Запойное чтиво № 1 Крыласов Александр
— Как по писанному чешет, — высморкался Квасцов, — вот что с людьми трезвость делает. С ума сойти не боишься?
— Это с вами с ума сойдёшь! — озлился Веничка, — вы, что дома не могли поквасить!? Вам для этого нужно было в Италию лететь!?
— Дома не то, — загоготал Квасцов, — дома жена, тёща, злой начальник, подполковник ГИБДД.
— А кем вы работаете, гражданин Квасцов? — поинтересовался Веничка, — если, конечно, не секрет.
— Инспектором патрульно-постовой службы.
— Кем?
— Гаишником, — пояснил Квасцов.
— Ну, я попал, — схватился за голову Курочкин, — с одной стороны недобитый искусствовед, с другой — гаишник недорезанный. Куда бедному аспиранту податься? Мне кажется, я из-за вас даже Апеннинский полуостров разлюбил.
— А мне нравится Италия, я тут всё время смеюсь, — загоготал Квасцов.
Это был их последний день в Римини. На следующее утро самолёт отволок их домой. Москва встретила наших героев холодом и дождём со снегом. Дороговизной и пробками. Инфляцией и под ковёрной борьбой на кафедре. Веня с молчаливого согласия Аскольда Андреевича поменял научного руководителя. Профессор неделю отлежал на больничном и купил себе новые карманные часы. Нежный и Курочкин после той поездки не общаются, даже не здороваются, аспирант, наученный горьким опытом, путешествует один.
Обычная история
— Дура! Тупица! Бестолочь! Куда ты смотрела!? — хозяин частного ветеринарного центра Артур Фуфлыгин уставился на Надежду Светлову, как Иван Грозный на провинившуюся ключницу.
Надежда Петровна хранила молчание, понимая, что стоит ей открыть рот, как Артурик окончательно взбесится.
— Дармоеды! Бездельники! Я из-за вас могу весь бизнес потерять!
Тут у Фуфлыгина зазвонил телефон и он выбежал из кабинета, чтобы поговорить без свидетелей. Светлова всплакнула и стала вспоминать события трёхлетней давности. Как раз в это же время, накануне Нового года, Фуфлыгин, молодой ветеринар районной поликлиники уговаривал её бросить государственную службу и организовать частный вет центр. На паях. На равных паях. Артур отчаянно жестикулировал, расписывая будущее под красное дерево, но, чувствовалось, ужасно трусил, что Надежда Петровна откажет. Фуфлыгину было двадцать два года, по отчеству его называли с большой неохотой, он только что закончил академию и опыта имел с гулькин нос. А главное, у него не было наработанной клиентуры, что для раскрутки вет центра является основным условием. Надежда Петровна была на пятнадцать лет его старше, имела солидную клиентуру и богатый жизненный опыт, как ей тогда казалось. Светлова вовсе не собиралась менять свою устоявшуюся жизнь, на не пойми что.
— Извините, коллега. У меня складывается ощущение, что частная ветеринария не приживётся в нашей стране. Люди привыкли обращаться за помощью в государственные клиники. А частная практика — красивая, но утлая ладья.
Фуфлыгин, видя, что его доводы не прокатывают, начал нервно повизгивать и покашливать. Оказывается, он уже успел залезть в долги, снять помещение и дать рекламу в газеты, так что, обратного пути у него не было. Артурчик схватил Надеждины руки своими потными ладошками и заскулил:
— Надежда Петровна, выручайте. Не хотите идти в учредители, не надо. В учредители возьмём Дэна, он готов вложить деньги в этот проект. (Разговор шёл о таком же оболтусе, Денисе Палаткине, однокашнике Артура). А после работы в клинике, вы будете принимать у нас. Разве вам помешают лишние деньги?
— Я буду принимать у вас свою клиентуру? — уточнила Светлова.
— Не только, — обнадёжил Фуфлыгин, — мы же будем давать рекламу. И сарафанное радио постепенно заработает. Вы же ничем не рискуете. Абсолютно ничем, не то, что мы с Дэном.
Надежда Петровна, наконец, дала своё согласие, и ветеринарный центр «Мир сервиса» зафункционировал. Фуфлыгин положил своим сотрудникам хороший процент и постоянно подбивал их распроститься с гос службой. Однако, Светлова и другие не торопились отказываться от государственных гарантий. Тогда Артур стал распускать слухи, что вся звериная клиентура перекочевала из клиники в его центр. Главному врачу это не понравилось, и он начал прижимать специалистов, «сидящих на двух стульях». Артур также усилил нажим, призывая всех работать только у него. Через месяц Светлова и другие сдались, забрали из поликлиники свои трудовые книжки и упали в объятия частного капитала. Естественно, главный врач верещал, что ноги их больше не будет в государственной ветеринарии. На ниве частного предпринимательства их тоже ждал сюрприз, да ещё какой. Именно тогда Надежда Петровна увидела истинное мурло капитализма. Фуфлыгин уменьшил процент ровно вдвое, мотивируя тем, что теперь у них будет стимул увеличить поток животных.
— Процент вдвое меньше, зато домашних питомцев можно будет вдвое больше принимать, — утешил Фуфлыгин, — то же на то же и выйдет.
— Вообще-то, Артур, так не делается! — возмутилась Надежда Петровна.
— Называйте меня по имени, отчеству, пожалуйста! — побагровел Фуфлыгин, — здесь вам не государственная помойка!
— Помойкой вы называете нашу поликлинику? — остолбенели все.
— Её. Не забывайте, пожалуйста, что вас оттуда выперли взашей и теперь у вас волчий билет, — позлорадствовал Артур.
Фуфлыгин на правах хозяина сразу начал разъедаться и бронзоветь, у него появился двойной подбородок и прорезался командирский голос. Он даже надумал жениться и привёл на смотрины свою девушку, её звали Бэлла. Артур звал её — мой Бельчонок. Бэлла была хрупкой особой с большими карими глазами и тоненьким голоском, временами она напоминала пугливую лань. Все обратили внимание, что на её безымянном пальце болталось серебряное кольцо, явно с чужой руки. Через месяц они поженились. Теперь каждая утренняя пятиминутка начиналась с проповеди:
— Помните, мы все одна семья, — вещал Фуфлыгин, — один за всех и все за одного. Сначала мы должны раскрутиться и вывести наш центр в ноль, ведь пока что у нас только долги. Но я верю в нас, я верю, что мы наберём обороты и победим! А пока что нам нужно подтянуть пояса и ужаться в своих аппетитах, а уж потом у каждого из нас будет столько денег, карманов не хватит, вагон понадобится и небольшая тележка. Но это потом, а сейчас мы должны собраться, окрыситься, ощетиниться, напрячь все силы… Вскоре выяснилось, что в уставные документы забыли внести паспортные данные Палаткина и «Мир сервиса» принадлежит одному Фуфлыгину. Артур возложил всю вину на нерадивых юристов, вернул товарищу пятьсот долларов, вложенных в раскрутку, и принялся всячески его выживать. Однако, Дениска оказался тот ещё фрукт.
— Вот сколько стоит мужская дружба, — посетовал Денис, — пятьсот баксов. Оставьте меня, я буду скорбеть об утраченных идеалах.
Палаткин грустил неимоверно долго. Целый час. Потом он принялся кроить, дербанить, гнать налево, работать на свой карман, принимать в одну лузу, короче, всеми способами присваивать себе выручку.
— Ноги носят, а руки кормят, — просвещал он Надежду Петровну.
— Если ты сегодня не украл, считай, тебя сегодня обокрали, — делился он мудростью с другими ветеринарами.
— Денис, нехорошо, — пыталась пристыдить его Светлова.
— Конечно, нехорошо, — соглашался Палаткин, — не видать мне райских кущ, как своих ушей. Но как так — быть у воды, да не напиться?
— Я не буду присваивать выручку, — предупредила Светлова, — и тебе не советую. Пусть Артур обошёлся с тобой некрасиво, это ещё не повод во всём ему уподобляться.
— Как же я этих нуворишей ненавижу! — заблажил Палаткин на весь этаж, — я с этим змеем десять лет за одной партой в школе сидел и пять лет в академии! И что!? А то, что теперь он юзает меня как патриций гастарбайтера! А Бэлка, с которой я же его и познакомил, на полном серьёзе рассказывает мне, что училась в Гарварде! Эту курицу выгнали из строительного техникума со второго курса за непроходимую тупость, а она мне втирает об «ихнем» дворянском происхождении и особняке на Мясницкой, якобы реквизированном Советской властью! Убил бы! Буржуины проклятые!
Денис обладал очень редким и интересным свойством, его сразу же начинали слушаться собаки и даже кошки. Палаткин этим даром беззастенчиво и вероломно пользовался в борьбе с нарождающимся капитализмом. Он втихаря натравливал собак на Артура, а потом удивлялся и разводил руками: «Откуда у них взялась такая злоба? А вы, Артур Артурович, водочки с утра не пили? А с вечера»? Фуфлыгин стал наезжать в клинику всё реже, его визиты становились всё короче. Одно время в «Мир сервиса» зачастила Бэлла, но когда бультерьер, науськанный коварным Палаткиным, понёсся на неё по коридору, оставила это гиблое дело. Фуфлыгины стали расставлять на ответственные посты своих людей, как правило, подруг и родственниц Бэллы. Тем вменялось в обязанность шпионить за работниками и доносить наверх обо всех происшествиях, настроениях и не дай Бог казнокрадстве. Увы, уже через неделю самые проверенные из девушек тырили деньги вместе с Денисом, он как никто умел поднять и направить в нужное русло народный гнев, ну и, конечно, разжечь пожар стяжательства.
— Вы хотите знать, что такое справедливость? Справедливость — это занять у своего хозяина деньги и не отдавать, — хохотал Палаткин.
Однажды зимой в «Мире сервиса» лопнули трубы, и начался форменный потоп. По кабинетам и коридорам засновали перепуганные сотрудники, судорожно спасая имущество и аппаратуру. Надежда Петровна суетилась вместе со всеми, пытаясь грудью закрыть амбразуру, зубами перекусить провода и голыми руками перекрыть трубу с кипятком. Внезапно она почувствовала, что вместе с ними нет Палаткина. Светлова, внутренне содрогаясь, ворвалась в его кабинет, её воспалённому, женскому воображению представился Дениска, сваренный в «мешочек» или уже «в крутую» плавающий в кипятке. Она толкнула дверь и застала такую картину — Денис стоял на столе в джинсах, закатанных по колено, и привязывал к люстре свои сбитые кроссовки.
— Что ты делаешь!? — ужаснулась Надежда Петровна.
— Сменную обувь спасаю, — деловито крякнул Палаткин, привязывая шнурки к проводу.
— А то, что вся клиника в воде, тебя не волнует!? — возмутилась Светлова.
— Нисколько, — хмыкнул Денис, — главное, чтобы мои кроссовки не промокли. Остальное пусть хоть медным тазом накроется.
Внезапно он взгрустнул и уныло уставился на воду, бурлящую по полу. Надежда Петровна подумала, что в нём проснулась совесть и по-матерински погладила по вихрам. Однако Дениска и не думал раскаиваться.
— Косолаплю я, — посетовал он, — обувь быстро снашиваю. Жалко.
Светлова отвесила ему подзатыльник.
А классовое неравенство продолжало нарастать. Артур ещё больше разъелся и оборзел, Бэлла тоже раскабанела и гоняла сотрудников похлеще супруга. Теперь она напоминала новогоднюю ёлку, наряженную детворой. На каждый из десяти её пальцев было нанизано по два кольца, на шее болталось колье, размерами с конский хомут, а на запястьях звенели браслеты, не поддающиеся исчислению. Фуфлыгины взялась путешествовать. Бэлла полюбила звонить из Парижа, Венеции или Барселоны своим затюканным сотрудникам, делиться впечатлениями и распекать за низкие заходы:
— Аллё. А мы с Артуром Артуровичем сидим в кабачке на «Монмарте» и «хочем пожракать» французских устриц. Говорят, что когда достаёшь их из раковины, они пищат. Какой там у нас заход?
В телефоне была слышны звуки аккордеона и галльская речь…
— Аллё. А мы с Артуром Артуровичем плывём на гондоле по каналу и «хочем профигачить» кучу денег. Какой сегодня заход?
Из трубки раздавался плеск гондольерского весла и голоса туристов…
— Аллё. А мы с Артуром Артуровичем «хочем пошариться» на корриде. Это так шика-а-а-арно. Как там у нас с заходами?
Из телефона нёсся вой быков и рёв кровожадной толпы…
После отчёта усталых работников наступала очередь Бэллы, тут она своими воплями перекрывала и быков, и толпу, и звук аккордеона, и шум авиационных двигателей, разочарованная результатами их работы:
— Что за хрень!? — визжала она, — почему так мало!? Воруете, гадины!? Вот вернёмся с Артуром Артуровичем и разгоним вас на хрен!
Через полтора года после открытия на вет центр наехали бандиты. В девять вечера Светлова как самая сознательная, осталась после смены и сортировала истории болезни хворых зверюшек, когда в дверь вломилось пятеро незваных гостей. Все как один одетые в чёрные кожаные куртки и синие треники, они не спеша, окружили Надежду Петровну. Самый короткий, но видимо, самый главный, в тёмных круглых очочках, чудовищно похожий на кота Базилио, встал напротив Светловой и процедил:
— Под кем работаешь?
— А-а-а-а, — только и смогла вымолвить испуганная вусмерть Надежда Петровна.
— Кто у тебя крыша?
— Мы первый этаж снимаем. Вопросы крыши не в нашей компетенции, — пролепетала Светлова.
— Ты что, старуха, издеваешься!? — рявкнул кот Базилио и залепил Надежде Петровне пощёчину.
Было не больно, но очень обидно. Надежда Петровна заплакала.
— Ну что, хозяйка, как будем платить? По-хорошему или по-плохому?
— Я не хозяйка, я ветеринар.
— Звони хозяевам, дура! Старая ты больно, а то бы мои бойцы с тобой покувыркались, — кот Базилио ухмыльнулся и высморкался на пол.
Светлова трясущимися руками принялась набирать домашний номер Фуфлыгиных. Кот Базилио нажал кнопку громкой связи.
— Да-а-а, — послышался вальяжный голос Артура, — что ещё там у вас стряслось, у дефективных?
— Братва наехала, — подмигнул остальным кот Базилио, — но ты не бойся, терпила, мы тебя не больно зарежем.
— Я в милицию обращусь, — мужественно просипел Артур, сразу смекнувший, в чём дело.
— Обращайся, — разрешил кот Базилио, — там тоже люди сидят. Ты видно по-человечески не понимаешь. Придётся нагнать жути. Ты что предпочитаешь, фраер: утюг или паяльник?
Фуфлыгин затравленно пукнул и дал отбой.
— В общем так, старуха, — загоготал кот Базилио, — теперь вы будете работать, а мы станем вас охранять. За соответствующую плату. Так и передай своему хозяину. Он там обделался, ложкомойник, в штаны наложил, даже отсюда запах чувствуется. Завтра в семь вечера забиваем стрелку и пусть попробует не придёт. Получит штраф за неуважение, ставки повышаются в два раза, учти. Так и передай ему, дура. Эх, жаль, что ты старуха, а то бы мы знатно с тобой позабавились.
Пятеро отморозков принялись переворачивать столы, ронять шкафы, бить мензурки и прочее стекло, а Надежда Петровна забилась в угол, рыдая и тоскливо размышляя, могло ли подобное случиться в государственной поликлинике. Она не спала всю ночь, пила валерьянку и успокаивала безработного супруга, который истерил, что в «гробу видел и Артура, и их вет центр, и вообще, эту страну». Утром позвонил Фуфлыгин, предупредил, что улетает с Белочкой в Кременчуг, к приболевшей тёще и призвал «стоять до конца, защищая наше детище». Светлова обречённо потащилась в ветеринарный центр и поведала всему коллективу о наезде, через три минуты в «Мире сервиса» не осталось никого, кроме неё и Палаткина. Денис, тот просто рухнул и стал кататься по полу и корчиться в судорогах от смеха. В перерывах между раскатами, он предлагал послать в Кременчуг пакетик леденцов и две упаковки подгузников.
— Может и вправду обратиться в милицию, — предложила Светлова.
— Давай уж сразу в ФСБ телегу накатай, — заходился на полу Дэн, — кому он нужен малый бизнес, чтобы за него заступаться.
— Что ты предлагаешь?
— Взять шампанское и торжественно отметить кончину «Мира сервиса». Первый бокал предлагаю поднять за бесстрашие моего лепшего друга, Артура Артуровича Фуфлыгина, человека редкой чести и отваги.
— Неужели ничего нельзя сделать?
— Зачем? — вытер слёзы Палаткин, — гори он, синим огнём, этот «Мир сервиса».
— Денис, сделай это ради меня, — Светлова использовала последнее средство, — куда мне прикажешь, идти устраиваться?
— Чёрт с тобой, — Палаткин поднялся с пола и почесал в затылке, — так уж и быть, спасу бесхозный «Мир сервиса», но учти, только ради тебя. Обзванивай хозяев собак бойцовских пород и ставь их перед фактом, что по Москве бродит жутко контагиозный вирус «Х Б». Если они приведут своих питомцев сегодня к семи вечера и сделают прививку, может быть, ещё успеют их спасти.
— Это что ещё за вирус «Х Б»? — оторопела Светлова.
— Хрен бандитам, — снова закатился Палаткин.
К семи вечера «Мир сервиса» представлял собой большую псарню и бойцовский клуб одновременно. Бандюки подтянулись на стрелку в четверть восьмого. Их чёрная «девятка» притормозила возле входа, и пятеро братков, разминая ноги и шеи, не спеша, завалили в здание. Палаткин дал им дойти до своего кабинета, где якобы проводились прививки, и выступил на первый план. Он не стал никого стыдить и предлагать подумать о душе, не стал молить о пощаде и взывать к остаткам совести, ничего подобного. Денис просто буркнул: «фас». И стал наблюдать последствия. Пятнадцать разъяренных псов, не обращая внимания на команды хозяев, бросились на рэкетиров. Хуже всех пришлось коту Базилио, он шёл первым, но и остальным пришлось не сладко. Если бы не Светлова, их порвали бы в клочья.
— Денис прекрати, — взмолилась она.
— Добрая ты, — с видимым сожалением поморщился Палаткин и дал команду «фу».
Больше бандиты их не беспокоили. Фуфлыгины вернулись из Кременчуга через три дня, и первое время были тише воды, ниже травы. Однако всего через месяц в воспоминаниях Артура стало проскальзывать, что именно он натравил собак на зарвавшихся рэкетиров. Через два месяца он уже спрашивал у сотрудников: «А где были вы, когда мы с Бэллой отбивали наше детище»? Через три месяца неожиданно выяснилось, что именно чета Фуфлыгиных отстояла центр, а Палаткин и Светлова отсиживались в кустах. Всё шло к тому, что пора избавляться от нежелательных свидетелей и народных героев. На следующее же утро Фуфлыгин решительно ворвался в кабинет Палаткина, не обращая внимания на приём, и затеял концерт:
— Ворюга, — Артур толкнул Дениса в грудь, — пшёл вон!
— Кого позвать? — расхохотался Денис.
— Убирайся вон!! — взвизгнул Артур.
— Смотри, не пукни, как тогда, — предупредил Палаткин, — а то уборщица недавно полы мыла.
— Ты что, убогий, не понял!? Я указываю тебе на дверь!! — озверел Фуфлыгин, — или ты не знаешь, кто я такой!? Отвечай!!!
— Я отлично знаю, кто ты такой. Как тебе ответить, Артурчик? Вежливо или честно? — захихикал Палаткин.
Артур схватил Дениса за грудки и принялся выталкивать из кабинета. Тот съездил бывшему другу под дых и отдавил ногу. Фуфлыгин попытался схватить Палаткина за горло, Дениска провёл бросок через бедро, и классовая борьба продолжалась уже на полу. Бывшие друзья, сдавленно матерясь, катались по полу, норовя, оседлать друг друга, Фуфлыгин был в два раза тяжелее Палаткина, но многовековая ярость бурлака по отношению к кулаку придавала Денису сил, так что боролись они на равных. В дверь заглядывали испуганные посетители с хворыми питомцами, одни собаки выли, другие скулили, а щенки и котята желали присоединиться к весёлой возне на полу. В общем, все ожидали, чем же закончится половая борьба с оттенком классовой ненависти.
— Прекратите сейчас же! — завизжала Бэлла, — клиенты смотрят!
Борцы с сожалением разжали объятия и разошлись по разным углам кабинета. Демарш Артура не удался, Денис, как ни в чём не бывало, продолжал ходить на работу в «Мир сервиса» и набивать свой карман, но в его голове созрел элементарный план. Он снял помещение, зарегистрировал на себя фирму «Мир животных», и начал переманивать к себе ветеринаров. Те с радостью кинулись ему на шею, одна Светлова бубнила о каких-то принципах, продолжая горбатить на Фуфлыгиных.
Но и Артур мечтал поскорее избавиться от последнего свидетеля своего позора и распекал Надежду Петровну по любому поводу. Вот и сегодня Фуфлыгин устроил ей освежающую взбучку на ровном месте. Он вернулся после телефонных переговоров и рявкнул:
— Вон отсюда! Она ещё скалится, гадина! Двурушница! Ласковая тёлочка у двух маток сосёт!? Да!? И у меня работаешь, и у Палаткина!? Да!? Тварь! Ненавижу!! Пшла вон!!!
— Я попросила бы вас, Артур Артурович, держать себя в рамках, — давясь от слёз, прошептала Надежда Петровна, — вы прекрасно знаете, что я работаю только в «Мире сервиса».
— Гадина! Змея! Пригрел тебя на груди, и вот как ты мне, тварь, отплатила!
— Я попросила бы вас обращаться ко мне на «вы», — зарыдала в голос Светлова.
— Обойдёшься!
— Тогда я уйду к Денису, — всхлипывая, предупредила Надежда Петровна.
— Скатертью дорога. Ты думаешь, мы без тебя пропадём? — окрысился Фуфлыгин, — ещё лучше работать будем.
— Я ничего о вас не думаю. Мне о вас думать-то противно, не говоря о том, чтобы говорить с вами.
— Пшла вон, предательница!
Светлова ушла работать к Палаткину в «Мир животных». Денис на правах хозяина сразу начал раздаваться вширь и звездиться. Теперь он вёл приём только в исключительных случаях и даже надумал остепениться. Его избранницу звали Ангелина, она работала воспитательницей в детском саду. Денис называл её — мой Ангелочек. Ангелина была стройной брюнеткой с глазами домашней серны. Все обратили внимание на её вытертую до дыр шубейку. Через месяц они поженились. Между тем, дела «Мира сервиса» шли всё хуже и хуже. Неожиданно оказалось, что дело не в стенах клиники, а в специалистах. Фуфлыгин долго хорохорился, но потом набрал номер Палаткина. Тот его сразу озадачил:
— Ты знаешь, Артур, в чём разница между молодостью и опытом?
— В чём? — опешил Фуфлыгин.
— В молодости мы наивно думаем, что гнобим этот мир. А потом выясняется, что мир гнобит нас.
— Это ты к чему?
— Так, чтобы разговор поддержать, — усмехнулся Палаткин.
— Ты поступаешь не по-джентльменски, — укорил Артур, — переманиваешь к себе специалистов, распускаешь порочащие меня слухи…
— Уж чья бы корова мычала, — перебил Денис.
— Я от тебя этого не ожидал, — прогундел Фуфлыгин.
— Да иди ты, — хмыкнул Палаткин, — конечно, ты не ожидал, что я окажусь ещё большей сволочью, чем ты. Ну, извини. А я никогда и не прикидывался хорошим. Капитализм, человек человеку — волк. Спецам хорошо, ноги в руки и дуй к другому берегу, а ты как хочешь, так и выживай.
— Я без них не выживу, — хлюпнул носом Фуфлыгин, — особенно без Светловой.
— Твои проблемы, — не дрогнул Палаткин.
— Что же мне делать? — проблеял Артур, — за последнюю неделю у нас не было ни одного больного. А мне послезавтра арендную плату вносить. Вы за эти три года хоть клиентуру наработали, а я занимался исключительно администрированием.
— Эксплуатацией ты занимался, змей, а не администрированием, — насупился Денис.
— У меня кончаются деньги. У Белочки депрессия и мигрень, — запричитал Фуфлыгин, — там никак с Надеждой Петровной нельзя договориться? День у тебя принимает, день у меня. А, Дэн? Я ещё два месяца протяну, а потом всё, банкрот.
— Твои проблемы, — Палаткин бросил трубку.
Через два месяца «Мир сервиса» бесславно закрылся, «Мир животных», наоборот, начал набирать обороты. Теперь каждая пятиминутка начиналась с проповеди:
— Мы одна семья, — лопотал Палаткин, — один за всех и все за одного. Да, у нас много проблем, но я верю, что мы раскрутимся и победим. Я верю в нас.
Светлова слушала и думала, что где-то она уже слышала такие прочувственные речи. Там тоже фигурировали возвышенные обороты и местоимения «мы» и «нас». Это уже потом в ход пошли местоимения «мы» и «вы».
— Сначала мы должны ужаться и подтянуть пояса. Но как только наберём обороты, тогда у каждого из нас будет столько денег, карманов не хватит, вагон понадобится и маленькая тележка.
Но в речи Дениса были и новшества, продиктованные его отношениями с чёрным налом.
— И не воровать! Все слышали! — Денис свирепо обвёл волчьим взглядом своих сотрудников, — я сам тырил, дербанил и кроил, так что все ваши уловки наперёд знаю.
Ангелина быстро набрала лишний, экономический и политический вес, приобрела три роскошных шубы и стала принимать активное участие в жизни ветеринарного центра. Она всё чаще делала замечания сотрудникам и указывала, как им лечить животных, особенно её раздражала Надежда Петровна. Хозяйка «Мира животных» обращалась к ней исключительно по фамилии:
— Светлова, называйте, пожалуйста, моего мужа по имени, отчеству, а не просто Денис. Для вас он, Денис Денисович, вот. Нужно соблюдать дистанцию. Он всё-таки не рядовой ветеринар, как вы, вот. Прикиньте, мы «закрутили» с ним в Кембридже, где он учился на хирурга, а я на «психологиню». Так-то, вот. А вы как думали?
Проклятье рода Копыловых
Каждое порядочное семейство имеет своё проклятье. У рода Габсбургов была гемофилия, у Медичи — яды, у Баскервиллей — собака, у Копыловых — портвейн. Никодим Трофимович Копылов перебрался в Москву в двадцатые годы прошлого столетия из маленькой деревеньки под Тамбовом. Тогда сельская беднота штурмовала столицу «на хапок», короче, кто смел, тот и съел. Никодим сызмальства ненужной скромностью не отличался и излишним тактом не страдал. Учитывая его крестьянское происхождение и кавалерийский напор, Советская власть выдала ему комнату в бараке в районе Сокольников и на время забыла о его существовании. Копылов горбатил на шарикоподшипниковом заводе слесарем и потихоньку обзавёлся мещанским имуществом: круглым столом, двумя табуретками, пышно-оранжевым, похожим на дамскую юбку, абажуром и, конечно, ядрёной супругой Дусей. Естественно, остро встал вопрос о расширении жил площади, тем более что его Дуняша ковыляла на сносях и скоро должна была разродиться. Копылов слесарной походкой подвалил к бригадиру и потребовал комнату «поширше» в коммунальной квартире. Тот особо не возражал, но справедливо заметил, что бесплатного жилья мало и на всех не хватает. Если Никодим упрётся рогом, и будет работать в две смены, выдавая продукцию сверх плана, то через три месяца его вопрос будет решён положительно. Копылов засучил рукава, как когда-то на родной тамбовщине, и принялся ковать собственное счастье. Когда до вожделенной даты оставалось два дня, к нему подгрёб фрезеровщик Кузьма Ванягин, предлагая дёрнуть стакан красненького за первенцев, родившихся у обоих и за предстоящее новоселье. Никодим накатил «губастого», не отходя от рабочего места, и был пойман с поличным народным патрулём. Кузьма оказался трезв, как Иуда Искариот, и заветная комната в коммуналке по праву досталась ему. Никодим же Трофимович так никогда и не оправился от апперкота, нанесённого ему судьбой и портвейном.
Народившийся Егорка с малых лет слышал печальную повесть о лопоухом отце, прошляпившем замечательную комнату из-за двухсот грамм портвейна. В устах хронически недовольной матери портвейн выглядел страшнее Змея Горыныча и коварнее Бабы Яги. Евдокия пилила супруга за тот несчастный стакан красного до самой его смерти, попрекая своей загубленной молодостью. Мать с пелёнок готовила сына к трезвой доле и предстоящим опасностям в городских джунглях, где нельзя расслабляться ни на секунду. Егор вырос убеждённым трезвенником, он выглядел подозрительным и хитрым, как воин племени сиу. Отслужив в советской армии, Егор Никодимович пошёл работать водителем в троллейбусный парк. Как и положено, женился на диспетчере Клавдии и обзавёлся сыном Юрием. Непьющий трудяга Копылов не слезал с доски почёта и одним из первых претендовал на получение квартиры в Новых Черёмушках. Когда до ключей от новой хаты оставались считанные часы, Егора вызвал к себе зам начальника автоколонны Эдуард Эдуардович Ужва, поздравил с новосельем и предложил обмыть его тридцать три квадратных метра. Копылов радостно поблагодарил, махнул стакан портвейна «Алушта» и двинул к жене Клаве на проходную. Где и был изловлен, изобличён и пожизненно вычеркнут из очереди на получение квартиры. Его кровные тридцать три квадратных метра достались племяннику Ужвы, а Клавдия тыкала супругу этим эпизодом при всяком удобном случае до гробовой доски. Что говорить, и Никодим Трофимович, и Егор Никодимович не долго прожили на этом свете, ощущение себя «дурнем и простодыркой» не способствует долголетию.
Маленький Юрик воспитывался в духе классовой ненависти по отношению к спиртным напиткам. Мама и бабушка талдычили ему с колыбели, что алкоголь до добра не доведёт, но особенно он должен опасаться рокового напитка под названием «портвейн». Часто крошечному Юрцу снились кошмары и непременными их участниками являлись коза рогатая и портвейн. Юра вырос и пошёл в живописцы, что тут скажешь, древний род Копыловых выходил на новый художественный уровень. Увы, жизнь неизвестного художника скудна и неказиста, картины у него покупают редко, а если и приобретают, никто не торопиться передать лишнего. А уж если он берёт в жёны искусствоведа Раду, то жилищный вопрос берёт бездомного творца не только за бороду, но и за горло. К счастью, старый товарищ Копылова по изостудии предложил Юрию Егоровичу преподавать в художественной академии рисунок. Если у него всё заладится, академия возьмёт на себя основную часть затрат на покупку квартиры в новостройке. Юрец с жаром взялся за незнакомое дело и достиг определённых успехов на ниве преподавания. Когда до квартиры было уже рукой подать, в Доме художника открылась выставка патриарха живописи, и Копылова пригласили туда в качестве массовки. После просмотра картин мэтра всех пригласили на фуршет. Юре сунули в руку бокал с ядовито красной жидкостью и предложили опрокинуть его за процветание живописи в России.
— А это не портвейн? — робко поинтересовался Копылов.
— Это нектар! — провозгласил художник в кудряшках, похожий на королевского пуделя, — напиток Богов!
— За живопись! — поднял бокал с портвейном Юрий Егорович, не смеющий отказать столь высокому собранию.
Больше он ничего не помнил… Рада хлопотала у плиты, готовя праздничный ужин, когда на столе зазвонил телефон. Жена схватила трубку вываленной в муке рукой.
— Алло, Юра, это ты? Тебя скоро ждать? Мне курицу в духовку ставить? — засыпала Рада мужа вопросами.
На том конце трубки повисла обессиленная тишина.
— Юра! Юра, почему ты молчишь? — забеспокоилась супруга.
— Мне плохо, — из трубки послышался хрип смертельно раненного зверя, — забери меня отсюда.
— Где ты, Юра?! — заверещала жена, — что с тобой?!!
— Мне плохо, — повторил Копылов, — меня сейчас вырвет.
Из телефона послышались вульгарные звуки, сопровождающие освобождение желудка.
— Юра, где ты?!!! — надрывалась Рада.
— Не знаю, — в перерывах между приступами рвоты поведал Юрец, страдающий чем-то вроде морской болезни.
— Что, значит, не знаешь? Ты в Доме художника?
— Наверное. Не знаю. Я в туа…
Копылов не договорил и снова принялся пугать унитаз. Звуки из сортира рисовали воображению дикую природу: рычание льва перемежалось с шумом водопада. Потом наступила тишина.
— Забери меня отсюда, — жалобно попросил Юрий Егорович.
— Откуда, отсюда? — рассердилась Рада, — зачем ты так напился, скотина?
— Не знаю, — прошептал Юра, — я хочу домой.
Копылова привёз его товарищ по изостудии и сбросил с плеча как ковёр. Ни о какой новой квартире, конечно, не могло быть и речи. Через неделю беременная Рада собралась на УЗИ.
— Пойду, схожу, — предупредила она мужа, — нужно же узнать пол будущего ребёнка.
— Я и так знаю, что будет мальчик, — пробурчал, не отрываясь от холста Копылов.
— Почему?
— Потому что проклятье рода Копыловых по женской линии не передаётся.
Рада рожала в положенный срок, роды прошли без осложнений, если не считать диалога, произошедшего после появления на свет младенца мужского пола:
— Александр Евгеньевич, вы в Бога веруете? — испуганно спросила акушерка у измотанного гинеколога.
— Не особо, а что?
— А в Дьявола?
— Тем более.
— Смотрите, на головке у младенца какие-то цифры, — испуганно перекрестилась отсталая акушерка.
— 666? Число Дьявола?
— Нет, 777.
— Ха-ха-ха, — заржал акушер-гинеколог, — три семёрки, в народе зовётся «три топорика». Видимо, малый будет специалистом по портвейну.
— Все вы по нему специалисты, — проворчала женщина, ни к месту вспомнив своего буйного суженного.
Дежурство
Случилось так, что охранник Николай Петрович Зелепукин на год завязал со спиртным. Причина епитимьи крылась в поведении самого Зелепукина — диком и невообразимом. Накидавшись водовкой до поросячьего визга, он принялся останавливать руками ленту эскалатора, ему, видите ли, не понравилось, что лента движется. Наряд милиции быстро пресёк безобразие, сопроводив Николая Петровича в «обезьянник», откуда его вызволили родные и близкие в лице тёщи, жены и дочери. Дома состоялся крупный разговор, в результате которого, было решено твёрдо и бесповоротно — он кодируется на год и больше не тревожит Московский метрополитен своим антиобщественным поведением.
Исцелённый Николай Петрович шёл на службу и мучительно размышлял, чем же он будет заниматься на дежурстве, если не бухать. Его напарником оказался Максим Новиков, парняга, с которым они изредка пересекались. Зелепукину было за пятьдесят, Максу недавно исполнилось тридцать, и Николай Петрович решил припахать молодого по полной программе, но напарник оказался сиз после недельного запоя, одутловат и нездоров.
— Петрович, а можно я поправлюсь? — вместо приветствия, жалобно проблеял Максимка.
Зелепукина это, честно говоря, подкупило. «Молоток, Максимка, мог бы и втихую похмелиться», — подумал Николай Петрович, — «а он, нет, культурно попросил, по-людски».
— О чём речь, конечно, поправься, — щедро разрешил Зелепукин.
Новиков достал из рюкзака бутылку водки и дрожащими руками отвинтил пробку. Воздух заполнил дух спиртных паров, отчаянных подвигов и последующих за ними неприятностей, но у Зелепукина был заложен нос, и он не уловил тревожных предзнаменований. Макс сграбастал стопарь и, судорожно дрыгая кадыком, опростал. На его порозовевших губах заиграла лёгкая улыбка, казалось, он одним глотком разгадал все тайны мира. Придя в гармонию со всей Вселенной, и наливая вторую стопку, Новиков поинтересовался:
— Ну, Петрович, как у тебя обстоят дела?
— Как у дряхлого танка: дуло ещё торчит, а воевать уже не с кем, — отшутился Зелепукин.
— Петрович, а можно я в туалете покурю? — спросил восставший из пепла Новиков.
— Кури, — Зелепукина вновь тронула тактичность Максима.
Новиков подымил в сортире, присел к столу и пропустил третью стопочку.
— Я слышал, ты в завязке. Начудил что ли?
— Да так, — замялся Зелепукин, — старый стал. Пора уже об оставшемся здоровье позаботиться.
— Пьёшь — помрёшь, не пьёшь — помрёшь, в гроб бабло не заберёшь, — философски заметил Максимка, накатывая себе очередную порцию огненной воды.
Зелепукин взглянул на стол, бутылка была уже наполовину пуста. Макс вальяжно развалился на стуле и достал новую сигаретину.
— На вахте курить запрещено, — одёрнул его Зелепукин.
— Петрович, не обижай курящих людей, — хохотнул Новиков, щёлкая зажигалкой, — нам и так жить меньше.
Макс покурил за столом, потом положил голову на руки и задремал. Чудес на свете не бывает, если один принимает на грудь, другой горбатит за двоих. «Да чёрт с ним, пусть ничего не делает», — подумал Зелепукин, — «лишь бы не чудил». Следующие два часа Николай Петрович регулировал людское месиво, бурлящее, клокочущее и текущее по направлению к своим стойлам. Когда он возвратился, Новиков, по-прежнему, кемарил за столом, а из пепельницы росло целых пять окурков. Зелепукин от такой наглости аж поперхнулся.
— Кашляешь? — продрал глаза Максимка.
— Кашляю. На прошлом дежурстве простыл, надо бы молока с мёдом попить.
— Говорят, что при простуде надо пить не молоко с мёдом, а коньяк с медсестрой, — сострил распоясавшийся Макс.
Взгляд Зелепукина случайно упал на стол — водка в бутылке плескалась уже на самом донышке.
— Я тебе сказал — остаканься, а не ографинься, — выговорил коллеге возмущённый Николай Петрович.
Он понял, что ситуация окончательно вышла из-под контроля, и все его причитания потонут в пучине залитых глаз Макса, как шлюпки в Тихом океане.
— Ну, что такое пол литра для молодого, растущего организма? — подмигнул Новиков, — так, на один зуб.
— Ну, ну, — не поверил Зелепукин, — много я вас, ухарей видел. Хлещет такой носорог и хлещет, кажется, может Лимпопо выдуть, а потом один глоток — и в хлам.
— Я штурвал крепко держу, — пообещал Максимка, добивая водку из горла.
— Дай-то Бог.
— Не сумлевайтесь, ваше благородие, — Макс достал из рюкзака вторую бутылку водки, — ты же видишь — я бык широкий.
— Ты бы хоть закусил! — взмолился Зелепукин, — тебя сейчас дугой накроет, бык широкий!
— Не бзди, Петрович, не накроет.