Обратная сторона войны Сладков Александр

Подвеска

И вот чеченская война для меня началась. Разве мог я предположить тогда, что продлится она два года и весь этот период будет моим. Тяжелым морально и физически, но легким профессионально, ибо на фронте не надо искать приключений. Они сами находят тебя. Не надо искать героев, их и так хоть отбавляй. Главное, держи камеру наготове и думай о работе.

Итак, если вам в начале первой чеченской кампании приходилось бывать в грозненском аэропорту «Северный», то, проникнув сквозь разбитый терминал, слева по курсу вы бы могли видеть одноэтажное здание ядовито-желтого цвета. Если подойти ближе, то рядом можно заметить большую армейскую палатку, окруженную маскировочной сетью. Я имел удовольствие прожить в этой палатке ровно четыре месяца. Город Грозный освободили шестого февраля, большая битва закончилась, но война шагала дальше, в сторону гор. Восьмой армейский корпус генерала Рохлина, который мы снимали во время штурма, убыл домой. Мы переместились на «Северный» и устроились в хозяйстве 135-й мотострелковой бригады. Один ее батальон стоял в городе, возле цирка, остальные были здесь, на подхвате.

В палатку нас привели вечером. Незнакомый офицер откинул полог, запустил внутрь и сухо представил:

– Вот. Телевизионщики. Будут жить у вас.

И сразу ушел.

Внутри веяло теплом и уютом. По краям стояли двухъярусные кровати. Печка щелкала пылающими поленьями, ее черная труба зигзагом прочеркивала пространство и, протыкая полог, исчезала вверху. Посередине в полутьме стоял сервированный большой длинный стол. Сало, наваленное кусками, вскрытые банки армейской тушенки, свежий зеленый лук пучками, стеклянные банки с болгарским перцем и помидорами, пачки галет из сухпайка и нарезанный ломтями серый солдатский хлеб. Из посуды я увидел лишь алюминиевые тарелки. Из приборов – ложки и персональные кинжалы. А еще, конечно, стаканы и водка. Много водки. В зеленых бутылках с косо наклеенными этикетками.

За столом сидели натуральные пираты. Один в бандане, сделанной из зеленой медицинской косынки, другой в папахе. Остальные – лысые, косматые, бритые и бородатые. Был еще один, с перевязанной бинтом головой и в натянутом сверху черном берете. Это были люди, прошедшие Грозный. Таких, как они, война лишала уважения к протоколу. В окопах некогда расшаркиваться друг перед другом. Да и незачем. Там говорят в лицо все, что думают, не стесняясь. Когда в тебя стреляют, дипломатичность – далеко не самое важное качество.

Когда мы вошли, все замерли. Даже разливающий вывесил горлышко над стаканом, но не стал наливать.

– Здравствуйте.

Все молчали. Только один, кадыкастый и длинноносый, громко плюнул и отвернулся.

– Ненавижу журналистов.

Парень в штатском цветастом свитере, покрытом лямками камуфляжа, с бандитским чубчиком и подобной ему физиономией поднял руку:

– Подождите, товарищи офицеры.

Все молчали, видимо, признавая в нем старшего. Он кивнул нам, как перед дракой:

– Кто такие?

– Люди. Нас сюда привели, мы не просились. Можем уйти, если помешали.

Я блефовал. Идти нам было абсолютно некуда. И ночевать негде. Мы только прилетели из короткого отпуска и еще нигде не пристроились. Но я не собирался объяснять, что мы местные, а не залетные. Что мы в Чечне с осени прошлого года и уже успели хлебнуть и войны, и общения вот с такими вояками. Я злился. На ситуацию, на военных, на самого себя. Вот ведь, не терпелось мне быстрей уехать из тылового Моздока. Нас троих, меня, оператора Андреева и видеоинженера Кукушкина, ребята из пресс-центра посадили в длинную колонну «КрАЗов»-наливников, идущих на «Северный» аж из Новочеркасска. Пока мы ехали,солнце зашло. Ближе к Грозному фары выключили и шли, так сказать, наощупь, опасаясь обстрела. Шли-шли и заблудились. В конце концов въехали на какое-то поле и, окончательно потеряв в темноте ориентацию, встали. Сидящий со мной в кабине Кук толкнул меня локтем:

– Пойду брызну.

Только он грохнул дверью, в нас полетел сноп огня. Пули щелкали по кабине, по бензиновым бочкам, свистя, проходили выше. Я не сообразил выпрыгнуть, а повалился на дно кабины, извиваясь между педалями и рычагами, чудом поместившись в этом узком пространстве. Сердце выдавало азбуку Морзе. Но стрельба быстро стихла. Послышались хриплые крики:

– Эй!!!

– Кто!!!

– Свои!!!

– А пароль?!

– Какой пароль, вы нас чуть не убили!!!

У американцев это называется «дружественный огонь», когда свои по своим.

У них там процентов двадцать потерь от этого дела. Да и у нас немало. Вон, месяц назад под Толстым Юртом воевали два полка МВД. Стравили. Эти полки рядом стояли. Зашел между ними боевик-гранатометчик. Ночью. Сделал выстрел в одну сторону, в другую. И началась перестрелка. И связь была, и знали сами, кто в кого палит, но нет, остановились только под утро. Мерзкое дело.

Вернувшийся Кук покашлял и сказал сам себе:

– Ну вот. Вышел пописать, заодно, как говорится, покакал.

И вот мы на «Северном», в офицерской палатке. Стоим, как на родительском собрании. Над нами сжалились. Круглолицый военный, в бандане и с бородой, хлопнул по плечу старшего:

– Да ладно, Волк, пускай садятся.

Остальные загалдели:

– Вась, пускай остаются!

– Вась, может, расскажут чего интересного!

Кадыкасто-носатый снова плюнул:

– Вечно они суются не в свое дело, эти телевизионщики.

Вася взял в руки бутылку водки, вынул из ножен большой кинжал, одним махом отбил горлышко и резюмировал:

– Ладно, садитесь.

И обратился к аудитории:

– Продолжаем!

Я подумал: хорошо, ребята, просто прекрасно. Мне бы только за столом плацдарм занять, а там я его расширю. Вы мне только слово дайте, потом уже не заберете. Уходить соберусь – плакать станете, будете умолять остаться. А я еще подумаю.

За столом тем временем суетились.

– Давай, клади в стакан.

– Наливай, наливай.

– Не забудь представиться!

Перевязанный, который в черном берете, встал. В его полном стакане что-то бултыхалось помимо водки. Далеко запрокинув голову, он выпил, поймал зубами и выложил на стол медаль. Принял строевую стойку и доложил:

– Товарищи офицеры! Представляюсь по случаю получения медали «За отвагу». Старший лейтенант Подвеска!

Все встали и тоже выпили.

– Давай, Андрюха.

– Смотри, Подвеска, чтоб не последняя!

Обмывание наград – протокол. В боевых частях он соблюдается неукоснительно. Правда, обычно бокал с наградой пускают по кругу, чтоб каждый сделал глоток. Если наград много, берут солдатскую каску. Последний, замыкающий круг награжденный допивает все оставшееся сам. Нередко его потом кладут отдохнуть. Применяется в таких случаях только водка, за неимением – спирт. Никаких вин, шампанских и ликеров. Поделившись своими знаниями на эту тему, я постепенно вступил в разговор.

Через час я уже валялся на самой лучшей койке, у печки. Ребята мои спали в углу. А что? Серия анекдотов, пять тостов за 135-ю бригаду, удачная попытка отбить кинжалом горлышко у бутылки – и пожалуйста, вечная прописка в палатке. Личный денщик Васи Волка, рядовой Чумаченко, заботливо принес мне табуретку и установил на ней большую алюминиевую кружку с водой. Чтоб ночью меня не мучила жажда. А вы говорите «не люблю журналистов».

Мадонна

Мы прижились. Места в платке хватало на всех, правила общежития были простыми, как в тюрьме: делай, что хочешь, только другим не мешай. Традиции? Да почти никаких. Ну разве что каждый из наших, откидывая полог и заходя в палатку, обязательно произносит реплику из постылой рекламы: «Ну вот я и в Хопре!» Еще?

Еще за столом после каждого тоста у нас прибавляют: «Кто не выпил, тот Киркоров».

Естественно, при этом пьют все.

Собственно, постояльцев в этой брезентовой гостинице не так много. Кроме нас троих уже знакомый нам Вася Волков – командир роты, Миша Исартия – взводный, еще лейтенант Супрун и замполит капитан Бобро, тот самый, с бородой, который за нас заступился. Есть еще один ротный, капитан Педиков. Я как-то набрался храбрости и спросил:

– Серега, фамилия такая неординарная…

– Я не буду менять. Принципиально. У нас вся деревня фамилию эту носит. И называется она Педиково. Никогда не поменяю!

Ну и, естественно, в палатке еще живет рядовой Чумаченко, без которого вся внутренняя служба, ясный пень, была бы завалена. Бивуак солдат рядом, в том самом ярко-желтом здании – бывшей пилотской столовой.

Каждое утро наш маленький контингент расползается в разные стороны. Волков нарезает задачи:

– Так, Супрун, берешь БТР, одно отделение – и в Цирк.

– Ха-ха-ха! Давно пора.

– Кто такой умный?! И веселый?! Так… Там у комбата надо забрать имущество, отвезти в Прохладный, сдать на бригадные склады.

– Есть.

– Так. Исартия.

– Я!

– Миша, тоже БТР, тоже отделение. Смотрите, чтоб боекомплект был! Возьмешь трех полковников на взлетке, они сейчас прилетят из Моздока, и в Ханкалу.

– Есть!

– Я и капитаны Бобро и Педиков остаемся на месте.

Мы уже настолько стали своими, что рядом с палаткой стоит «наш» БТР. Очень удобно. Куда хочешь, туда и езжай: снимай, бери интервью. Обычно мы выезжаем в Грозный. А в нем – ни души. Снимаем, как милиция зачищает кварталы в поисках оставшихся боевиков, разговариваем с мирными жителями. У нас в машине обязательно лежат несколько банок тушенки, сгущенки, хлеб или галеты. Потому что в ответ на наш вопрос «как живете?» нам говорят:

– Ребята, есть что-нибудь пожевать?

Однажды мы проезжали по проспекту Фронтовиков и увидели две сгорбленные фигурки. Два маленьких старичка приветственно вскинули навстречу нам свои кулаки. Остановились. Они заговорили первыми:

– Спасибо вам, ребята!

Я подумал, они иронизируют.

– Дедушка, за что спасибо, вон какой город развалили.

– Да правильно сделали!

– Почему?

– Да проучили их! Дали им мандюлей! Они еще сто лет помнить будут!

В один день на нашем транспорте пожелал прокатиться сам Волков.

– Надо боеприпасы закинуть в одно хозяйство.

– А мы едем?

– Хотите – да. У нас взвод стоит на отшибе, на линии соприкосновения с боевиками.

Поехали, а вернуться никак не могли. Блокировали нас чеченцы. Взвод держал оборону в одном симпатичном домике, в частном секторе. Только мы успели загнать наш БТР в ворота, началось: стрельба. Глянули, а вокруг этой штаб-квартиры бородатые бегают. Ни пройти, ни проехать. Оказались мы в заточении. Волков, деятельная натура, тут же вызвал сержанта.

– Джамбулатов! Здорво. Ты тут старший? Так. Ну давай, показывай хозяйство.

– Есть.

Невысокий смуглый сержант, взяв автомат «за спину», повел нас на экскурсию.

– Дом большой. Мы как забежали сюда во время штурма, так и сидим. Внутрь не заходим. Досмотрели и все.

– Интересного что?

– Дрова, блины, Мадонна и мотоцикл.

– Что?!

Действительно, начинать надо было именно с дров. Вокруг дома высился высоченный кирпичный забор, прямо стена. Двор большой, в дальнем углу были сложены стройматериалы: плитка, дерево, железные уголки. Солдаты, согреваясь, сутками жгли костер. Они брали из огромной, обернутой целлофаном пачки две-три доски, упирали их в стену, подожгли торцы, и, по мере прогорания, толкали в огонь. Дорогой финский кирпич покрывался сажей, но бойцов это не смущало. Фокус-покус заключался в том, что доски были красного дерева. Солдаты и блины жарили на этом костре. В сарае обнаружился огромный продсклад, там разжились мукой. Мешали ее с водой и пекли блины на большой сковородке, натирая ее перед этим курдючным салом.

Эта крепость, вероятно, была жилищем одного из «воздушнков», мошенников, которые, перегоняя в России из банка в банк огромные фиктивные, «воздушные», суммы, в конце концов их обналичивали. И уезжали домой. А из Грозного выдачи нет. Волков ткнул Джамбулатова в бок.

– А мотоцикл?

– Он вот, в гараже.

Действительно, там стоял настоящий кроссовый «Кавасаки». Он был укреплен на специальных роликах.

– А это что еще?

– Ролики, товарищ капитан.

– Зачем?

– Ну, мы катаемся на нем иногда. Только на роликах, чтоб он не уехал, а на одном месте тарабанил.

– Так, а Мадонна?

– Прошу к столу.

Мы уселись возле костра, перед нами дежурный боец выложил на тарелку стопку блинов. Я думал, нам сейчас покажут глянцевые плакаты модной певицы. Ну а что еще? Но Джамбулатов вытащил цветную коробку. Распечатал и раздал всем по ажурной фарфоровой чашечке и по блюдцу.

– Это что такое?

– Сервиз «Мадонна».

Блины оказались вкусными. Поели, попили чай. Сержант собрал посуду и, сделав пару шагов, швырнул ее за угол. Волков вскочил.

– Ты что делаешь?!

– А там у нас «помывочный цех».

– Так разбилось все!

– Ну да. У нас еще есть. Там, в погребе, таких пачек штук триста. Хватит.

Мародерка? Трудно сказать. Какую мораль солдат может соблюдать, если ему нечего есть и пить? Вот и появляются в развалинах, на грязных, перевернутых ящиках, приспособленных под столы, домашние соленья, хрустальные бокалы и серебряные приборы. Ими едят тушенку и состряпанный на костре наскоро суп «из плюрализма», из подвернувшихся продуктов. Но есть же еще колонны грузовиков, везущих из Грозного чужие ковры, дорогую мебель, телевизоры, холодильники, ванны, смесители. Это что? Вынужденная необходимость? А большой трал, выехавший из Грозного с закрепленным сверху «Mercedes-Benz W140», прозванным в народе «шестисотый»? Когда милиционеры остановили его на блокпосту, выскочили «рексы» с автоматами на изготовку:

– Не трогать! Все берут, а мы не успели! Комбригу везем!

Но это сейчас, когда боевиков навернули. А два месяца, полгода назад? Когда здесь целые поезда останавливали и грабили пассажиров, как в фильме «Свой среди чужих». А подземные хранилища, которые на днях обнаружили в Грозном? Огромные котлованы, закрытые досками и присыпанные землей? А в них – сотни автомобилей с московскими номерами, питерскими, ростовскими, ставропольскими. Как быть с Дудаевым, президентом Ичкерии, который перед народом на площадях смеялся:

– Наши ребята из России еще один «Мерседес» угнали!

Впрочем, воюющим войскам мародеркой некогда заниматься. Они умирают.

И убивают других. Там другие ценности. А вот кто идет следом, ищут, чем поживиться.

А солдат… Солдат – дите неразумное. Тут Волков остановил проезжающую «коробочку». На броне, на горностаевой шубе, развалился десант. Белый мех с черными кисточками, как у царей.

– Эй пехота! На чем сидите?

– На БМП!

– Да вот та шкурка, у вас под задницами, она дороже целой машины будет!

Назад, на «Северный», мы выехали через пару дней, вечером. Заблудились. Стемнело. В БТРе зеленых ракетниц не оказалось, чтоб давать сигнал на блокпосты, мол, свои. Были только красные, для обозначения противника. В общем, ехали, как живая мишень. Слава богу, все обошлось.

Солдатские апельсины

Иногда к нам в палатку заглядывают ребята из Грозного, из батальона, который стоит возле цирка. Замкомбата Володя Палагин – небольшого роста, худой, короче, внешне ничего героического. А вот ротный, Костя Стулов, был похож на актера Олялина: широкие скулы, прямой нос, русые волосы, ярко-голубые глаза. Помните, фильм «Освобождение»? Так вот, Стулов – капитан Цветаев. Мы попивали водочку, рассказывали, кто где был месяц назад.

Под Новый год 135-ю Прохладненскую бригаду подняли по тревоге. Куда? Зачем? Никто не знал. В конце концов под ружьем оставили один батальон. Бойцов пригнали из Санкт-Петербурга. Раздали по ротам. Имена? Фамилии? Да кто ж успел записать! Марш-марш! Батальону выдали валенки – в непролазную грязь – и перебросили во Владикавказ. А дальше – колонна, Черменский круг и квартал, выходящий прямо на дворец Дудаева. Рядом воевали десантники из Пскова. Офицеров батальона собрали на передовом командном пункте и вместо карт выдали туристические путеводители.

– Извините, все, что есть.

Командир взвода, призванный неделю назад из запаса, по прозвищу Черный Плащ, громко шипел:

– А где же разведка? Где ФСК, ГРУ? Путеводители… Да на них даже отдельных зданий не видно!

Последним вышел Долговидов, комбат. Вздохнул.

– Нам надо вот этот дом взять, угловой, где кафе «Татабани». Капитан Стулов, Костя, бери свою роту.

– Есть.

Стулов засуетился. Первый взвод пошел вперед, но под сильным огнем залег за трансформаторной будкой. Толпой. Одной мины хватило на всех. Еще один взвод забежал в пустое соседнее здание. Гранатометчик боевиков пустил гранату, она срикошетила оперением от головы бегущего бойца, пробила стену и там, в одной комнате, похоронила всех скопом. А вот третий взвод успел добежать. Но в атаке бойцы заскочили в один подъезд, их командир Стулов – в другой.

Капитан Палагин, друг Стулова, бился в истерике:

– Связист! Вперед за Стуловым!!!

– Не могу.

– Мне нужна с ним связь!

– Нет.

– Да как нет! Там твой командир!!!

– Не могу, у меня ребенок, семья.

Связист побежал. Но и он перепутал подъезд, заскочил туда, где засели солдаты. Палагин прыгнул в БМП, выскочил на открытое место и выпустил боекомплект по верхним этажам здания. Лестничные пролеты стали рушиться вниз. А в это время в доме шел бой. Стулов стрелял вверх в своем подъезде, солдаты – в своем. Потом они стали думать, как выручать командира. Перебежать невозможно. Рядом, за углом, стоял еще один дом, тоже занятый боевиками. И они все поливали свинцом.

– Давай стену взорвем!

– А если он там, за стеной? Каюк?

– Давайте по-другому попробуем!

Бойцы за десять минут выскребли в стенке дыру штык-ножами. Стулов в нее и пролез. Дом взяли. Закрепились. Подтянули штаб батальона. Стали смотреть вокруг. Палагин схватил Стулова за рукав:

– Ты видишь?!

– Нет.

– Смотри, вот товарищ дает!

Вдоль углового дома, занятого боевиками, аккуратно пробирался десантник.

С автоматом на груди, в каске, обтянутой куском маскировочной сети. Циничная пехота делала ставки: дойдет – не дойдет. А десантник, прижимаясь к стене спиной, прошел до конца дома, нахально заглянул за угол. Один раз, другой. И таким же манером, не торопясь, вернулся обратно.

Комбат Долговидов за десантником не наблюдал. Ему надо было эвакуировать раненого. Госпиталь развернули недалеко, в подвале.

– Палагин, посмотри там, как его перенести.

Как стемнело, бойцы положили раненого на обгоревшую дверь и понесли. Вел их Палагин. Дорог не было, все пространство оказалось засыпано кирпичом и кусками бетона. Дошли до нужного места, чертыхаясь, спустили раненого по лестнице вниз. В маленьком закутке курил доктор.

– Раненого принесли.

– Хорошо. Положите там.

Все свободное пространство подвала было забито носилками. Развернулись, пошли обратно.

– Капитан!

Доктор поманил рукой.

– Выпьешь?

– Выпью.

Палагин принял в руки полный стакан спирта.

– А закусить есть?

– Есть. Апельсины.

Оглушенный, мало соображающий Палагин уставился на врача.

– Апельсины…

Тот протянул ему большую консервную банку. Крышка была взрезана и отогнута. Внутри катались желтые витамины.

– На. Кисленькие…

Грозный. Февраль 95-го. Часы

Стойкий майор

Группировка боевиков вышла из города и лавой отошла на юг, в сторону гор.

Теперь, чтобы снять войну, надо ехать на реку Аргун. За ней город с таким же названием.

Его обороняют боевики. Говорят, среди них есть иностранцы из далекого зарубежья, есть украинцы, бандеровцы. Река – настоящая линия фронта. С нашей стороны, слева, ближе к Петропавловке, – морская пехота. Отчаянные ребята. Офицеры, презирая снайперов, носят под грязными бушлатами ослепительно-белые морские кашне. Видно – за километр. Им плевать. А правее, со стороны гор, – десантники из Ульяновска. Наверное, понимаете, тоже не пай-мальчики.

Десантник стреляет по Аргуну. Неприцельный огонь, беспокоящий огонь из гранатомета «Пламя»

На дворе первый день весны. Наш БТР мчит по дороге, сворачивает в поле и резко тормозит за огромной горой щебня. Вадик и Кук поперли наверх, снимать. Я остался. Пока телился, ко мне подскочил военный. В руках портативная рация с длинной тонкой антенной.

– Вашего убили одного!

Я, не дослушав, что было сил полез, побежал вверх. Забрался и быстро посчитал: раз, два. Живые. Рядом тяжело дышал человек с рацией.

– Ты что такое говоришь!!!

– Сейчас… Эээ… Листьев, Владислав. Застрелен сегодня в подъезде киллером.

– С ума сошел?! Это в Москве, а мои все здесь.

Наверху расположилась застава десантников: расчет автоматического станкового гранатомета «Пламя», связист и старший – капитан ВДВ. Он ввел меня в курс дела.

– Они все на берегу не торчат. Их возят автобусами. Как на работу. Воюют вахтовым методом. А мы стоим здесь, сдерживаем.

– Вооружение?

– У них артиллерия, минометы. Танк есть. Говорят, наш пленный за рычагами. Офицер. Никто не знает, кто он, откуда. Зовут вроде Василием. Извините, мне надо работать.

Десантник надевает наушники:

– Вызываю «Коробочку», вызываю «Коробочку»! А ну, выйди вперед, дай пару раз. По тем же целям!

На берег Аргуна выскакивает танк и делает два выстрела. Быстро задом сдает назад. Начинает кудахтать гранатомет. Его лента, выползающая из круглой коробки, проходит сквозь черный корпус и, бряцая пустыми звеньями, опускается на щебенку.

Мне в бинокль отлично виден мост. Дорога на город Аргун пустынна.

– А почему мост не взорвут?

– Не знаю. Общаемся с той стороной. Тут вообще спектакль был.

– Какой?

– У них же наши пленные сидят, в Аргуне. И есть там один майор. Вроде автомобилист из 135-й бригады. Так к нему жена через этот мост ходила.

– И как?

– Стала спрашивать, а боевики говорят: «А, это майор, который не падает?»

Оказывается, им со стержнем парень попался. Его бьют со всей силы в грудь, он падает и встает. Его снова бьют, он встает. Проломили грудную клетку кулаками, а он все равно встает.

– Отпустили?

– Да, сжалились, говорят: «Меняем его на двух наших». Она вернулась, а у нас живых нет. Опять с белой тряпочной пошла в Аргун. Так и так, не могу, нет в наличии.

Ей новое условие: давай три трупа. Вот она вернулась, ей на тачку погрузили троих убитых, и она поперла их через мост. Отдали парня.

На подступах к Аргуну

Рассказ прервался. Я не понял в первую секунду, что произошло. Даже взрыва не слышал. Встать не успел. Как сидел, так и остался. Только уши как ватой заткнули. Десантники уже шуршали щебнем по склону вниз. И Вадик с Кукушкиным тоже. Офицер дергал меня за шиворот:

– Это Вася! Быстро вниз! Сейчас еще раз выстрелит!

Уже за горой, у БТРа, я икнул и откашлялся.