Это будет вчера Сазанович Елена

– Не трудитесь, Фил. Я отлично знаю, чей этот сандаль, – и она мне его протянула. – Берите на память. Только я не могу понять зачем вам, по натуре бродяге, нужна точно такая же девчонка? Бестолковая и нищая, как и вы.

– Это любовь, Ольга! Но вам это не понять.

Она неопределенно пожала плечами.

– Это глупости, а не любовь. Вы могли бы подыскать себе более достойную партию. Сейчас столько одиноких женщин, с собственным домом, с собственным…

Но я тут же невежливо ее перебил.

– Спасибо за совет, Ольга. Но в себе я как-нибудь разберусь без вашей благородной помощи.

– Ну и разбирайтесь на здоровье. Ваш друг уже разобрался. И ему это стоило собственной головы, – И Ольга, не дожидаясь ответа, встала и, не попрощавшись, направилась к выходу.

А мне чертовски захотелось выпить. Я вдруг после ее ухода ясно осознал, что раз и навсегда теряю друга, с которым мы, может, и были очень разными, но которого я все-таки очень любил. И от этих мрачных мыслей я, чтобы не искушать себя на выпивку, так как помнил о встрече с Мышкой, решил встать и уйти. Но мое решение прервала широко открывшаяся дверь бара и на пороге появился Ричард. Да. Даже я, успевший за короткое время привыкнуть ко многому, такого не ожидал.

Ричард был как никогда галантен. Я бы даже посмел заметить – красив. На нем был тот же костюм в ярко-оранжевую полоску, но на мой взгляд, более отутюженный. А к петлице пиджака была приколота ярко-красная роза. Но вовсе не это меня поразило. Под руку с ним, вернее под крыло, шла неотразимая женщина. Я сразу ее окрестил не иначе как дамой пик.

Она словно вышла из колоды карт. Длинноногая, на две головы выше Ричарда. Густые черные волосы были перевязаны атласной красной лентой. Густые черные брови, огромные глаза, алые губы, зеленый веер в руке и такое же изумрудное бархатное платье, и огромный яркий платок, небрежно наброшенный на голые плечи.

Да уж. Ричард оказался далеко не дураком. Они медленно прошлись по забегаловке, и Ричард всем видом показывал, как крупно ему повезло, не то что нам, пьяницам и придуркам.

Пиковая дама томно оглядела присутствующих и сразу же указала длиннющим накрашенным ногтем на мой столик. И я уже никуда не захотел уходить. Я покорно уселся на место и принялся ждать. Черт побори! Мне уже нравился этот сумасшедший дом.

– Привет, Фил – прогнусавил Ричард и подал свою когтистую лапу. Я ее вяло пожал.

А Пиковая дама протянула мне свои тоненькие пальчики и улыбнулась:

– Я много о вас слышала, Фил.

Я уже с охотой поцеловал ее накрашенные ноготки. И мне опять чертовски захотелось выпить.

– Выпьем, Ричард? – пригласил я его, указывая на место рядом.

Он уселся на стул и усадил свою спутницу, но отрицательно покачал головой.

– Я завязал, Фил. С сегодняшнего дня – не пью. Скоро вступлю в общество трезвенников, – с нескрываемой тоской протянул Ричард.

– Неужели? – округлил я свои глаза.

– Увы! – развел лапами Ричард. – Женись, мой славный, неугомонный друг. Не одному же мне пропадать.

Пиковая дама провела кончиком пальца по моей небритой щеке и улыбнулась.

– Вы мне нравитесь, Фил. Я хочу, чтобы все друзья моего жениха были похожи на вас.

– А я хочу, чтобы все женщины мира – на вас, – и я ей галантно поклонился.

Она лукаво подмигнула в ответ.

– Я никому не гадаю. Но вы – исключение. Хотите?

– Моя жизнь – всего лишь моя. И что в ней случится – решать мне.

– Как знать, – неопределино протянула она певучим голосом в взяла мою руку. И легонько пожала. И тепло пробежало по моему телу.

– Хорошо, – согласился я, – Моя судьба – в ваших руках.

Она долго изучала своими огненными глазами мою шершавую ладонь.

– Все так просто, Фил, – наконец сказала она своим низким певучим голосом. – В вашей жизни будет все, что вы пожелаете, и ничего не останется, что вы пожелаете.

– Хорошее будущее меня ждет, – расхохотался я во весь голос. – Вы прекрасная гадалка!

– Придешь на нашу свадьбу, Фил? – перебил нас Ричард, – Это будет самая шикарная свадьба, которую знал мир.

И о которой никогда не узнает мир.

Я развел руками.

– Мне ничего не остается как принять ваше приглашение, к тому же мне очень нравится твоя невеста, Ричард, – и я поднялся с места, собираясь уйти.

– Фил, – Ричард схватил меня за руку, – ты хороший парень. Я это знаю, но не делай глупости.

– Ты о чем, Ричард? – не понял я.

Он кивнул на белый сандаль, торчащий из моего кармана.

– Думаешь, я ни о чем не догадался?

– Ну, это твое право – догадываться.

– Фил, последуй моему совету. И держись от этой девчонки подальше.

– Неужели она такая опасная? – я скорчил страшную гримасу.

– Скорее, ты для нее опасен, Фил, Поверь мне. Я сегодня добрый. Я, наконец, нашел свею любимую и вот уже два часа не пью. Так что послушай меня. Не трогай ее. Мне ее жаль.

– Я вам желаю огромного счастья, – не ответил я на его просьбу, – и непременно буду на вашей свадьбе. – Я широким шагом направился к выходу, не удержавшись и подмигнув лукаво на прощанье Глебушке и его однорукой пискливой подружке.

На улице, под обжигающими лучами, я вдруг к своему стыду понял, что вот уже несколько дней ничем не занимался. Пытаясь найти истину, ведущую к освобождению Грига, я тем самым оправдывал свое безделье. И в итоге ни к чему не пришел. Кроме пустых разговоров, пустых бутылок. И я бережно взял в руки свой фотоаппарат, болтающийся у меня за спиной. Неужели в эти дни он так мало для меня значил? И мне вновь и вновь захотелось фотографировать этот солнечный мир, мой солнечный город, эти лица людей в солнечном свете, которые любили меня и не любили. И я не судил их за это.

Домой я прокрался незаметно, хотя в этом пока не было необходимости. Манифестация была назначена на вечер. До вечера сета. вилось еще уйма времени. И я принялся за работу, мечтая о скорой встрече с рыжеволосой девушкой.

Я бросал готовые снимки в ванночку. Мне они нравились. И вдруг среди знакомых кадров мелькнул один, который я никак не ожидал увидеть. Это была фотография Мышки, которую я снимал через прозрачные занавески, прячась на ее балконе. Это фото так отличалось от других и я завороженно разглядывал его. Этот снимок словно вобрал в себя вей мою жизнь и всю жизнь любимой женщины. Несмотря на то, что я фотографировал в самых неудобных условиях, при плохом освещении и не самым лучшим фотоаппаратом, снимок получился первоклассным. Я увидел Мышку такой, какой любил. Она смотрела прямо на меня, ослепительно улыбаясь белозуб бой улыбкой, в ореоле почему-то ярких солнечных лучей. И в ее зеленых глазах прыгали веселые чертики. Черт побери! Я от себя такого не ожидал. На что все-таки способна эта плутовка – любовь! От которой я бежал долгие годы. И которая все-таки умудрилась меня настигнуть своими огненными стрелами.

– Ну, Мышка, берегись! Я тебе покажу такое, отчего ты сойдешь с ума, если ты не сумасшедшая, чтобы влюбиться в такого бродягу, как я, – выдохнул я, с любовью разглядывая на свету фотографию.

А потом я побежал на главную площадь города и повесил в центре фотоклуба, в котором меня не очень жаловали, фотографию. Я наблюдал за восторженными взглядами прохожих, рассматривающих рыжеволосую девушку в лучах солнечного света. И уже понимал, что где-то свою жизнь прожил не зря.

Солнце уже заходило. И я понял, что теперь самое время встречаться с Мышкой. Я быстрым шагом направился в гостиницу.

Там меня встретила моя давняя подруга – люстра. Бриллиантовое кольцо висело по моему совету у нее в носу. Она с гордостью встряхнула головой.

– О, это вы, Фил! Я вам так рада!

И я ей ответил той же выдуманной обаятельной улыбкой:

– Кольцо в носу вам очень идет!

Она безоговорочно поверила и, уже не тратя времени на пустую болтовню, промурлыкала.

– А вы все-таки идиот, Фил.

– Неужели, милая?

– На вашем месте я бы снесла горы!

– Я на своем месте, милая. А горы пусть сносят другие. А я приберегу силы для других подвигов.

Она непонимающе пожала плечами и захрустела своими любимыми леденцами. И, глядя куда-то мимо меня, выдавила:

– А вашему другу – крышка.

– К чему вы клоните, милая? – мои губы дрогнули.

Она лениво вытащила из-под стола газету и протянула мне.

– Что ж вы не интересуетесь вечерними новостями, милый. Я вырвал из ее руки газету и со всех ног бросился в свой номер. И только там, переведя дух, я решился взглянуть на газету. Хотя отлично понимал, что вечерние новости ничего хорошего не сулят. И я оказался прав. На всю первую полосу было помещено фото Грига. По фотографии, несмотря на поганое качество, я мор сразу определить, как много мой друг пережил. И все-таки, несмотря на потрепанный вид, на глубокие черные круги под глазами, небритый подбородок и кучу морщин на лице, в его глазах я мог прочитать какое-то торжество. Он словно пришел к какому-то важному выводу, словно поверил во что-то и что-то понял для себя. И я вдруг подумал, что Григ наконец-то нашел силы понять себя. И это, несмотря на скорую смерть, делало его счастливым.

Признание Грига <174>Я ни в коем случае не хочу, чтобы мое признание звучало как оправдание моего преступления. И отсутствие памяти в тот момент, и моя невменяемость ни в коем случае не оправдывают меня. Поэтому я со всей ответственностью заявляю, что я виновен. И отказываюсь от защиты.

Теперь, когда я все вспомнил, точнее нашел силы все вспомнить, я понимаю, насколько страшно то, что я совершил. И мое пребывание в мире становиться невозможным.

Это случилось в полночь, где-то в середине мая. Помню, тогда ослепительно ярко светила луна. Огромная, желтая, круглая, она свисала низко над моим окном. И я проснулся от ее ослепительного света. Я смотрел на этот лунный шар и его яркий цвет резал мои глаза. И перед глазами поплыли желтые круги. Уже десятки, сотни, тысячи лун прыгали перед глазами, вонзались в мой мозг. И я моя голова пухла от этих прыгающих шаров.

И я от невыносимой боли вскочил с постели. И мне захотелось бежать. Бежать от всего, от этого дома, от нелюбимой женщины, с которой я жил, от работы, которая давалась мне слишком дорогой ценой. Но в первую очередь бежать от себя, от своей жизни, которая уже становилась чужой, в которой я вынужден был играть чужую роль. Роль холодного, расчетливого человека, для которого люди, солнце над их головами. Весь мир с его ошибками и просчетами, становились для меня мусором, становились уже ничем, и мне захотелось пустого пространства. Ни неба над головой, ни земли под ногами, ни окружающей природы и неприроды вокруг. И только я. Только – я. Чтобы, наконец, спросить у себя: кто ты, Григ, на самом деле, и что тебе предназначено в жизни, и каким тебя изначально создали Бог и природа?

Я не помню, как долго я сидел неподвижно, обхватив руками свою больную голову с прыгающими в ней лунными шарами. Может быть, минуту, может быть, час. И, пожалуй, в эти мгновенья в моей больной голове стали зарождаться мысли о преступлении. Я вдруг ясно осознал, что никогда, никогда не сумею бежать из этого мира в пустое пространство. И никогда не решусь спросить у себя: кто ты, Григ? Было уже слишком поздно. Я уже играл роль, которую сам выбрал. На мне уже была маска, которую я хотел. И я пощупал эту маску руками. Я не ошибся. Холодные безжизненные глаза. Плотно сжатые губы. И гладкая-гладкая кожа, словно на ней никогда не проступала и не проступит старость, страсти, мучения. И я их уже не желал. Я не желал больше прыгающих лунных шаров в голове. Я не хотел вскакивать среди ночи с постели. Я захотел покоя. И покой мне могла дать только эта роль, которую я выбрал. Эта маска, которая уже прирастала к коже. Но моя прежняя жизнь, мои прежние ошибки, мое прежнее легкомыслие, а еще белый-белый жасмин на подоконнике в старом доме не давали мне сыграть эту роль до конца. И тогда я решил от этого избавиться. И широко распахнул дверь. И выскочил в душную ночь, в центре которой висел огромный лунный шар…

Я перевел дух. И оторвал взгляд от газетных строчек. И посмотрел в окно. И увидел огромный лунный шар, низко свисающий над балконом. Мне не хотелось читать эти строки, написанные болью, раскаянием. Но, поборов себя, я решил во что бы то ни стало узнать правду…

Дальше Григ, мой старый верный друг, которого я любил и которого знал как никто, очень подробно, детально описывал само преступление. И от этой подробности, этой детальности, мороз пробегал по коже и становилось еще страшнее. Неужели преступник, который к тому же был и невменяем, способен вспомнить все до такой точности. Рука с поднятым оружием, страх и просьба о пощаде в глазах рыжеволосой девушки, алые струйки крови на ее тонких пальчиках, на ее цветном сарафане, на ее поджатых ногах, а потом – оглушительные щелчки фотоаппарата. Это, казалось, невероятным.

И заканчивал свое признание Григ так:

<174>Мне очень жаль. Нет, не себя. Я тут ни при чем. И названия нет тому, что я совершил. Человеческий мозг еще не придумал такое название и, наверное, не придумает. Мне очень жаль, что все эти годы я ходил по земле. И земля держала меня. И небо простиралось надо мной и даже светило солнце, на которое я никогда не имел права. И если существует иной мир, мне очень жаль, что и он примет меня. Пусть даже в качестве грешника, но примет. Если честно, я имею право лишь на пустое пространство и то, в котором меня не должно быть…

Я отшвырнул газету в сторону. И еще долго сидел неподвижно, уставившись в одну точку на стене. Нет, было страшно даже не само признание Грига. Было страшно, что он когда-то забыл, сумел забыть о преступлении. И это страшно не только для него. Но и для каждого из нас. Это означало, что наша психика настолько непредсказуема, что каждый может очутиться на месте Грига…

Сегодня вечером суд. Славик не преминул упомянуть, что известная во всем мире следственная группа работает молниеносно.

Я взглянул на часы. Было уже поздно. Видимо, уже вынесено заключение суда. И Грига ждала смерть. Я поежился. Смерть. Я никогда не желал думать о ней. И если такие мрачные мысли и умудрялись иногда посещать меня, я их не боялся. Слишком я любил жизнь. И отлично понимал, что смерть это ее продолжение и ее дар, с которым мы хотим или не хотим – должны смириться. И благодарно принять.

И все же сегодня, вспомнив Грига, чистюлю и аккуратиста, всю жизнь бежавшего от старости и боявшегося думать о смерти, мне стало невыносимо горько за него. Но судя по фотографии, по его уверенному взгляду, мне показалось, что ему уже не страшно. Что страх за себя, который мешал ему жить, накануне гибели вдруг покинул его. Словно жизнь на прощанье подала ему последнюю милостыню.

И мне так захотелось почувствовать рядом с собой плечо Мышки. Мне захотелось, чтобы она взяла мою ладонь и потерлась ею о свою теплую щеку, как у ребенка, и сказала:

– Ничего, Фил. Ты поверь, все будет хорошо. И Григу тоже будет хорошо. Ведь мы не можем знать, где лучше – здесь, на земле, или далеко за ее пределами.

И тогда бы я окончательно успокоился. И успокоил свое бешено стучащее сердце. Ведь я не испытывал ненависти к Григу, как к преступнику. Может быть, истому, что где-то в глубине своего подсознания не мог смириться и не мог поверить в его преступление.

Но Мышки все не было. И я стал волноваться. Где может шататься эта взбалмошная девчонка в позднюю ночь? И я прислушивался к шагам по лестнице. Но в гостинице царила тишина. Ну не на суде же она? К тому же ее туда не допустили. Суд был объявлен закрытым.

И я откинулся в кресле, прикрыв глаза. Я устал ждать и слегка задремал.

Проснулся я от гула в соседнем номере. Значит, уже явилась с суда эта замечательная компания правосудия. Голоса становились все громче – видно, блюстители порядка что-то не поделили. Но мне на них было глубоко плевать. Меня интересовало одно – где Мышка? И разговаривать с ними после признания Грига у меня не возникало желания.

И я перемахнул через балкон, чтобы удостовериться – не с ними ли Мышка. Но, увы. Только Ольга и Дьер. Ольга сидела в мягком кресле, закрыв лицо руками. А Дьер расхаживал взад-вперед по комнате, нахлобучив еще ниже на лоб свою шляпу, и его глаза метали холодные льдины.

– Я не знаю, Дьер, пойми, я не знаю, – сквозь слезы говорила Ольга. – Он уже свое получил. Он уже все понял. Я не хочу его смерти, Дьер.

– Ольга, – спокойно начал Дьер. Глаза его выдавали раздражение. Ты сама этого хотела. Ты сама меня об этом просила. И отступать не в моих правилах. Ты прекрасно сыграла свою роль. Найди же мужество довести ее до конца!

– Я не хочу! – закричала Ольга. – И уже не могу! Мне уже это не нужно! Я уже не хочу мести! Пойми, Дьер, мне уже безразлична его судьба! Я хочу жить сама! Но не смогу жить, зная, что он погиб по моей вине.

– А ты? Ты погибла не по его вине! – Дьер не выдержал и самообладание покинуло его. И он со всей силы вцепился в Ольгины плечи, – Ольга, человек за все должен платить! Поверь, и без тебя он получил бы не по-праву!

Иначе не бывает. Это закон этой чудовищной жизни. Не я писал этот закон, и не ты. Но я его исполнитель, ты здесь ни причем!

– Мне все надоело, Дьер, – не сдавалась Ольга. – Я не приду завтра на казнь. И я умоляю тебя отменить ее.

Дьер скривил губы. И его взгляд стал еще жестче.

– Неужели это правда?

– Что? – в огромных ночных глазах Ольги промелькнул страх.

– Неужели я ошибся? Неужели ты опять влюблена?

Ольга испуганно помотала головой.

– Нет, нет, нет, – отшатнулась она.

Взгляд Дьера стал еще холоднее. Но самообладание все же покинуло его.

– Жалкие людишки! – выкрикнул он. – Ну, скажи, зачем вне проходить по этому испытанному уже кругу?! Вновь сочинять какие-то страдания, какую-то боль, какое-то безумство! Тебе дано право просто жить! Так и живи, ради Бога! Ты думаешь, это вновь счастье. Нет, милая.

Это вновь бессонные ночи, опять слезы в подушку, опять предательство, и опять – зло! Нет! Это не счастье, дорогая Ольга! Запомни! Счастье может быть только одним – просто жить! Так и живи!

– Да, Дьер, – Ольга вздохнула и вытерла кончиком шелкового шарфа слезы. – Да, Дьер, Ты, как всегда, прав. Нет, Дьер, я не влюблена. Ты во мне не ошибся.

Просто мне ужасно надоел этот маскарад. Надоел мой маскарадный костюм. Я такой никогда не была. Никогда! Я хочу быть собой!

– Ну, Ольга, – улыбнулся вежливо Дьер. – Уже почти все закончено. Завтра – последний рывок. И ты, дорогая, его выдержишь. Я в тебя верю. А сейчас, – он пожал плечами, – еще впереди целая ночь. Ну и стань собой. Разве я против?

Ольга приблизилась к шкафу, распахнула его и скрылась за дверью. Я услышал шорох одежды, звон каких-то баночек, какой-то шепот.

– Ну же, выходи, Мышка, – сказал Дьер. И я вздрогнул и не поверил своим глазам.

Мышка проворно вынырнула из шкафа. Маленькая, огненно-рыжая, в ярком цветном сарафане. О, Боже! Я, успевший привыкнуть за последнее время ко всяким сюрпризам, такого не ожидал. Мышка! О, Боже!

Славная милая Мышка, когда-то так влюбленная в Грига и так жестоко отплатившая ему за предательство.

Это тот же обаятельный адвокат Ольга, черноволосая-черноглазая, чернобровая, загубившая раз и навсегда моего единственного друга. Эта рыжеволосая ведьмочка, конечно, зналась с самим солнцем, но и с чертями она зналась не меньше. О, Боже!

Дьер легонько похлопал Мышку по теплой, как у ребенка, щеке:

– Ты мне так тоже больше нравишься. Все будет хорошо. Отоспись. Завтра у тебя трудный день. Ты обязана быть в форме, – Дьер сделал паузу и стрельнул льдинками в Мышку. – Ты будешь в форме?

– Да, – выдохнула она, – все будет хорошо, Дьер.

– Ну и прекрасно! – и он размашистым шагом направился к выходу и, уже не оглянувшись, захлопнул дверь за собой.

И Мышка, оставшись одна, расплакалась. И я терпеливо ждал, когда поток ее слез иссякнет, и только когда она вытерла слезы розовыми кулачками, я широко распахнул дверь балкона и переступил порог.

– Фил! О, Боже! Это ты, Фил!

– Ты же знаешь, я хожу в гости исключительно через балкон, Мышка. О, простите, Ольга. Или все-таки Мышка?

– Ты все слышал, Фил? – В ее глазах застыл ужас.

– Безусловно, нехорошо подслушивать. Но, увы, все мы несовершенны. Правда, Мышка? – И я не выдержал и подскочил к ней. И вцепился в ее острые плечики. – Зачем, зачем ты сделала это? Ты хочешь убить моего друга! Ни за что! Просто так! Просто за то, что он когда-то сделал тебе больно!

Она резко высвободилась из моих цепких рук. И отскочила, как кошка в угол, и ее глаза стрельнули злобными чертиками в мое лицо.

– Просто так?! Что ты понимаешь, Фил! Что ты понимаешь! Славный веселый Фил! Никогда не знавший боли утрат, боли предательства, шагающий по жизни все время смеясь! Что ты понимаешь?

– А ты знаешь, что такое кусать локти? А ты знаешь, что такое вонзать в руку булавку и не испытывать боли? Потому что боль – только вот здесь, – и она постучала кулачком по своей груди, – эта боль не сравнима ни с чем! А ты знаешь, что такое все время бежать неизвестно куда? И лбом натыкаться на стену. А ты знаешь, что такое умирать? Ты слышал дыхание смерти? А глаза ее видел? Просто о смерти ты знаешь? Ты ничего не знаешь, Фил! – и она махнула рукой, и в ее зеленых глазах было много боли, и эта боль передалась мне.

И я не выдержал. И со всей силы обнял ее.

– Прости меня, Мышка, прости.

Она прильнула дрожащим телом ко мне, и вновь глухо заплакала. И моя майка промокла от ее теплых слез.

– Не плачь, Мышка. Не плачь.

– Фил, пойми, – шептала она, – у меня не было и нет выхода. Прости, Фил. Мы будем обязательно счастливы. Но мне необходимо пройти через это. Завтра казнь Грига. И я должна…

Я слегка оттолкнул ее от себя. И мои глаза забегали по ее мокрому вспухшему лицу.

– Ну, Мышка. Ты уже казнила его. Поверь. Его казнь уже состоялась. И больше не надо. Григ все понял. Григ все пережил за эти дни. Григу и так больно. И больнее ему уже не сделаешь. Зачем же физическое уничтожение? На это никто не имеет права. Никто! Духовно он уже ничтожен. Впрочем, я не прав. Он, возможно, даже благодарен за то, что ему столько пришлось пережить. Он стал другим! Вернее, он вернулся к себе! И нашел себя! Он перелистал все страницы своей жизни. И нашел в них главное. И это благодаря мучениям, которые причинила ему ты. Больше ты не имеешь права ему мучить!

– Но… Но, Фил… Я не могу иначе… Иначе мне…

– Мышка! – я в упор посмотрел ей в глаза. Но она отвела взгляд.

– Смотри мне в глаза, Мышка! Ну, же! Смотри! Я любил и люблю ту милую девочку, которая никогда не притворялась. Которая всегда поступала так, как ей велит сердце. Что оно тебе теперь говорит? Ну же!

Положи руку на сердце. Что?

Мышка послушно поднесла руку к сердцу.

– Я знаю, Фил. Оно мне говорит, что я не имею права…

Я вновь крепко обнял ее. И поцеловал в губы.

– Ну вот и все, Мышонок. Теперь мы точно будем счастливы.

Но она освободилась от моих объятий. И грустно улыбнулась.

– А вот теперь я не знаю…

Я нахмурился.

– Ты боишься Дьера? Расскажи мне о нем и о всей замечательной шайке.

– Не теперь, Фил. Когда-нибудь ты сам все узнаешь. И сам все поймешь.

– Ну хорошо, рыженькая. Я ни о чем не спрошу.

– Ты умница, Фил. А теперь… – она приблизилась к балкону, вглядываясь в раннее утро и низко спускающиеся облака над нашим окном. – А теперь, Фил, исполни мое последнее желание.

– Ну, конечно, Мышонок. Исполню, и не один раз.

Она пожала острыми плечиками.

– Как знать…

… И наши ноги вновь утопали в теплом облачном снегу. И облака набирали бешеную скорость. И мы летели с бешеной скоростью все дальше, дальше, в бесконечность. Туда, где не бывает печали и слез. И Моцарт нам играл на волшебной скрипке овею сумасшедшую музыку о нашей любви. И мне хотелось остановить время. Мне захотелось вечности. Чтобы так было всегда – я и Мышка. Только наша любовь. Только бешеная скорость облаков. И ветер в лицо. И музыка Моцарта. И мы. Крепко обнявшись неслись в дымчатую даль, в дымчатую бесконечность, в сбывшуюся мечту…

Утром мы вновь расставались до вечера. Но я, смутно тревожась за Мышку, решил не оставлять ее. Я не хотел, чтобы она в одиночку выдерживала этот поединок с Дьером. И, вспомнив своего друга, бывшего охранника Быка, который по моей воле вдруг стал главным прокурором, набрал номер его телефона.

– Привет, Бык! – бедно выкрикнул я. – Это звонит волшебная палочка.

– А, Фил! – заревел в ответ его густой бас. – Прости, дружище, но не успел отблагодарить тебя. Может, вечером по рюмашечке?

– Увы, бросил, – развел я руками.

Он расхохотался в трубку.

– Ах, Фил! Думаю, ты звонишь не для того, чтобы поздравить меня с новой должностью.

– И для этого тоже. Я успел заметить, как похорошел наш город за это время. Но в общем… В общем, у меня к тебе маленькое дельце.

– Без проблем, Фил.

Вскоре пропуск на казнь Грига у меня был уже в кармане и я не замедлил воспользоваться этим. Выпив пару чашечек кофе после бессонной ночи, я выскочил на улицу.

Сегодняшнее утро – единственное за последние годы – я бы посмел назвать счастливым. Потому что сегодня утром я умру. Меня не будет, словно и никогда не было на этой земле. Я не знаю и не могу знать, что испытывает человек перед смертью, но я чувствовал необычное облегчение. И даже не потому что я раскаялся за свою вину перед человечеством. Людям глубоко плевать на меня. Они, тысячу раз совершающие в своем мозгу подобное предательство и подобное преступление, просто жаждут мести от страха. От радости, что не оказались на моем месте. И перед ними я не собираюсь снимать шапку и биться головой о землю.

Меня делало счастливым совсем другое. Сознание того, что совсем скоро я встречусь где-то в бесконечности с человеком, которого я всегда любил. И всегда буду любить. И только у нее я должен просить прощении. И я верю, что меня она непременно простит. Потому что она всегда умела прощать. Она всегда умела воспринимать мир и людей такими, какие они есть. И не требовать большего.

Я к ней вернусь без холодной маски на лице. Без своего эстетного маскарадного костюма. Я к ней вернусь прежним. И она меня непременно простит. И где-то там, в бесконечности, где не бывает печали и слез, мы еще будем обязательно счастливы.

Решетчатое солнце стреляло в мое лицо огненными лучами и я мысленно у него тоже просил прощения. Я благодарил Бога, что сегодня оно, как никогда, ярко светит, словно прощаясь со мной.

Я не заметил, как он вошел в камеру. Он стоял напротив меня, как всегда чересчур элегантен, чересчур красив в отутюжена ном дорогом костюме. Но я ему уже не завидовал. Мне нравилось сидеть напротив него вот таким, небритым, в помятой майке, рваных джинсах и кедах, которые накануне принесла Ольга. И в этом я даже почувствовал вызов.

– Не пойму, что написано на вашем лице, – сказал он ледяным тоном. Но я уже не поежился, а широко улыбнулся, взъерошив лохматые волосы.

– Только покой и счастье, Дьер.

– Удивительный вы человек, Григ. Вы так желаете смерти, даже не зная, что она несет за собой.

– Чтобы она ни несла – мне хуже не будет. И поэтому я счастлив.

Он пожал плечами.

– Ну, что ж. Быть счастливым – это ваше право. И это у вас уже никто не отнимет.

– Вы правы, Дьер. Ну что, уже пора?

Он стрельнул в меня глазами-льдинками.

– Вы так спешите?

Я кивнул головой.

– Спешу.

Мы вместе покинули камеру. У двери я еще раз оглянулся и прямо посмотрел в лицо решетчатому солнцу. И весело, ободряюще подмигнул ему на прощание.

В центре круглой комнаты, где я должен был принять свою смерть, стояло огромное кожаное кресло. И я решительно направился к нему и уселся. И тут же сотни, десятки прожекторов, окружающих меня, вспыхнули. От неожиданности я закрыл лицо руками и пробормотал:

– Зачем? Зачем столько света?

– Вы же любите солнце! – хрипло хихикнул Ричард, все так же возвышающийся на плече Брема.

– Черт побери! – закричал я, оторвав от лица руки. И мои глаза заслезились от яркого света. – Я люблю солнце, но не искусственный свет.

Дьер спокойно приблизился к окну и раздвинул шторы.

И вспыхнул яркий солнечный свет. Дьер по очереди приближался к каждому окну, окружающему меня со всех сторон, и раздвигал шторы. Вскоре солнечные лучи пронизали меня насквозь, но от яркого света мои глаза уже не слезились.

– Может быть, вы нуждаетесь в солнцезащитных очках? – ехидно усмехнулся Брэм.

Но у меня не было даже желания с ним пререкаться и я просто ответил.

– Нет, благодарю. Мне и так достаточно удобно.

– Мы рады за вас, Григ, вы мужественный человек.

Такие сейчас – большая редкость, – холодно улыбнулся Дьер. И, взглянув на часы, нахмурился. – Странно…

Задерживается адвокат. Без нее мы начать не можем.

Только я хотел спросить: почему? Ольга здесь вовсе необязательна. Я могу неплохо умереть и без ее присутствия, как тут же распахнулась дверь и на пороге появилась… Мышка. О, господи!

Это была, безусловно, она. Цветной сарафан, огненно-рыжие волосы, белые сандалии. Нет, это уже далеко не игра, не иммитация, не подтасовка внешности. Это, действительно, она, моя славная девушка, которую я никогда не переставал любить. И мне вдруг показалось, что я уже в ином мире, окруженный солнечными шарами и в центре этого солнечного мира – моя Мышка.

– Мышка! – задыхаясь, прохрипел я. И протянул руки. – Иди ко мне, девочка моя.

– Прекратите этот маскарад! – вдруг крикнула она.

Я очнулся и ясно осознал – это далеко не иной мир. Это действительность. И в центре этой действительности все та же Мышка. Мои глаза сузились и я плотно сжал губы. За эти дни я успел ко многому привыкнуть. И уже ждал дальнейших событий.

– Прекратите этот маскарад! – вновь звонко крикнула она.

– Ты сошла с ума! – Дьер сильно сжал ее плечи, его лицо побледнело. – Ты знаешь, что ты сейчас делаешь?

– Прекрасно знаю, – уже спокойно ответила она, встряхнув своими рыжими волосами.

Нет, такого цвета волос все-таки не бывает. И мне до боли захотелось прикоснуться к ним губами. И утопить губы в их огненно-рыжем цвете.

– Я знаю, что делаю, Дьер. И меня уже не остановить. Уже поздно. И я делаю заявление.

– Ага! – заорал Ричард и даже от негодования, а возможно, от предвкушения скандала, взлетел. – Ага, Дьер! Что я говорил тебе! А ты давал голову на отсечение! Ха-ха! Вот и вся работа – коту под хвост!

– Мышка, – Брэм обратился к ней вкрадчивым тоном, словно со своей пациенткой, – милая Мышка, как знаток человеческой психики смею утверждать – ты совершаешь ошибку. Люди в первую очередь должны думать исключительно о себе.

– А я о себе и думаю, – зло огрызнулась она. – И поэтому делаю заявление. Я не смогу жить, зная, что по моей вине он убит.

– Вот она, человеческая тупость, – захихикал Ричард, – только им засветит счастье просто жить – они сразу же умудряются от него отказаться. А, впрочем, я тебя уважаю, рыженькая. Ты смелый человечек, давай, валяй.

Но Мышка уже не прислушивалась к их болтовне. Она приблизилась ко мне. И положила руки на мои плечи. И от ее прикосновений, ее близости, ее горячего дыхания моя голова пошла кругом.

– Я делаю заявление, – начала она, – Григ ни в чем не виновен. Произошла ошибка. Убийства никакого не было, и Григ, испытавший на себе психологическое давление следствия, поддался эмоциям и сделал признание. Оно оказалось ложным. И подтверждение этому – я. Живая и невредимая. – Она перевела дух. И опустила руки. – Прости меня, Григ. Сегодня я у тебя прощу прощения. Потому что сегодня уже не желаю мести. Сегодня у меня совсем другая жизнь. Я не хочу быть виноватой в твоей смерти.