Это будет вчера Сазанович Елена

Фил

Мы с Мышкой молча удалялись от этого проклятого зданиям крепко обнявшись. Но мы чувствовали друг друга, и друг другу передавали свою боль. И нам становилось легче. И я подумал, что так будет всегда: самые трудные моменты жизни мы переживем именно так, крепко обнявшись. И так мы сможем пережить все.

– Ну вот и все, – наконец нарушила молчание Мышка.

– Нет, Мышонок, нет, милый, это только начало. Начало нас с тобой…

Она не ответила и запрокинула голову вверх, к ночному небу. Словно искала поддержки.

– Я правильно поступила, Фил. Даже если это будет дорого стоить.

– Это ничего не будет стоить. Теперь ты сможешь свободно жить и никогда не мучиться.

– Фил, – она крепко сжала мою руку. – Послушай, Фил. Даже если меня не будет…

Я слегка зажал ей рот ладонью.

– Не смей так говорить. Если не будет тебя, меня не будет тоже, запомни…

Она помотала пушистой головой.

– Выслушай меня. Люди все способны пережить. Если все-таки меня не будет, то останется музыка Моцарта, останутся теплые облака, останется рыжее солнце. И ты знай – это буду я. Ведь я знав тайну солнца. Но никому не расскажу о ней.

– Даже мне?

– Даже тебе. Если ты меня по-настоящему любишь, ты сам узнаешь ее.

– Я узнаю…

И словно в подтверждение моих слов грянул салют. И цветные яркие огоньки рассыпались в ночном мире. И тут же таяли в нем.

– Как здорово, – выдохнула Мышка.

– Это в честь тебя, Мышонок!

Она рассмеялась звонкими колокольчиками.

– На сей раз ты ошибся, Фил! – закричала она, перебивая громыхающий салют. – Это в честь Ричарда. Сегодня его свадьба! Бежим!

Она схватила меня за руку и увлекла за собой в ночь, навстречу блестящим, рассыпающимся цветным веером, огням.

Мы очутились на центральной площади города. Она была украшена бумажными гирляндами, на деревьях сверкали цветные фонарики, кругом хлопали хлопушки, и конфети кружились в воздухе. И бесконечный фейерверк, рассыпающийся по площади цветными огоньками. Казалось, весь наш городок явился на свадьбу Ричарда. Гремел оркестр. Все жители нашего городка, нарядные, яркие, танцевали, хохотали, обнимались. Цветочницы дарили всем большие букеты полевых цветов, и в центре площади стояли белые сани, запряженные белыми картонными лошадьми. В этих санях восседали Ричард все в том же ярко полосатом костюме с розой в петлице и его великолепная невеста в изумрудном платье и цыганском цветном платке.

– А я и не подозревал, что у нас так полюбили какого-то безродного попугая, которого вообще не бывает в природе, – закричал я Мышке в ухо, перебивая голосом этот шум и гам. – Идем, поздравим это чучело!

Мы стали пробиваться через гулящую толпу.

– О, Фил! – радостно захрипел Ричард. – Ты хороший парень! Я всегда это знал, – и он пожал крепко мою руку.

– Мы вас поздравляем, Ричард, – и я поцеловал руку Даме Пик. – Если это возможно, будьте счастливы.

– Будем, Фил. В этом можешь не сомневаться! – и Ричард хитро подмигнул мне. – Хотите прокатиться на лошадях?

Я расхохотался.

– Мы раздавим людей! Тебе их не жалко?

– Садитесь смелее, ребята! Ричард еще никого пальцем не тронул. Совесть Ричарда чиста! – И он помог нам забраться в сани.

Мы с Мышкой не успели усесться, как картонные лошадки захрипели и резко взметнулись вверх. И повисли над площадью. И мы с Мышкой сверху вниз могли наблюдать за гуляющей публикой. И сверху горожане нам казались такими маленькими, кукольными, ненастоящими. Вот пробежал маленький Глебушка в белом барменском халате, неся перед собой поднос с кружками светлого пива. И бокалы на ходу дрожали и жители с жадностью выхватывали у Глебушки пиво. За ним еле поспевала маленькая однорукая подружка, что-то бормоча на ходу и расталкивая локтями неугомонных любителей выпить. Вот и маленький старичок-профессор в беретике тычет какому-то абсолютно пьяному бродяге в грудь кулачком и пытается объяснить философию жизни. А вот и маленький прокурор, бывший охранник тюрьмы Бык, палкой разгоняет какую-то дерущуюся компанию. А вот, наконец, и маленькая милая администраторша, кружащаяся в вальсе, звеня бриллиантовыми люстрами в ушах и бриллиантовым кольцом в носу. Где-то промелькнул Славик Шепутинский, старательно записывающий важные мысли в блокнот с золотым павлином, изредка отвечая маленькому Брэму два слова: да и нет. Мимо них пробежала маленькая Гретта, грохоча своими лаковыми сапогами, за каким-то сомнительным парнем.

А в стороне от всего, под цветущим кустом белого жасмина стоял Дьер в широкополой шляпе и смотрел на гуляющую толпу отсутствующим холодным взглядом.

Мы о Мышкой видели этих людей, кажущимися такими маленькими сверху и мне вдруг показались они персонажами какой-то очень знакомой пьесы, название которой я не помнил. Мне они показались марионетками, разодетыми и разукрашенными куклами, которых кто-то умело дергает за нитки. И весь мир мне вдруг почудился чьей-то неудачной выдумкой, чьей-то неудачной шуткой, от которой вовсе не хотелось смеяться. Но, увы, я эту пьесу был переписать не в силах. Я был всего лишь одним из ее персонажей и, наверно, не самым удачным. И единственным настоящим местом в этой выдумке мне показалась наша любовь с Мышкой. И я со всей силы обнял рыжеволосую девушку.

– Мышка, ты самая настоящая. Что я мог для тебя сделать? И какое еще желание исполнить?

Она зажмурила глаза, на секунду задумалась, и вновь открыла их, запрокинув голову к лунному небу.

– Вот тот, – кивнула она на лунный шар, – самый маленький осколочек от луны. Сыграй, Фил, роль влюбленного до конца.

– Самый маленький осколочек для самой маленькой Мышки!

Она протянула ладонь. И в ней засверкал бусинкой маленький осколочек ярко-желтой луны. И я приколол его к рыжим волосам. И он ярко вспыхнул в них. Что ж, с ролью влюбленного я справился отлично.

Мы спустились на землю. И сразу же столкнулись с холодным лицом Дьера. Он протянул руку и помог Мышке сойти.

– Нам пора, Маша, – отчеканил он ледяным тоном.

– Да, Дьер, – тихо отозвалась она.

Я непонимающе уставился на них.

– Мышка, ты что, ты куда, Мышка?

Она ободряюще улыбнулась мне. И прикоснулась теплой, как у ребенка, ладошкой к моей небритой щеке.

– Не печалься, Фил. Я уеду. Мне надо, Фил.

– Но зачем? Куда? Ты что, Мышка, с ума сошла? – выкрикнул я.

– Ну… Ну, мне нужно домой. Ненадолго. Я возьму только вещи.

– Ты не умеешь лгать, Мышка. Ответь, ты куда?

– Это правда, Фил. Я – домой. И ничего больше не спрашивай, – и она не дожидаясь моих слов со всей силы, до боли, до крови поцеловала меня.

– Когда тебя ждать, Мышка, – прошептал я побелевшими губами с выступившими на них капельками яркой крови. – Когда ты вернешься, Мышка?

– Ты жди меня, Григ, жди…

И я, не успев опомниться, схватить ее, задержать, остался один. Она скрылась с Дьером в ликующей толпе. Я бросился за ними, пробивая локтями веселящихся людей и вглядываясь в сверкающий лунный осколочек в ее огненно-рыжих волосах. Она удалялась от меня все дальше и дальше. И, наконец, ее бусинка в волосах вовсе исчезла из виду. Я не успел. И закончилась музыка, перестал громыхать салют и не слышались крики толпы.

Я рассеянно стоял посреди совершенно пустой площадки. И напротив меня, на окне фотоклуба висела огромная фотография смеющейся Мышки, которую я совсем недавно сумел сотворить.

Я очнулся, когда кто-то легонько прикоснулся к моему плечу. Я вздрогнул и резко оглянулся. Какой-то низкорослый человек в дорогом костюме и трубкой в зубах, улыбнулся мне:

– Вы Фил? Я не ошибся?

– По-моему, не ошиблись, – пробубнил я невнятно в ответ.

– У меня к вам дельце, дельное предложение, – и он кивнул на портрет Мышки. – Это прекрасная работа. Вы можете далеко пойти, Фил.

– Мне не надо никуда идти. Я прекрасно стою на земле.

– А вы шутник, Фил. Я ценю юмор. Но все же.

Подумайте, вы талантливы. И у вас еще вся жизнь впереди. Никогда не упускайте в ней шанса, – и он, сунув в руки мне визитную карточку, тут же скрылся за густыми деревьями.

А я огляделся. Площадь была совершенно чистой, словно совсем недавно на ней не валялось конфетти, обертки от конфет, пустые бутылки. Словно недавно на ней не танцевали, смеялись, не пели песни и не летали на картонных лошадках. Мышки не было со мной рядом.

И мое сердце до боли сжалось. Мне не к кому было прильнуть головой и передать свою боль, и мне захотелось кричать на весь мир. Но вместо крика я издал только глухой стон и прошептал:

– Ты сейчас вернешься, Мышка!

Но, увы, на сей раз мое желание не сбылось.

Единственное желание, которое я загадал для себя…

И вдруг я услышал глухие рыдания и обернулся на звуки. Под каким-то высохшим корявым деревом сидела на земле моя давняя подруга администраторша, в каком-то выцветшем халате. В ее ушах уже не звенели бриллиантовые люстры. Перед ней стояло огромное железное корыто, пробитое со всех сторон дырками. Она сидела у разбитого корыта и плакала навзрыд, и я, чтобы не нарываться на грубости, незаметно обошел ее и тут же нос к носу столкнулся еще с одним старинным приятелем Быком.

– А, это ты, Фил, – пробубнил он.

Улизнуть от него уже было невозможно. И я попытался улыбнуться, но у меня это плохо вышло.

– Ну и как поживает нынешний прокурор города? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Насколько мне известно, он живет неплохо. Но его давняя мечта купить зелененький форд так и не сбылась.

– Я же про тебя спрашиваю, дружище! Про твои прокурорские дела?

Он округлил свои бычьи глаза.

– Ты что, Фил, с глухого перепоя? Иди отоспись. А мне пора, – вздохнул он и почесал затылок. – На службу.

Надо же кому-то охранять этих придурков. Хотя, если честно, я бы с удовольствием выпил с тобой по стаканчику, – и он, безнадежно махнув рукой, покосолапил в сторону здания городской тюрьмы.

А я, уже уставший думать, уставший соображать и даже уставший искать Мышку, еле доплелся до своего дома и тут же, едва прикоснувшись к дивану, заснул крепким глубоким сном.

Утром я уже сидел за стойкой бара. И Глебушка мило улыбался, наливая мне пиво.

– Как дела, Фил? Вид у тебя неважный. Все в порядке?

Я пожал плечами.

– Все в порядке бывает, Глебушка, только у полных кретинов. А как, кстати, прошел ваш митинг <174>Свободу счастью<175> – так, кажется, он назывался?

Глебушка искренне рассмеялся.

– Ты слишком много пьешь, Фил. Смотри, поосторожней с этим делом.

Тут же появилась подружка Глебушки. Ее рука была совершенно здорова. Она запищала на весь бар так, что в моих ушах зазвенело.

– Фил, кстати, нам нужна реклама для нашего преуспевающего ресторана. Ты бы не мог сфотографировать нас с Глебушкой на фоне этой прекрасной люстры? – И она указала совсем здоровой рукой на блестящее чудовище, висящее в центе зала.

– А как рука твоя? – не ответил на ее просьбу, – уже не болит?

– Тьфу-тьфу-тьфу, – переплюнула она через левое плечо. – Какая рука, Фил? Что ты каркаешь? Ты что – с перепоя?

– Нет! – рявкнул я во всю глотку, – я не с перепоя! Я уже два дня не пью!

– Успокойся, Фил, мы тебе верим, – и Глебушка услужливо подставил мне под нос очередную кружку пива. И я ее залпом выпил. И тут заметил краем глаза лежащую на стойке газету. По инерции, привыкший за последнее время к самым невероятным новостям, схватил ее и принялся лихорадочно листать.

На одной странице мой взгляд остановился. По-моему, у меня был ужасный вид. Безумные глаза и белое, как мел, лицо. И Глебушка осторожно прикоснулся к моему плечу.

– Что-нибудь случилось, Фил?

– Случилось, – глухо выдавил я. И не выдержал, Я закрыл лицо руками и заплакал. Я уже тысячу лет не знал вкуса слез, Потому что не знал настоящей боли, о которой мне когда-то рассказывала Мышка. Когда хочется физической боли, когда хочется куда-то бежать, а бежать уже некуда, потому что впереди – стена.

В утренней газете сообщалось о смерти рыжеволосой девушки по имени Маша. Ее тело было найдено в ее маленьком доме. На полосе была помещена фотография.

Этот снимок был копией снимка, который мы когда-то делали с Григом. Разбросанные пышные волосы, цветной сарафан с проступающими на нем каплями крови, тонкие руки, распластавшиеся по полу. И на правой руке пальцы, словно сжимающие смычок. Единственное отличие от фотографии Грига – это один белый сандаль на ноге и в волосах яркая бусинка.

Из оцепенения меня вывело легкое пожатие руки. Я резко обернул свое мокрое от слез лицо. Передо мной стоял Григ.

– Идем, Фил, – тихо сказал он. – Тебе нужен воздух. Идем…

Мы стояли на набережной городской реки и молчали, вглядываясь в мутную воду.

– Ты сам говорил, Фил, что жизнь в любом случае не должна прерываться, – перебил, наконец, молчание Григ. – И нет ничего лучше, чем жизнь.

– Когда в жизни ничего не остается, нет ничего хуже ее.

– Не надо так, Фил. Тебе, я слышал, предложили прекрасную работу, твои фотографии уже высоко оценили. Тебе нужно уезжать отсюда, Фил.

Я упрямо помотал головой.

– Нет, Григ. Я остаюсь здесь. Здесь когда-то я нашел счастье, здесь я и переживу горе. А как ты, Григ?

Григ тоже упрямо покачал головой.

– Нет, я уезжаю. Туда, где когда-то встретил свое счастье. И там попытаюсь пережить остальное. И попытаюсь все начать с нуля.

– Но с чего начинать, Григ?

– Если бы я это знал…

Стук глухих шагов по каменной мостовой заставил нас очнуться. Дорогой элегантный костюм. Черные лаковые ботинки, широк полая шляпа, надвинутая на высокий лоб и холодные, как лед, глаза. Это был Дьер. И мы, в рваных джинсах, помятых майках и стоптанных кедах выглядели перед ним мальчишками. Но это был тоже вызов. Мы уже знали, что он. Но нам он был уже не интересен.

– И все-таки странные вы люди, – сказал Дьер своим металлическим голосом. – Вы способны причинить себе столько боли, что даже я безнадежно развожу руками. Даже я на такое не способен.

– Мы просто люди, – усмехнулся невесело я. – И не требуй от нас большего. На большее мы не способны.

– Ну что ж. Во всяком случае, каждый из вас сам себе выбирает дорогу. В моих силах только подсказать какую. И вы вправе воспользоваться или отказаться от моего совета. Поэтому я умываю руки.

И он, резко повернувшись, пошел прочь. Стук его черных лаковых ботинок раздавался по мостовой. Красивый, элегантный, с льдинками в светлых глазах.

И мы уже не знали когда и каким его увидим. Но то, что увидим – не сомневались.

А над нами светило огненно-рыжее солнце. И белые пушистые облака, теплые, как парное молоко, низко свисали над нами. И в воздухе кружился запах жасмина. И где-то далеко-далеко, в глубокой бесконечности, где не бывает печали и слез, мы услышали волшебную музыку Моцарта. Сумасшедшую музыку любви, которую он когда-то подарил нам. И я подумал о девушке с огненно-рыжими волосами (таких волос не бывает, я знаю), которая знала тайну солнца. Сегодня эту тайну узнали и мы. И я подумал, что мы одинаково любили ее. И одинаково ее погубили. Григ погубил, когда-то отняв любовь. Я погубил, когда-то любовь подарив. И мы одинаково были виноваты в ее смерти. И одинаково невиновны.

– Ну, прощай, Фил, – Григ протянул руку и я ее крепко пожал.

– Прощай.

Мы удалились в разные стороны. И я, вглядываясь в ярко-рыжее солнце, прислушиваясь к волшебной музыке Моцарта, мысленно улетая в голубую бесконечность, подумал, что в этом мире все-таки еще есть для чего жить. И мы будем обязательно жить. Может быть, по-другому. Григ, наверно, станет более открытым и, возможно, вернется к нему его прежняя обаятельная улыбка. Я, наверно, стану более рассудительным и на моем лбу появится сеть глубоких морщин. Я знал, что мы еще будем радоваться солнцу, совершать ошибки и исправлять их, и нас еще в жизни настигнет удача. Единственное, что я не мог знать, будем ли мы еще по-настоящему счастливы на этой земле. Или только далеко за ее пределами когда-нибудь еще раз узнаем настоящее счастье…

Дьер

Я – никто. И я – все. Я есть. И меня нет. Я кто угодно, но я только не Бог. Я могу сидеть в грязных лохмотьях в подворотне с протянутой рукой и просить подаяние. Я могу появляться в шикарном костюме в самом дорогом ресторане и снисходительно наблюдать за заискивающей передо мной публикой. Я могу в рваных джинсах и стоптанных кедах крутиться среди крикливой богемы. И с тем же успехом сидеть в домашних тапочках перед телевизором и уплетать жареные котлеты. Я могу невинного упрятать за решетку. И самый здравый рассудок поместить в сумасшедший дом. Я могу толкнуть на предательство самую благородную душу. И самый высокий смысл жизни затоптать в грязь.

Я есть везде. И меня нигде нет. Я способен на многое. Я способен на все. Но я только не Бог.

И я все понимаю в этой жизни. И могу с точностью до миллиметра разложить ее по частям. Единственное, что я не могу и не смогу понять – это людей. Их, которым дано самое высокое право – жить. Их, которые так и не могут этим правом воспользоваться по достоинству. Но мне и не надо их понимать. Достаточно, что я рано или поздно посещаю каждого из них. И каждый из них принимает маня. Принимает по-разному. В силу своего достоинства, своей чести, своей правды. Но все без исключения принимают.

Март 1994 г.