Это будет вчера Сазанович Елена
Я уже отлично понял, что нравлюсь ей. Что мне сегодня невероятно повезло. Я встретил человека, которому можно открыть свою душу. Без утайки. Не приукрашивая свои достоинства и не преуменьшая их, и я подумал, что вовсе не заслужил такого везения. Мне так захотелось сейчас, сию минуту что-нибудь сделать для этой огненно-рыжей девчонки. Самое невероятнее! Ну, хотя бы покатать на облаках. Я когда-то об этом так мечтал!
Уже светало, и раннее утро поглотило звезды и луну. И белые пушистые-пушистые облака низко свисали над нашим балконом.
– Как красиво, Фил, – выдохнула Мышка, взяв за руку. Мы приблизились к окну. – Словно большие комки снега. Теплого-теплого снега. Кажется, запрыгнул бы на них и поплыл далеко-далеко. Туда, где не бывает печали, горя и слез. – Я завороженно смотрел на Мышку. Чудо! Она даже мечтала о том же.
– У тебя не будет больше печали и слез, Мышка, – и я со всей силы прижал ее к себе. – Ты же знаешь, я чуть-чуть волшебник. Правда-преправда! Не веришь?
Я распахнул балкон и свежий утренний воздух брызнул в наше лицо. Одно облако еще ближе приблизилось к нам.
– А сейчас я покатаю тебя на облаке, Мышка, – и я протянул ей руку. – Ну же, ничего не бойся!
Я слегка приподнял ее (она была удивительно легкой, словно невесомой) и опустил на белое облако. И запрыгнул сам. Мышка не ошиблась. Оно было действительно теплое, и мы утонули в его белоснежном пуху. Оно понесло нас куда-то вверх, все выше, выше, в какую-то легкую бесконечную даль. Там, где не бывает печали и слез. И волосы Мышки развевались на ветру. И ее цветной сарафан колыхался на ветру. И она неожиданно сбросила с себя белые сандалии. И ее ноги утонули в белом пуху.
– Фил! Сбрасывай свои кеды! – закричала она, перебивая своим звонким голосом ветер.
Я последовал ее примеру. И мои ноги почувствовали расслабляющее тепло. Где-то вдали мы услышали сумасшедшую музыку Моцарта. Из неведомой бесконечности он послал нам свой привет и свое благословение. Мы крепко обнялись. Ветер хлестал нам в лицо и облако набирало бешеную скорость. Нам не было страшно. Уже не было. Мы знали, что там, далеко-далеко, в голубой бесконечности, легкой и теплой, не бывает печали и слез. Мы были вместе и Моцарт все громче и громче дарил нам свою волшебную музыку, которую много-много лет назад он сочинил специально для нас.
Мы проснулись в номере Ольги в объятиях друг друга. Солнце своими огненными лучами стреляло нам прямо в лицо. И я уже не знал, приснилось ли мне все это или просто нас посетила фантазия раннего утратили просто мираж бесконечности, или, действительно, было правдой. Для меня это уже не имело значения. Со мной рядом был человек, которого я горячо полюбил и которому с полным правом мог отдать самое дорогое в жизни – саму жизнь.
– Фил, – улыбнулась Мышка, зажмурившись от яркого солнца. – Фил, какой все-таки чудесной бывает жизнь.
– Бывает, Мышка, – я погладил ее волосы, – и будет, поверь.
И тут мой взгляд упал на газеты, просунутые через нашу дверь. Черт! Славик все-таки везде умудрится испортить настроение и достать меня.
– Погоди-ка, – я вскочил с места и взял утренние новости.
Славик, как всегда, подробно и слезно описывал эксперимент над Григом, предсказывал скорое признание и радовался его скорому краху. Но это меня не потрясло. Это я уже знал. Совсем другие новости вывели меня из терпения и я злобно скривился и прошептал:
– Этого не может быть…
В утренних газетах сообщалось, что надзиратель тюрьмы по прозвищу Бык назначается главным прокурором города в связи с серьезными ранениями его предшественника, попавшего в автокатастрофу на своем новеньком зелененьком мерседесе (купленном неизвестно за какие шиши). Далее описывались деловые качества Быка, его ум и принципиальность, а также боевые заслуги и намекалось на какие-то родственные связи с известным генералом столицы.
Второй отвратительной новостью была статья об администраторше, которая в это утро проснулась миллионершей. Миллионы ей перешли в наследство от внезапно умершего за границей двоюродного дядюшки. Также в заметке уверялось, что в нашем городе только такие достойные и уважаемые люди, как администраторша, имеют право на внезапную удачу.
Я плюнул от негодования и выругался.
– Мышка! Ты слышишь? Чушь какая-то? Ты только почитай! Это же чистейший бред!
Она спокойно пробежала глазами по строчкам и недоуменно пожала плечами.
– Все вполне вероятно, Фил. Не понимаю, чему тут удивляться.
Я схватился за голову.
– Это я во всем виноват, Мышонок.
И я подробно рассказал ей про все свои приключениями случившиеся накануне. Про нелепые слова, сказанные вслух. И вдруг так по-идиотски материализовавшиеся.
– Мышка, поверь! Я не мог даже подумать, что этот бред может стать реальностью!
– Успокойся, Фил, – она взяла мою ладонь и приложила к своей щеке. Щека была теплая, гладкая, как у только что проснувшегося ребенка. И я стал успокаиваться. И пробормотал:
– Мышка, пойми, я не имел права. Я знал, знал, черт меня побори, что никто не имеет права распоряжаться чужими судьбами. Мышка! По моей вине какой-то кретин вдруг стал главным прокурором, а какая-то бриллиантовая люстра, безличная и тупая, так вот, вдруг проснулась миллионершей.
– Во-первых, Фил, поверь, этот прокурор ничем не хуже прежнего. Ты не задумывался, откуда у него вдруг за несколько дней появился новенький авто и огромный особняк за городом, и…
Я тут же прервал ее:
– Нет? И не собираюсь задумываться? Это его жизнь! И я не имел права лезть в нее. Тоже! И почему мне на голову свалился этот идиотский дар!
– Фил, – Мышка крепко обняла меня, – поверь, если дар внезапно появился, он рано или поздно так же внезапно исчезнет. И тогда все-все станет на свои места. Ведь все всегда становится на свои места, обязательно. Это закон природы и не мы его писали…
– Ты, наверно, права Мышонок. И все-таки я никогда не избавлюсь от чувства вины.
– Скажи, Фил. Но ты… Ты ведь столько раз мог для себя что-нибудь сделать! Столько раз!
– Мышка, – я притянул ее к себе, – я же все имею, Мышонок. И даже больше, чем все. Я имею то, что совсем не заслуживаю. Это ты…
– Ты, наверно, очень хороший парень, Фил. И, наверно, очень настоящий. И, наверно, я тебя очень люблю, но… – и неожиданно на ее глазах появились слезы.
– Ну вот, ты теперь плачешь, зачем, Мышонок? Смех тебе больше к лицу.
– Потому что я знаю, что любить – это всегда риск.
– А на облаках летать – это не риск?
Громкий стук в дверь заставил нас очнуться. Мы услышали громкий, властный волос Дьера:
– Ольга! Открой! Ты опоздаешь, Ольга!
– Погоди! – Мышка соскочила с дивана и, закутавшись в плед, юркнула за дверь.
Я услышал их шепот, но ничего не смог разобрать. И только теперь вспомнил, что мы находимся в номере Ольги. И она за ночь так и не соизволила явиться.
Когда Мышка появилась в дверях, я тут же спросил:
– Где Ольга, Мышка? Мы нахально развалились на ее диване. Это не совсем удобно…
Она махнула рукой.
– Перестань, Фил. Она все поймет. Такая эффектная женщина, не раз пропадающая сама ночами, все понимает.
– М-да, – пробубнил я, укорив себя, что по своему легкомыслию так и не разыскал Ольгу и толком ничего не узнал.
– Мышка, мне нужно помочь Григу, обязательно нужно!
– Ну так давай, скажи свои заветные слова. Они сбудутся!
Я перевел взгляд за окно.
– Нет, Мышонок, больше такой ошибки я не сделаю.
Никогда. Пусть все идет своим чередом. Может быть, так и надо. К тому же я сам ни в чем не уверен. Просто мне кажется это расследование каким-то странным и не до конца правдивым. И мне жаль, что в этой неполной правде ты тоже сыграла свою роль.
Она бросилась ко мне. И вновь крепко обняла за шею. – Ни одного волшебного словечкам не скажешь?
Я широко улыбнулся.
– Единственное волшебное слово для тебя – покататься на облаке. Тебе достаточно?
– Конечно! Еще как, конечно!
– Ну что, до вечера, Мышка, – и я весело ей подмигнул. – Мне нужно на всякий случай разыскать до суда этого милого адвоката.
Мы договорились встретиться в то же время. Выйдя в холл гостиницы, я сразу же увидел раскрасневшуюся администраторшу, с ног до головы унизанную бриллиантами, разве что их не было в носу. Ее окружала куча юрких репортеров. И она, размахивая толстыми руками, с удовольствием давала умное интервью.
– О, Фил! – радостно закудахтала она и выбежала навстречу. – Как вам спалось? Вы так чудесно выглядите.
Я не знал, что ей ответить и выпалил:
– А вы слышали, милая, что теперь за границей все миллионерши носят в носу бриллиантовые кольца?
– Не может быть! – вытаращилась она во все крашеные глаза на меня.
– Клянусь честью! Разве я вам когда-нибудь лгал, милая?
Поверьте, бриллиантовые кольца вам будут к лицу. Она смущенно закудахтала. А потом зашипела мне на ухо:
– Не волнуйтесь, Фил, я никому не расскажу, что благодаря вам я так разбогатела.
– Да уж, конечно, милая. Кому охота, чтобы кто-нибудь еще вдруг так за одну ночь осчастливился!
И, не желая больше с ней вести беседу, я выскочил за дверь. И облегченно залил наш разровор чистым воздухом, играющим в лучах южного солнца. И подумал, что моя Мышка наверняка знается с солнцем. Или по крайней мере знает его тайну.
Григ
Проснувшись, я столкнулся лицом к лицу с солнцем. Я его уже не боялся и не пытался отвести взгляд. На моих глазах уже не выступали слезы от яркого света. Солнце по-прежнему находилось за решеткой. Я, наверно, так его уже целиком и не увижу. И единственное, о чем я жалел, что последние годы не жил, а играл в каком-то бездарном спектаклей роль холодного успокоенного героя, презирающего чужой мир и чужие слабости. В последние годы жизни я был не я. Фил никогда ни в кого не играл. И, пожалуй, поэтому выиграл. Он бил естественен, как природа. Как сама жизнь. И я вновь ему позавидовал. Что он мог и может так жить. И не иначе. И я, бежавший упрямо от человеческих слабостей, так их теперь пожелал. Мне захотелось стать самим собой, фотографировать лицо людей в солнечном свете. Прикасаться к огненно-рыжей пряди волос девушки, которую я люблю, таскаться с Филом по дешевым забегаловкам и хохотать на весь мир, глядя солнцу прямо в лицо. Но было уже поздно. Впрочем, я не боялся смерти. Моя жизнь мне казалась гораздо страшнее. И я об одном просил у Бога: чтобы он простил меня, за то, что я жил не так как хотел, не той жизнью, какую он мне подарил изначально.
Мои мысли прервались, едва скрипнула дверь камеры.
И вошла Ольга. Она, как всегда была ослепительна, и я уже мог свободно любоваться загадочными чертами ее утонченного лица.
– А вы сегодня неплохо выглядите, Григ, – улыбнулась она мне белозубой улыбкой.
И я уже нашел силы улыбнуться ей в ответ.
– Просто я хорошо выспался, Ольга.
– Странный вы, Григ, когда еще все было неясно, когда еще оставался шанс на спасение, вы мучились, страдали, сходили с ума. Когда шансов уже практически никаких – вы вдруг прекрасно спите.
– Знаете, Ольга, я понял одну удивительную вещь.
Именно оставшийся шанс не дает нам спокойно жить.
Только лишение всяких шансов и есть покой.
– Может, вы и правы, Григ, – и она вновь ослепительно улыбнулась. – Кстати, мы разыскали Гретту.
– Так быстро! – Я вскочил с койки.
– Н же говорила, – вы недооцениваете нашу работу. Если мы беремся за что-то, то все делаем быстро.
Она медленно прошлась по камере, посмотрела на решетчатое солнце, улыбнулась каким-то своим мыслям. И ее мысли были далеко от меня. Мне показалось, что сегодня она счастлива.
Вскоре, громко стуча каблуками длинных лаковых сапог, вошла в мою камеру Гретта. И едва заметив ее, я поморщился. Она вовсе не изменилась. Те же коротко остриженные бесцветные волосы. Те же бесцветные глаза. Та же бесцветная одежда.
– О, Григ, – она всхлипнула, обнажив неровные зубы. – Мне так жаль, Григ.
А я вдруг от всей души, как бы Гретта была мне неприятна, пожалел ее. Я понял, что эта женщина вряд ли кого-нибудь узнает любовь и вряд ли когда-нибудь узнает тайну солнца. И до меня уже не доходило, как я мог променять огненно-рыжую Мышку в белых сандалиях, легко взмахивающую смычком и подмигивающую самому Моцарту, на бесцветную холодную Гретту.
– Григ, – и она вновь всхлипнула, – я не могу поступить иначе.
– Ты о чем, Гретта? – нахмурился я.
– Ты пойми, моя честность, моя беспредельная порядочность не позволяют мне… – прохрипела она с иностранным акцентом.
– Ну же! – грубо перебил я ее. – Можешь говорить! Я уже ко всему готов.
– Правда, Григ, – облегченно вздохнула она. – Я так рада, что ты меня понимаешь. Ты все-таки честный парень, Григ. Ну, хорошо… Я начну… Правда, я до сих пор не могу понять, как ты умудрился это забыть.
– А я уже понял! Человек способен забыть все! Если он этого хочет. Если ему неприятно и страшно вспоминать!
Только я не могу понять другого. Как я все-таки не забыл тебя!
– Ну, Григ, – она кокетливо взмахнула ладошкой. – Меня трудно забыть.
– Расскажи, Гретта, – перебила нашу перепалку Ольга. И я вновь заметил, что она снова была где-то далеко-далеко, в каком-то другом, счастливом пространстве.
– Мы жили счастливо, Григ, – начала Гретта.
И я вскочил от возмущения. Но потом вдруг резко остановил свои эмоции. Я вдруг понял, что ее ложь теперь не имеет значения. И мне необходимо узнать совсем другую правду.
– Да, Григ, мы были так счастливы. У нас был свой большой прекрасный дом, к тебе сыпались хорошие предложения, ведущие к славе. В общем, Григ, у нас было все, о чем мог мечтать человек. Но эта… Эта пустая безалаберная девчонка…
Тут я не выдержал и схватил Гретту за блестящую пуговицу на пушистой кофте и зашептал сквозь зубы:
– Не смей так говорить про нее. Не смей, Гретта!
Ольга как-то странно на меня посмотрела и улыбнулась, неопределенно пожимая плечами.
И я отпустил Гретту. И взял себя в руки. Мне нужна была правда.
– Ну хорошо, Григ. Эта девушка… Она не давала тебе покоя. Я видела это, Григ. Она не желала смириться с действительностью, с тем, что ты ее уже не любил…
– С тем, что я ее уже предал, – спокойно поправил я Гретту.
– Пусть будет так… Ты плохо спал ночами и у тебя под глазами появились черные круги. О, как я тебя жалела, Григ! Но, увы, ничего не могла поделать. Ты мучился и мучил меня. И однажды ночью… Да, это случилось где-то в середине мая…
Я вцепился в железные прутья кровати. Мои глаза жадно забегали по бесцветной фигуре Гретты.
– Однажды ночью ты все-таки не выдержал. Ты, как сумасшедший вскочил с постели и, глядя на меня безумными глазами, вот как теперь… ты зашептал: <174>Есть только один выход, Гретта. Только один. Я никогда не смогу избавиться от этого кошмара. Если она будет жива. Нет человека – и нет мучений. Ты меня поняла, Гретточка? <174> Ты шептал бессвязно, и мне показалось, что ты не в себе. Если бы ты знал, как я испугалась! Как пыталась удержать тебя! Как пыталась успокоить! Но все напрасно… Ты был неудержим. Ты выбежал из моего дома… А потом, на следующее утро мы узнали, что эта девушка, – Гретта скривилась, – эта девушка пропала.
Я схватился за голову. Боже! Это все-таки я! Боже, как я мог!
– А вскоре мы расстались, – прохрипела Гретта, – довольно безболезненно. Видишь, ты недооценил меня.
Я не устраивала истерики. Я просто поняла, что уже время.
Я поднял на нее жесткий взгляд, полный нескрываемого презрения:
– Просто, Гретта, когда нет любви – нет и разлуки. Настоящую разлуку можно узнать только в любви. Но тебе этого никогда не понять. А теперь уйди, пожалуйста, Гретта, уйди. Я не могу тебя больше видеть. Уйди…
Она стала мять в руках свою сумочку, усыпанную мелким бисером, и попыталась выдавить слезы из глаз. Но у нее ничего не получилось.
– Как ты жесток, Григ. Мы же были так счастливы! Неужели ты ничего не можешь мне сказать на прощанье?
– На прощанье? – машинально переспросил я, отсутствующим взглядом оглядывая ее бесцветную фигуру. – Единственное, за что я тебе благодарен, Гретта, – это за сегодняшнюю правду. После этой правды мне нечего бояться. А теперь – уходи…
Ольга незаметно кивнула Гретте на дверь. И та, вызывающе стуча каблуками, выскользнула из моей камеры.
– Вот и все, Ольга! – уверенным тоном произнес я и широко широко улыбнулся. Я тысячу лет уже так не улыбался. Я был счастлив, что моя улыбка вновь вернулась, – вот и все, Ольга!
Но в ее глазах я уже не читал радости и торжества. В них промелькнула несвойственная ей тревога и жалость, бесконечная жалость ко мне.
– Григ, – она приблизилась ко мне и едва прикоснулась к моей небритой щеке. – Что вы хотите этим сказать, Григ?
Я поднял на нее уверенный взгляд.
– Сегодня я сделав признание, Ольга. Кажется, я все вспомнил. И я так этому рад.
– О, Боже, Григ! Чему вы радуетесь? Вы понимаете…
– Я все понимаю. Все! И радуюсь, что нашел силы признать, что неправильно жил, что загубил жизнь близкого человека. И радуюсь, что вскоре заплачу за это. Я радуюсь концу, Ольга. Я впервые в себе почувствовал огромные силы. Я никогда не был так силен, как сейчас.
– Но, может быть… Может быть, попытаться еще что-нибудь сделать? – И в ее голосе вновь промелькнула неподдельная жалость.
Я махнул рукой.
– Оставьте, Ольга. Удивительный вы человек! Вы так желали моей гибели. И теперь, когда она налицо, вы вдруг отступаете. Впрочем… Впрочем, это так свойственно женщинам.
– Может быть, Григ. Но мне жаль… Я оказалась плохим адвокатом.
– Вы им и не были. Я же все понимаю. А теперь, когда вы вдруг захотели им стать, я уже этого не желаю. Я действительно уже не нуждаюсь в адвокатах. Я не заслуживаю защиты. И отказываюсь от нее.
– Григ, но все-таки, Григ… – и она не выдержала и обняла меня за шею в порыве жалости.
– Не надо меня жалеть, Ольга. Когда-то я так хотел уткнуться в ваши колени и расплакаться. Теперь мне это не надо. Я уже ничего не боюсь. И не нуждаюсь в жалости. Я расплачусь за все. Когда-то меня всегда подгонял страх. Страх чего-то не успеть, страх быть хуже других, страх ничего не добиться. И этот страх не давал мне жить. И разрушил мою жизнь. А зачем было успевать, спешить, добиваться? Ведь жизнь так прекрасна! У меня в ней было все. И я сам от всего отказался. Но сегодня я избавился от этого страха. Я понял, что не боюсь смерти. И я понял, что это равнодушие к смерти дает огромные силы и огромную мудрость. Вы поверите, но я стал гораздо мудрей за дни, проведенные здесь. И я даже благодарен вам…
Ольга резко повернулась, отошла к окну. Но я чувствовал, что она плачет. И не хочет, чтобы я видел ее слезы.
– Вот вы, сильная женщина, и плачете. Зачем?
Посмотрите, какое солнце! Вы его будете видеть каждый день. Жаль, что мне этого уже не дано. Впрочем, это правильно. Я не знаю, как бы посмел посмотреть в лицо солнцу. Передайте ему привет, Ольга…
– Хорошо, Григ, – сквозь слезы выдавила она. – Оно вас обязательно простит…
– И еще одна просьба. Принесите мне старые вещи. Они где-то пылятся в моем доме. Я устал от этого костюма. И не желаю в нем принять смерть. А теперь… Идите… Мне нужно отдохнуть перед признанием. Идите, Ольга.
Она не выдержала и вновь меня крепко обняла.
– И вы меня простите, Григ. И вы тоже…
Она ушла, так и не обернувшись, оставив меня одного.
И я уже радовался своему одиночеству. И мне было горько, что Мышка меня запомнила другим. Что она так никогда и не узнает, что я смело иду на расплату за свое предательство. За свою проданную мною же жизнь…
Фил
Я облегченно вдохнул воздух, столкнувшись лицом к лицу с солнцем, и подумал, что Мышка наверняка знается с ним или, по крайней мере, знает его тайну. Я чувствовал себя бесконечно счастливым. И мне было стыдно перед Григом за свое счастье. Но я не мог не радоваться жизни. И почти на крыльях полетел искать эту загадочную птицу Ольгу.
Она вышла из ворот городской тюрьмы под руку с Дьером. Мне показалось, что она заметила меня, но не подала виду. Я тоже не бросился к ней. Мне не хотелось сталкиваться со следователем. И я пошел за ними следом, практически не скрываясь.
Они расстались возле пивной Глебушки. И Ольга, словно дразня меня, зашла туда. Я покорно последовал за ней, смутно предчувствуя, что навлеку на себя беду со стороны Глебушки и его однорукой подружки.
Широко распахнув дверь, я сразу же заметил огромную блестящую люстру, низко свисающую в центре забегаловки. Я не выдержал и сплюнул. Нет, Глебушку только могла исправит.
Пивная была набита бродягами, грузчиками, сомнительными интеллигентами. Они дружно чокались кружками и на меня не обращали никакого внимания.
Им я был абсолютно неинтересен. И сокровенных желаний они не имели. Им достаточно было сидеть здесь, за грязными столами, ругаться, спорить и отхлебывать из мутных стаканов светлое дешевое пиво.
Я юркнул за столик в самом углу, где сидела Ольга.
– Чтобы такая красавица – и в такой дыре! – сказал я вместо приветствия.
– Вы тоже недурны, Фил, но все время здесь околачиваетесь.
– И в ее темных, как ночь, глазах я прочитал дружелюбие и даже симпатию.
– Ольга, поверьте, из всей вашей шайки, только к вам я питаю искренние чувства. Но вы… Извините, как адвокат палец об палец не ударили, чтобы помочь выкрутиться моему другу.
– А что бы вы сделали на моем месте, когда улики все на лицо? Вы наивны, как мальчишка, Фил. Следствие имеет право опираться исключительно на факты. И только вы, художники, можете руководствоваться интуицией. Я приложила все усилия, но…
– Ольга, а если предположить, что девушка вовсе и не убита? – ляпнул наугад я.
Ольгина рука с сигаретой заметно дрогнула.
– Фил, что за чушь вы несете?
– Вдруг эта девушка имитировала смерть, а? Ловко сыграла, чтобы, наконец-то, отомстить Григу. Поверьте, Ольга, я отлично знаю женщин. Каждая из них мстит по-своему, но каждая из них обязательно мстит!
– Вы, я вижу, не питаете особой симпатии к несчастной убитой?
Я замахал руками.
– Оставьте, Ольга! Я ее не знал и не имею права судить, но я хорошо знаю Грига и поэтому имею право предполагать.
– Ну, это всего лишь ваше право, – она пожала плечами, – и не более. Но Фил, все факты, увы, не подтверждают вашу версию. На фотографии отчетливо видна тень Грига. Неужели вы думаете, он тоже играл в эту игру, чтобы потом с радостью усесться на электрический стул. К тому же найдено тело убитой. Все, что вы говорите – это чистейший абсурд!
– Абсурд, – печально вздохнул я, – и я в отчаянии от собственного бессилия, что ничего не могу сделать для друга.
– Единственное, что вы можете – это найти его старые вещи. Ведь вы лучше всех знаете его дом.
Я вопросительно поднял брови.
– Это его просьба, Фил. Григ, по-моему, многое понял.
И сегодня вечером в газете читайте его признание.
– О, Боже! – Я даже подскочил на месте, чем привлек внимание. Но тут же опомнился, что мне светиться здесь не следует. Я пододвинулся к Ольге и тихо сказал:
– Ольга, это не может быть. Я не верю!
Но мой крик все-таки услышал Глебушка. И, наконец, ему посчастливилось заметить меня. И он мигом очутился возле нашего столика и со злостью зашипел:
– Фил, думаешь я идиот?! Думаешь, не догадался, что это твоих рук дело?
Я принял непонимающий вид.
– Ты о чем, Глебушка?
– Это ты, Фил, сделал эту старую дуру миллионершей! А этого мерзкого толстяка главным прокурором. Ты! А я… – Глебушка не выдержал и всхлипнул. – А я, который каждое утро подносит тебе пиво… А мне… Мне ты не желаешь ничего доброго…
– Глебушка, – я потянул его за рукав барменского халата, – милый славный Глебушка, посмотри в мои честные глаза, ну же! Посмотри!
Глебушка посмотрел и безнадежно махнул рукой.
– У тебя? Честные глаза? Да ты всю жизнь только и делаешь, что врешь!
– Ну, Глебушка, ты же так умен! Подумай, если бы я умел исполнять желания, разве сейчас бы сидел в твоей грязной пивной, небритый, помятый? Я бы давно купался в Атлантическом океане рядом с прекрасной рыжеволосой девушкой!
Но Глебушку не так уж трудно было привести. Он вновь насупился и прохрипел.
– Ты всегда был чудаком, Фил. И всегда – бродягой. Тебе вовсе не нужен Атлантический океан. Тебе и так хорошо.
– Я рад, что ты так проницателен. Но, клянусь всеми Богами…
– Плевал я на твоих Богов! Тем более, что ни в одного из них ты не веришь. Но, Фил, берегись! Сегодня возле твоего дома состоится манифестация вод лозунгом:
Свободу счастью!
– Счастье не нуждается в свободе, Глебушка. Оно и так свободно, если оно – счастье, – изрек я на всякий случай для истории.
– Не умничай, Фил. Тебе там непременно свернут шею.
Придешь?
– Обязательно! Непременно! Мечта моей жизни – свернуть себе шею!
– Твоя мечта сбудется, – захихикала неожиданно появившаяся однорукая подружка Глебушки. – Идем, Глебушка, – и она, вновь обернувшись ко мне, зашептала:
– Я буду первой нести этот лозунг. Понял? А за мной – старичок-профессор как воплощение интеллигентности нашего города, которая тоже нуждается в счастье. Но я все-таки первой дам тебе с удовольствием по голове!
– О'кей, – согласился я. – Я оставляю за тобой это право.
Кстати, что-то давно у вас люстра не падала. Это довольно странно.
Они испуганно зашипели на меня. И раскрасневшийся Глебушка прошептал:
– Ладно, Фил, тебе подать пиво?
Я отрицательно покачал головой.
– Сегодня я не пью пиво. Сегодня я буду целоваться!
Когда Глебушка с подружкой скрылись за стойкой бара, я повернулся к Ольге. Она что-то искала в своем портфеле и я от любопытства туда заглянув, заметил беленький сандаль Мышки, который она уронила ночью и не могла найти утром.
– Ольга, а я и не подозревал, что вы носите белые сандалии. Вы – совсем другая.
Она вздрогнула от неожиданности. А потом рассмеялась и вытащила белый сандаль.
– А я и не подозревала, что вы обожаете совать нос в чужие портфели. Этот сандаль я нашла утром. Как вы думаете, он что, с неба свалился?
– Возможно и с неба. Может, вы мне его подарите, Ольга? Зачем вам нужен одинокий белый сандаль?
– А вам он к чему? Или по нему вы надеетесь разыскать Золушку?
– Вы угадали, черт побери? – Я схватил ее за руку и театрально пожал. – Уголовная практика вам пошла на пользу.
Читать бесплатно другие книги:
