это мой конец. Это я ей простить уже не мог. Мне страшно захотелось наброситься на нее и зацеловать до смерти и до смерти задушить, и я понял, что желаю ее смерти. Я вдруг понял – это единственный выход из ночного бесконечного тупика.

И я прошептал, скривив свое абсолютно белое лицо и сверкая абсолютно ненавидящим взглядом:

– Я тебя убью, Маша, – я вновь ее назвал почему-то по имени и сделал резкий рывок к ней.

Но мою руку успели перехватить и закрутили за спину.

Я оглянулся и столкнулся с ледяным презрительным взглядом Дьера.

– Вот вы все и сказали, Григ, – и он слегка толкнул меня к выходу. И закрыл плотно дверь.

Я, очутившись в этом ночном бесконечном коридоре, наконец опомнился. И окончательно понял, что мне уже бежать некуда…

– Вот и все вы сказали, Григ, – повторил Дьер уже в камере.

– Мне очень жаль, Григ, – прогнусавил Ричард и глубоко выдохнул. – Я тебя даже где-то успел полюбить, старик, – и он подскочил ко мне и воткнул в петлицу моего когда-то белого пиджака помятый цветок жасмина. Но я даже не прореагировал на его жест. Я сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. И сам едва услышал свой дрожащий голос:

– Что это было?

– Возьмите себя в руки, – усмехнулся Дьер. – Это так просто. Всего лишь умелые декорации. И девушка – всего лишь очень похожая на вашу. Особенно в полумраке.

Похожая на мою. Похожих на мою не бывает, подумал я. И все-таки, услышав про реальность эксперимента, я потихоньку стал успокаиваться, хотя успокаиваться причин не было. Я окончательно проиграл.

– Вы проиграли, Григ, – повторил мои мысли Дьер. – Вы вспомнили ситуацию. И единственным желанием было ее повторить. Вы вновь пожелали смерти.

Я отрицательно закивал головой.

– Нет, нет… Этого не может быть. Я любил ее и, наверно, люблю.

– Никто этого не отрицает, и тем не менее…

– Мне нужно подумать. Я не могу поверить в это. Я не мог убить. Мне нужно подумать…

И вдруг, уже почувствовав дыхание смерти на своем лице, в самый критический момент я вспомнил Гретту. Нет! Есть еще шанс! Гретта!

– Гретта! – воскликнул я и вскочил с места. – У меня есть еще шанс! Она со мной проводила все дни. Она жила со мной! Может быть, она что-то знает! Поймите же, даже если я виновен, я пока не могу это вспомнить! Мне для окончательного решения нужен хотя бы один свидетель той жизни! Тогда… В мае… Прошу вас, найдите Гретту!

Прошу вас…

Они молча направились к выходу. Но Дьер все же оглянулся на мои слезливые просьбы.

– Как вам будет угодно, ГРИГ. Мы сделаем это для вас. А пока думайте. Думайте, Григ.

И они захлопнули за собой дверь, вставив меня в полном одиночестве, на железной койке. Небритого, в помятом грязном костюме с цветком жасмина в петлице. Я пытался вспомнить. Я пытался разобраться и понять себя. Но единственное, что я пока понимал – это любовь к девушке по имени Маша. Возможно, только сейчас, увидев ее двойника, я окончательно осознал свою любовь. Как когда-то пытался заглушить ее, свою память, чувства дорогими вещами, пустыми фразами, желанием славы, и только теперь я понял, что я не жил эти последние годы. Что дорогие вещи, жажда славы – это всего лишь мираж, желание уйти от себя, от своей природы. И единственное настоящее в моей жизни – <175> это была любовь к Мышке. Да, увидев ее сегодня вновь, мне захотелось убить ее. Но не от любви ли? Возможно, когда-то сильная страсть толкнула меня на этот шаг.

Когда стоял выбор – благополучие, покой, слава или иллюзии, мечты в сумасшедшем ритме Моцарта. Я выбрал первое. И, возможно, не мог простить, что она смогла выбрать второе. Что уже без меня она будет любить жизнь, любить солнце, любить Моцарта и без меня встряхивать огненно-рыжими волосами. И кому-то другому петь великого композитора, имитируя игру на скрипке. Возможно, я ей это простить не мог. Но какое это уже имеет значение? Если я виновен – отвечу. Если нет жизнь все равно утратила для меня свой блеск и смысл. И я вдруг осознал, что в глубине души уже даже желаю, чтобы моя вина была признана. Я вдруг понял, что не хочу жить. Я устал жить. Я вдруг представил, если меня даже оправдают, мне придется возвратиться в свой пустой огромный, захламленный дом. Придется без конца щелкать фотоаппаратом и кланяться до земли нужным лицам. Нет, я этого уже не хотел. И, возможно, единственным желанием было желание вернуться в нашу с Мышкой каморку под протекающим потолком, к нашей музыке, сочиненной Моцартом когда-то специально для нас. Но это было невозможно и поэтому я искренне желал оказаться виновным. И уже без страха ожидал приговор. И впервые за долгие ночи, проведенные в камере среди топанья крыс, я спокойно и мирно заснул…

Фил

Выскочив из дома Гретты, я оказался один в душной ночи и не знал, куда идти дальше, что дальше предпринять. Мои ноги сами меня понесли к зданию городской тюрьмы. Я ничем не мог помочь Григу, но я обязан был что-нибудь вынюхать.

Я долго ошивался перед высокими железными воротами, ограждающими кирпичное здание, но как проникнуть туда я не имел понятия. Однако удача не изменяла пока мне.

Я заметил знакомый высокий силуэт. Дорогой элегантный костюм. Широкополая шляпа.

Мужественная челюсть и холодные, как лед, глаза. Больше всего из этой столичной шайки мне был неприятен именно этот тип. Но выбора у меня в уснувшем городе уже не было. И я вынырнул из подворотни ему прямо навстречу. Если честно, мне очень хотелось его вспугнуть. Но он даже глазом не моргнул, заметив мою потрепанную после выпитых у Гретты бутылок вина физиономию.

– Надеюсь, вы меня не собираетесь грабить, Фил? – спросил он даже не приостановившись и тем же размашистым шагом направляясь к железным воротам.

Охранники кланялись ему, даже не глядя в мою сторону.

Страницы: «« « 12345678 » »»