Глава 4
ЗАБОТА О СЕБЕ КАК ПРОЦЕСС САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ

Нет пейзажа, если никто не вскарабкался в гору, пейзаж не зрелище, он – преодоление.

А. де Сент-Экзюпери. Цитадель

Вся европейская культура, говорил М. Мамардашвили, «построена на жизненном усилии, на предположении того, что человек только тогда фигурирует как элемент порядка, когда он сам находится в состоянии максимального напряжения всех сил»¹¹⁹. Одно из основных и трагических для русской ментальности отличий от европейской выдающийся философ видел именно в отсутствии культуры усилия, приводящем к духовному иждивенчеству.

Однако современная культура, и в ее европейском, и в российском вариантах, отчетливо ориентируется на максимизацию удовольствия при минимизации усилий. Одно из следствий этого – большое число людей, пользующихся возможностью функционировать на более низком, субчеловеческом уровне, пишет Д.А. Леонтьев: «Искушение субчеловеческим заключается, в том, что субчеловеческие формы существования оказываются менее энергозатратными, более легкими, более привлекательными как путь наименьшего сопротивления; человеческие же проявления – путь наибольшего сопротивления. Быть человеком, происходить – это труд, затрата усилий»¹²⁰. Чтобы описать различные варианты продвижения субъекта по пути «очеловечивания», Д.А. Леонтьев предлагает ответить на главный вопрос психологии – почему люди делают именно то, что они делают. Можно дать, по крайней мере, 7 разных ответов на этот вопрос, и в соответствии с ними можно говорить о семи разных логиках поведения. Каждая из этих логик поведения опирается на какую-то одну систему регуляции нашей деятельности. Первая – логика удовлетворения потребностей: люди делают что-то, чтобы удовлетворить свои потребности. Вторая – логика реагирования на стимул: люди делают что-то, потому что что-то их спровоцировало, заставило. Третья логика: люди делают так, потому что они всегда так делали – логика воспроизведения выработанных стереотипов. Четвертая логика: «потому что все так делают» – соответствие социальным требованиям, социальным нормативам, социальным ожиданиям. Пятая логика: «потому что для меня это важно» – логика смысла, логика жизненных отношений: «Я делаю что-то, потому что для меня из этого вытекают какие-то важные следствия для моих отношений с миром». Шестая логика – логика возможностей: «Почему бы и нет?». Седьмая логика: «потому что так устроен мир» – логика познанной необходимости.

Возможно, основанием для классификации процессов самосовершенствования и является то, какими логиками они продиктованы. Практически на любом (кроме разве что первого и, возможно, второго) уровне возможно самосовершенствование; вместе с тем функционирование не может быть совершенным на всех уровнях, в силу ограниченности наших временных, ментальных, материальных ресурсов. Какой логике (преимущественно) подчиняются задачи самосовершенствования? Какие логики возможны, но субъект их избегает? Эти вопросы не решаются раз и навсегда применительно даже к одному человеку.

По мере движения от низших к высшим уровням растет вероятность того, что совершенствующие преобразования будут скорее непринужденными и захватывающими нас полностью, а не частично. Это не означает, что на низших уровнях невозможно непринужденное и тотальное совершенствование. Представим себе, например, дошкольника или младшего школьника, свыкшегося с собственной робостью и неумелостью (как называют это взрослые). И вот однажды – не в тот момент, когда взрослые особенно «наседают», а в зазоре между вспыхнувшим молнией «я могу» и не успевшим зазвучать привычным голосом опасливой осторожности – ребенок вдруг совершает то, о чем раньше мог только мечтать. Хотя он достиг успеха в чем-то конкретном, он может изменить мнение о себе полностью. Совершенствование, таким образом, происходит непринужденно и во всей полноте воздействия на личность.

С другой стороны, на высших уровнях могут создаться ситуации, принуждающие нас совершенствоваться частично и под давлением обстоятельств. Вероятно, люди отличаются друг от друга не только достигнутым уровнем свободы и ответственности, но и стремлением к совершенствованию себя, своих отношений с миром и с людьми. Обстоятельства, которые мы не выбираем, могут затруднить либо замедлить движение к совершенству, но полностью заблокировать его не могут. Признание другими также не полностью определяет стремление к совершенству, к преодолению своих слабостей и недостатков.

Мы можем попытаться выявить «полюса» континуума процессов самосовершенствования. Основными параметрами этих процессов, на наш взгляд, являются:

1) непринужденность (органичность, естественность) – насильственность самосовершенствования;

2) тотальность – частичность самосовершенствования;

3) внешняя – внутренняя направляемость процессов (и среди последних – направляемость потребностями нужды либо потребностями роста);

4) осознанность – нерефлексивность процессов самосовершенствования.

Первый параметр описывает степень «принятия во внимание» существующих у человека качеств, задатков, талантов, свойств. Чем больше совершенствующийся человек учитывает свою индивидуальность, тем ближе совершенствование к полюсу «непринужденности».

Второй параметр характеризует широту изменений, производимых совершенствующими процессами в личности и индивиде. Могут совершенствоваться как отдельные компоненты двигательных или интеллектуальных навыков, так и качества, составляющие ядерные структуры личности (например, ответственность).

По поводу третьего параметра заметим, что самосовершенствование не совпадает с внутренне направляемым совершенствованием. Можно заниматься, например, оттачиванием пропорций тела или физических навыков не потому, что это твое желание и стремление, а потому, что «так сейчас делают все» и т.п. Совершенствуется сам человек, его тело, но цели не являются его собственными. Действительно свободное самосовершенствование направляется не прагматическими нуждами и «потребностями нужды», но «потребностями роста», по А. Маслоу.

Четвертый параметр, отражающий степень осознанности, не сводится к предыдущим трем. При осознанности процессов самосовершенствования несколько менее вероятно, что оно будет насильственным или внешне направляемым; но по каким-то своим причинам человек может продвигаться к совершенству, полностью осознавая навязанность целей, способов, направлений совершенствования. С одной стороны, стремление к совершенству и самосовершенствованию может проявляться и без какой бы то ни было осознанности, с другой стороны, у взрослого человека почти всегда выстраивается целая система деятельностей, связанных с самосовершенствованием, с приближением «реального Я» к «идеальному Я».

Приведем сначала примеры по отдельным параметрам. Насильственность самосовершенствования хорошо отражена в следующем рассуждении знаменитого пианиста Г. Нейгауза в «Автобиографических записках»:

Многие студенты, и не самые одаренные в виртуозном отношении, больше всего любят разучивать (играть) произведения, ставящие перед играющим самые трудные, иногда почти неразрешимые для них задачи, отдают этой работе уйму времени, мучают себя и других, особенно своих соседей (музыка ведь невежливое искусство, как сказал Кант). И для чего? Для того, чтобы убедить своих слушателей и самим, наконец, прийти к заключению, что этих произведений им играть н е с л е д у е т, так как они (для примера назову Третий концерт Рахманинова или «Дон-Жуана» Листа) требуют не только умения, знания, многих часов (дней, месяцев!) упорной работы, но прежде всего стихийного таланта, уникальной, не часто встречающейся виртуозной одаренности, которой у данного студента нет¹²¹.

Безусловно, возможно и преодоление неестественного пути развития и совершенствования, но в целом, как в «законе Матфея», насильственный путь развития требует все большего насилия над собой, а естественное, органичное развитие способностей и склонностей ведет к еще большей непринужденности совершенствования. Психолог Р.М. Загайнов описывает эту дилемму насильственности – органичности самосовершенствования как борьбу личности человека с его с природой: победить окончательно личность не может, но она должна и обязана обуздывать проявления природы – импульсивность, диктат потребностей, плохо контролируемую сферу чувств. Эта непрерывная борьба может закончиться трагическим поражением личности:

Личность в результате этого поражения претерпевает фундаментальное превращение, трансформацию внутри себя. Она не просто останавливается в своем развитии <…> Она только внешне, при первом приближении выглядит такой же, действительно остановившейся и топчущейся на месте. Но внутри нее идет бурно протекающий процесс адаптации к новой оценке самой себя, проигравшей свое главное сражение <…> Часто все оставшиеся силы бедная личность тратит на то, чтобы выглядеть отнюдь не проигравшей и построить (во что бы то ни стало!) свое последнее здание – психологическую защиту от оценок других людей, от сравнений себя с другими, от собственной зависти и ревности к другим!¹²²

Ко второму параметру, тотальности – частичности изменений в ходе совершенствования, приведем пример снова из области фортепианного исполнительства. Об ученике (скорее духовном, нежели фактическом) Антона Рубинштейна Феликсе Михайловиче Блуменфельде Г. Нейгауз писал:

Он… умел передавать <…> что-то от рубинштейновской мощи и шири, от его неслыханного владения звуковыми тайнами фортепиано, от его – я бы сказал – героического воссоздания музыкальных образов, лишенных какой бы то ни было мелочной рассудительности, так часто встречающейся у «средних» пианистов, умеющих добиться некой внешней законченности ценой отказа от крупных замыслов, от больших дерзаний, мыслей и чувств…¹²³

Здесь перед нами, казалось бы, пример реализации через фортепианную технику (неизбежно частичную) творческого замысла. Но о связи технического совершенствования с самосознанием, самопринятием хорошо сказано композитором и пианистом С.Е. Фейнбергом:

Необходимо бороться с отчаянием, часто посещающим молодых пианистов, когда им кажется, что все усилия напрасны и не ведут к желанной цели <…> В конце своего пути пианист часто задает себе вопрос, достаточно ли было им отдано времени технической тренировке, и с некоторою горечью приходит к выводу о многих часах, потерянных на бесплодные упражнения. Может быть, есть возможность добиваться совершенства в игре без такого немилосердного искажения музыки, как это обычно встречается во многих системах механической, бездушной тренировки. Конечно, путь исполнителя может быть долгим и упорным, но не в такой степени противоречащим музыкальному чувству. <…> Молодой исполнитель должен отбросить все виды самообмана и найти в себе силы, чтобы трезво оценить как достоинства своего пианистического аппарата, так и некоторые недостатки. И его не должна устрашать мысль о многих годах медленного совершенствования¹²⁴.

Напрашивается вывод, что талантливый исполнитель лучше знает свои слабые стороны и меньше заблуждается в отношении своих способностей, нежели менее талантливый. Это далеко не всегда так: «Не всегда способ тренировки крупных артистов прошлого, хотя и внушающий уважение, может служить примером. Великим артистам свойственны иногда и великие заблуждения»¹²⁵. Скрябин, повредив во время занятий правую руку, играл некоторое время одной лишь левой. Шопен и Шуман изобретали мучительные упражнения для растяжения сухожилий рук – так, Шопен закладывал между пальцами пробки.

Точнее было бы сказать, что талантливому исполнителю с меньшей вероятностью повредят многочасовые технические тренировки. И грань между частичным и тотальным совершенствованием провести весьма непросто, поскольку в ходе тренировок и упражнений безусловно развиваются и волевые качества личности в целом, и с растущей уверенностью в себе меняется Я-концепция. Вместе с тем существует и обратное влияние частичного совершенствования на целостную личность: ряд возможностей не реализуется, «закрывается», время, отведенное технической подготовке, кажется потерянным, утраченным.

Таким образом, всякий раз грань между частичным и тотальным самосовершенствованием оказывается условной, поскольку любая, самая механическая работа над развитием навыков может стать предметом экзистенциальных раздумий, а отсутствие технического совершенства может оказать влияние на судьбу в целом, как в известном примере Бориса Пастернака, чьи первые композиторские опыты получили горячее одобрение Скрябина, однако же —

При успешно подвинувшемся сочинительстве я был беспомощен в отношении практическом. Я едва играл на рояле и даже ноты разбирал недостаточно бегло, почти по складам. Этот разрыв между ничем не облегченной новой музыкальной мыслью и ее отставшей технической опорой превращал подарок природы, который мог бы служить источником радости, в предмет постоянной муки, который я в итоге не вынес.

Как возможно было такое несоответствие? В основе его лежало нечто недолжное, взывавшее к отплате, непозволительная отроческая заносчивость, нигилистическое пренебрежение недоучки ко всему казавшемуся наживным и достижимым. Я презирал все нетворческое, ремесленное…¹²⁶

Но нередко бывает, что частичность совершенствования, неизбежная узость рамок становится условием высочайших достижений. Так, Р.М. Загайнов говорит о спортивной гимнастике как о виде спорта, где нарушена гармония развития, где выбирается один критерий оценки – сложность:

Если посмотреть в будущее, то это не что иное как путь к саморазрушению, что часто происходит с человеком, который эксплуатирует какую-то одну грань своего таланта, не заботясь о гармонии – о развитии личности в целом¹²⁷.

Обратимся к следующему, третьему параметру процессов совершенствования (внешне направляемые – внутренне направляемые процессы). Психологам и педагогам хорошо известна проблематичность граней и быстрота перехода между мотивацией внешней и внутренней. В случае Марины Цветаевой очевидно и требовательное стремление матери сделать из ребенка музыканта, внешний нажим, и сложность отношения юной Марины к музыке: к исполняемой матерью, «настоящей музыке», и к своей, досадно-неумелой:

Музыкального рвения <…> у меня не было. Виной, верней причиной, было излишнее усердие моей матери, требовавшей с меня не в меру моих сил и способностей. А всей сверхмерности и безвозрастности настоящего признания. С меня требовавшей – себя! С меня, уже писателя – меня, никогда не музыканта. <…>

Музыку – любила. Я только не любила – свою. Для ребенка будущего нет, есть только сейчас (которое для него – всегда). А сейчас были гаммы, и ганоны, и ничтожные, оскорблявшие меня своей малюточностью «пьески». <…> Хорошо ей было, ей, которая на рояле могла все, ей, на клавиатуру сходившей, как лебедь на воду <…>

После смерти матери я перестала играть. Не перестала, а постепенно свела на нет. Приходили еще учительницы. Но те вещи, которые я при ней играла, остались последними. Дальше при ней достигнутого я не пошла. Старалась-то я при ней из страху и для ее радости. <…>

Жила бы мать дальше – я бы, наверно, кончила Консерваторию и вышла бы неплохим пианистом – ибо даные были. Но было другое: заданное, с музыкой несравненное и возвращавшее ее на ее настоящее во мне место: общей музыкальности и «недюжинных» (как мало!) способностей.

Есть силы, которых не может даже в таком ребенке осилить даже такая мать¹²⁸.

Нежелание огорчать мать не становится все же внутренней потребностью в музицировании. «Неудача с музыкой», вероятно, оказала влияние на рано проявившиеся поэтические способности Цветаевой, сделав более очевидной для нее поэтическое призвание. Как гармонизация, так и дисгармонизация личности может стать следствием самосовершенствования; и непринужденность самосовершенствования, и внутренняя направляемость процессов совершенствования с большей вероятностью ведут к гармонизации личности. Вместе с тем и прозорливое, тактичное внешнее руководство может способствовать достижению в итоге гармонии, а не наоборот.

Мы уже говорили, что среди внутренне направляемых процессов совершенствования есть направляемые потребностями нужды либо потребностями роста. В первом случае совершенствование происходит, так сказать, под конкретную задачу, например, в случае фортепианного исполнительства преодолевается актуальная техническая трудность (трудности). Во втором случае технические возможности пианист начинает развивать задолго до того, как они ему понадобятся собственно в концерном исполнении, создает себе, как назвал это А.П. Щапов, «резервы на будущее»:

Важным критерием технической готовности программы является исчезновение ощущения технических трудностей: начинает казаться, что в пьесе вообще ничего трудного нет (и что слишком много времени было затрачено на техническую работу!) <…>

Немаловажное значение имеет в связи с этим наличие технических резервов. Сюда относятся:

а) резерв беглости: уметь играть трудные места в темпе более быстром, чем этого требует характер музыки;

б) резерв выносливости: уметь сыграть технически трудный эпизод (или даже, например, целый этюд) несколько раз подряд – без физического и умственного утомления;

в) резерв силы: уметь – без утомления и без резкостей – играть громче (крепче), чем требует обстановка данной репетиции. Дело в том, что ученики, обладающие большим звуком, нередко теряют его при выходе на эстраду: это значит, что дома и на уроке большой звук получался у них в стихийном порядке, сознательно же играть большим звуком они не привыкли; этот недостаток и призвана восполнить сознательная громкая игра. Резерв силы имеет еще и то значение, что он предохраняет от случайного ослабления мышечного тонуса.

Наличие резерва беглости желательно, во-первых, потому, что умеющему играть в «резервном» темпе нормальный темп кажется нетрудным; во-вторых, потому, что творческий подъем при эстрадном исполнении иногда естественно вызывает некоторое повышение темпов.

Наличие резерва выносливости предохраняет от преждевременного утомления при исполнении трудных пьес или эпизодов¹²⁹.

Третий и четвертый параметры порой связаны друг с другом. Пока у спортсмена или музыканта мотивация остается в значительной степени внешней, ему не приходит в голову варьировать и совершенствовать свои способы работы. Но когда заинтересованность проблематизирует привычное, появляется несравненно большая осознанность тренировок или работы над музыкальным материалом.

Четвертый параметр мы обозначили как «осознанность – нерефлексивность процессов». Насколько сознательным может и должно быть самосовершенствование?

С одной стороны, немало свидетельств необходимости все более чуткого и внимательного осознания отдельных сторон деятельности для ее совершенствования:

Главное условие – всегда прислушиваться во время игры к тому, как то, что я играю, приближается к представляемому мною звуковому образу. В этом случае никогда не будешь удовлетворен собой, так как этот существующий в воображении образ представляет собой идеал, к которому можно только постоянно приближаться¹³⁰.

Это осознание не должно останавливаться на достигнутом, его цель – поиск все новых и новых форм работы:

Работа над кусками должна приводить к постоянному совершенствованию исполнения каждого из них, к более убедительному выявлению содержания музыкальных построений (мотивов, фраз, тем, ходов), а также к более ясному охвату эмоционально-логических связей.

Непрерывному улучшению трактовки не должны мешать: застой творческой мысли <…> не следует пренебрегать и простой выдумкой, и экспериментом; консервативные тенденции, мешающие расстаться с относительно хорошей, ранее найденной трактовкой, которую можно, однако, заменить лучшей¹³¹.

Несколько особняком стоит моральное совершенствование. Человек, осознающий все большую свою святость, таковым является все меньше. Впрочем, и выдающийся исполнитель очень редко доволен достигнутым результатом. Некоторое отстранение от эмоциональной вовлеченности в процесс совершенствования также необходимо, о чем пишет А.С. Пушкин: «…Восторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы ума, располагающей частей в их отношении к целому. Восторг… не в силе произвесть истинное великое совершенство», ибо «исключает постоянный труд, без коего нет истинно великого»¹³².

Постоянный труд означает постоянное усилие, но вместе с тем, очевидно, не всякий труд есть труд, ведущий к совершенству. На первый взгляд кажется, что из четырех выделенных нами параметров процессов совершенствования именно четвертый, «осознанность – нерефлексивность процессов», в наибольшей степени поддерживает совершенствующее усилие рефлексивностью – непрерывной, когда это нужно, и прерывающейся, когда это необходимо.

Итак, даже в непринужденных и внутренне направляемых процессах совершенствования очевидно некоторое усилие, причем не только первоначальное, «запускающее» процесс, но и практически постоянно присутствующее.

Нарушения личностного развития как препятствия и тупиковые пути в процессе самосовершенствования

Почему же не все люди совершают выборы и поступки, продвигающие их по личностному пути? Этому препятствуют массовые нарушения личностного развития, названные А. Маслоу в одной из его последних работ – «Новые рубежи человеческой природы» – «общими метапатологиями» и «специфическими метапатологиями». Эти патологические варианты личностного развития оказываются последствиями депривации ценностей бытия (Б-ценностей).

Что такое Б-ценности? По Маслоу, это не просто истина, добро, красота, жизненность, уникальность, самодостаточность, игра и еще семь ценностей; это и характеристики настоящего, подлинного бытия. Б-ценности обнаруживаются и в свойствах «полностью человечных» людей, и в характеристиках идеального искусства, и в отдаленных целях идеального гуманистического образования, и в образах идеальной науки и идеального общества, и в пиковых переживаниях самых разных людей. Параллели во многом обусловлены тем, что источником Б-ценностей является онтологическая основа бытия¹³³.

Создатель гуманистической психологии говорит о том, что в значительной степени метапатологии есть снижение человечности, проявления болезни, проявления социальных недугов. «Специфические метапатологии» трактуются им как «фигуры на фоне общих метапатологий»¹³⁴.

«Общие метапатологии», как они охарактеризованы у Маслоу, отражают прежде всего закрытость для человека источников бытия. Это отчуждение, аномия, ангедония, апатия, аксиологическая депрессия, безнадежность, отчаяние, мука, опустошенность, бесцельное разрушение.

«Общеметапатологический» вариант личностного развития – это тупик, в который заходит человек, отчуждаясь в результате от собственного внутреннего мира и от других людей. Это тягостная для человека невозможность движения вообще – при насущнейшей потребности выйти из мучительного состояния. Будучи устойчивым, такое состояние разрушает личность и ее отношения с миром.

«Специфические» же метапатологии скорее описывают ситуацию следования путям, которые некорректно назвать тупиковыми, но на этих путях человек удаляется от своей уникальной сущности, не имеет возможности ее выразить, выпадает в безрадостность стандартного существования. На наш взгляд, все без исключения аспекты «специфических метапатологий», перечисленные А. Маслоу, характеризуют ощущения и чувства человека, на время или совсем потерявшего свой путь из виду (в пределе – никогда не переживавшего «чувства пути» или напрочь забывшего его). Так, «неверие, недоверие, подозрение» закономерно появляются у сбившегося с пути. Мы можем доверять только такому миру, который открывается нам в перспективе нашего уникального пути; миру, насыщенному взывающими к нам, единственно к нам обращенными возможностями. Зависть, неверие и подозрение выдают незнание источников подлинного бытия, его неисчерпаемости.

«Полный эгоизм, ненависть, доверие одному себе, цинизм», равно как и «дуэль, война или конфликт» характеризуют отношения с людьми (и, добавим, с миром ценностей) вне пути. Далее, с потерей пути покой может стать мертвенным, пресыщенным, разочарованным, оцепенелым (см. у Маслоу – «мертвенность, скука, утрата эмоций»), но не к такому покою стремится человек.

Излишне, пожалуй, комментировать связь утраты пути с такими метапатологиями, как потеря чувства самости и индивидуальности, ощущение собственной заменимости, анонимности, ненужности; безнадежность, чувство настороженности, незавершенности, потеря интереса к миру, дезинтеграция, потеря ориентации (sic!), безрадостность. Завершает гештальт «утрата смысла, отчаяние, бессмысленность жизни»¹³⁵. Даже перечисление метапатологий напоминает нам сны, которые хочется стряхнуть как наваждение – ты всюду опоздал, окончательно заблудился, твой язык никому вокруг не понятен:

 
И крик, когда ты начнешь кричать,
Как камень канет…
 

(А. Блок)

Однако возможно ли движение всех и каждого в благоприятную для общества сторону? Вполне определенную позицию по этому вопросу занял уже Э. Дюркгейм, полагавший, что, к примеру, преступность является нормальным элементом общества, даже необходимым. И только когда уровень преступности чрезмерно повышается, можно говорить о социальной патологии¹³⁶.

В социологии преступность и прочие формы девиантного поведения рассматриваются как сфера социальной патологии, требующая контроля и профилактики¹³⁷. Киевские социологи Е.И. Головаха и Н.И. Панина предложили различать социальную патологию как нарушение норм в стабильном обществе и ненормативность, всеобщую аномию в обществе, оказавшемся в ценностно-нормативном вакууме. Различаются, таким образом, социальное безумие как патология «общественного организма» (массовая реакция на разрушение ценностно-нормативных устоев общественной жизни) и безумие в психиатрическом смысле как обобщенное название различных форм дезорганизации сознания и поведения в результате неудачной адаптации к существующей ценностно-нормативной системе¹³⁸. В «этом безумном, безумном, безумном мире» человек и хотел бы оставаться «нормальным», но из-за ценностной неразберихи он оказывается дезориентированным, бросается из одной крайности в другую, как и все «безумное» общество.

Относятся ли метапатологии к описанным социопатиям? Безусловно, однако проявления метапатологий зачастую не выходят за пределы моральных норм (и действительно, можно ли обвинить человека в «ощущении собственной заменимости», или «безнадежности»?). Метапатологии скорее создают экзистенциальный фон для принятия социопатий как нормы, чем сами являются социопатиями.

Как мы видим, метапатологии связаны с состоянием общества, но связаны ли они с природой человека? Л. Геллер обнаружил в представлениях А. Маслоу о природе и сущности человека принципиальную внутреннюю рассогласованность. Если природа человека внутренне гармонична, бесконфликтна – тогда метапатологии необъяснимы. Чтобы сохранить неприкосновенным постулат об истинности и бесконфликтности человеческой природы – краеугольный камень его теории – Маслоу должен отказаться от идеи, что все развитие детерминировано «изнутри». Это позволяет объяснить возникновение метапатологий социальными факторами среды, но приводит, однако, к новому противоречию: в этом случае потребности человека уже не могут рассматриваться как неизменные и общие для всех культур; теория самоактуализации теряет свою универсальность¹³⁹. У. Норд усматривает основной барьер на пути развития «гуманистической психологии» в недооценке влияния макросоциальных сил. «Гуманистической психологии» присущ «латентный консерватизм» – представление о природе человека как вечной и неизменной¹⁴⁰. Сущность человека, резюмирует в своем обзоре критиков теории самоактуализации Д.А. Леонтьев, «Маслоу сводит к его природе, а природу – к биологической природе. Поскольку самоактуализирующиеся личности, которых он изучал, были самодостаточными и не склонными поддаваться влиянию культурного окружения, для Маслоу осталось незамеченным, что именно социокультурный мир человека выступает как средоточие сущностных характеристик человека, которые следует искать вне комплекса свойств, характеризующих его биологическую природу»¹⁴¹.

К дискуссиям о природе человека можно отнести и замечание Дж. Фаулза в трактате «Аристос»: водораздел между избранными Немногими и презренными Многими, пишет Фаулз, пролегает не между индивидами, но в душе каждого из нас¹⁴². Точно так же представление о метапатологиях нужно не затем, чтобы с торжеством увидеть их проявление в поведении ближнего, но затем, чтобы видеть всю привычность, кажущуюся «сподручность» метапатологических способов реагирования на жизненные ситуации, способов, присущих тебе самому – или вчера, или потенциально, или, может статься, здесь и сейчас.

Итак, подведем предварительные итоги. Метапатологии – порождение нездорового общества, по крайней мере, именно с появлением «массового общества» они становятся массовыми (еще раз подчеркнем, что речь идет не о психопатологиях, гораздо чаще встречавшихся в традиционном обществе, например, из-за недостатка белкового питания в детстве или «бросающего» стиля воспитания, а о нарушениях отношений личности с миром и с собственным внутренним миром); и вместе с тем метапатологии можно рассматривать как нарушение личностного развития.

Выше мы говорили, что именно позитивные личностные образования помогают субъекту выдерживать напряжение подлинно человеческого, продуктивного существования. Но для того, чтобы полнее обрисовать позитивный вариант, желательно определить крайности и «неправильности», между которыми он находится.

Почему эти предельные, крайние варианты, неоптимальные для личностного развития, сформулированы нами далее как дилеммы? В главе 2 мы уже говорили о том, как Аристотель представил структуру добродетели во второй книге «Эвдемовой этики»: как золотую середину между двумя крайностями.

«Полярность» добродетелей и пороков можно визуализировать и с помощью известного противопоставления узкого, сложного, требующего усилий пути добродетели и широкой дороги, по которой приятно и легко шагать к пороку. Добродетели (края тропинки) ближе друг к другу, нежели пороки, кажущиеся поначалу противоположностями. Сфера социально-патологического неизмеримо шире, чем довольно узкое и требовательное понимание нормы как должного (подчеркнем, что речь идет не о патологиях в медицинском смысле). Но в мире, утерявшем связь со своей бытийной основой, искажения распространяются во все стороны – например, и к самоуничижению, и к нарциссической самовлюбленности; и к полудетскому безответственному легковерию, и к глубокому недоверию и неверию; и к метаниям дезинтегрированной личности, запутавшейся в противоречиях своего жизненного мира, и к отказу от роста, от «цветущей сложности» бытия, к сведению жизни к самому необходимому.

И, наконец, еще одним основанием рассматривать экзистенциальные риски не по отдельности, а парами, является дуальность мира – дуальность, при которой противоположности не отменяют, а дополняют и предполагают друг друга. Впрочем, есть и иная точка зрения, разделяемая многими антропологами и культурологами. Согласно этому подходу, неконфликтность противоположностей возможна не в мире бинарных оппозиций, а в мире тернарности (К. Леви-Стросс, Ю.М. Лотман).

В сущности, такие неконкурентные, взаимодополняющие отношения характерны для Б-ценностей Маслоу (хотя это не всегда так). В своих поздних работах А. Маслоу проводит аналогию между базовыми потребностями большинства людей и метамотивацией самоактуализирующихся личностей. И те, и другие, пишет он, необходимо удовлетворять, «чтобы избежать болезни, атрофии человечности и, в позитивном аспекте, для того, чтобы двигаться вперед и вверх, к самоактуализации или полной человечности»¹⁴³.

Вглядимся пристальнее в это «вперед и вверх». «Вперед и вверх» – метафора, условность, но все же логичен вопрос: какой аспект самоактуализации – «вертикальный» или «горизонтальный» – требует больших усилий и внимания? Ценность движения «горизонтального», движения как такового, иллюстрируется известным высказыванием «движение – все, цель – ничто». Однако без вертикальной составляющей движение малоосмысленно, а порой и опасно: «Он удивлялся и радовался тому, как легко подниматься вверх, не замечая, что стремительно несется вниз»¹⁴⁴.

Р.М. Загайнов в книге «Проклятие профессии. Бытие и сознание практического психолога» задается вопросом: «Не уводят ли такие необходимые для дела “вещи”, как целеустремленный характер, все более совершенствующаяся личность и профессионализм в сторону от большинства людей и от обычной жизни? Не путь ли это к одиночеству?»¹⁴⁵ Здесь мы подходим к проблеме не просто соотношения управляемого и заданного в процессе самоактуализации, но и более широкой – к проблеме гармоничного и негармоничного развития личности. Даже самое непринужденное, свободное совершенствование со временем может поставить под угрозу иные жизненные цели и смыслы человека.

Этой фундаментальной антропологической диспропорции Людвиг Бинсвангер посвятил специальную работу – «Экстравагантность»¹⁴⁶. Человеческое существование, говорит Бинсвангер, не только движется вперед, но и поднимается вверх. Поэтому в обоих отношениях человеческое существование может слишком далеко зайти, стать экстравагантным. Суть «экстравагантности» в дисгармонии в отношении между подъемом вверх и движением вперед. Как возможно это «слишком» – «слишком далеко» или «слишком высоко»? Согласно Бинсвангеру, там, где человеческое существование покидает обитель любви, с присущим ей измерением вечности, и целиком погружается в «пространство и время», оно попадает туда, где высота и глубина, близость и отдаленность, настоящее и будущее могут иметь такое важное значение. Переход в экстравагантность совершается тогда, когда человеческое существование может зайти слишком далеко, может достичь конечной цели и «сейчасности», откуда нет хода ни вперед, ни назад (это может быть экстравагантная «идея», идеология, экстравагантный идеал или «чувство», экстравагантное желание или замысел, экстравагантное притязание, мнение или точка зрения, простая «прихоть» или экстравагантный поступок или проступок). Даже шизофреническое помешательство, утверждает Л. Бинсвангер, можно понять, только если с самого начала признать его экзистенциальной формой экстравагантности. То же самое верно и по отношению к «массовым явлениям» экстравагантности.

Итак, для описания «вертикального» и «горизонтального» аспектов самоактуализации важным является понятие меры. Так, нарушением меры можно считать абсолютизацию становления, саморазвертывания, самореализации, представление об их непрерывности как норме, – эту линию, например, проводит Л. Бинсвангер в книге «Генрик Ибсен и проблема самореализации в искусстве». При таких критериях нормы идеальным оказывается непрочное и неукорененное состояние личности, лишенной каких бы то ни было ценностей и идеалов, кроме вечного становления. И тогда сама вынужденность постоянного изменения (тем более в русле следования «модным тенденциям») ставит под сомнение его экзистенциальную наполненность, его соответствие сущности самосовершенствующегося человека.

Интересно, что некоторые социологи связывают заботу о себе с активным использованием современных практик, в основном коммуникативных, таких как пользование мобильным телефоном, компьютером, вождение автомобиля, пользование кредитом, поездки за границу и т.д. (в категорию собственно заботы о себе оказались включенными «пользование услугами косметических салонов» и «занятия в фитнес-центре, спортивных клубах»)¹⁴⁷. Отождествляя тех, кто «деятельно идет в ногу со временем», с «продвинутыми потребителями, которые заботятся о себе и используют постоянно открывающиеся инновационные возможности для организации своего вещного и информационного пространства», исследователи игнорируют вполне очевидную конформистскую составляющую так понятой заботы о себе. Для чего человеку автомобиль или мобильный телефон? Использование «инновационных практик» может оказаться и самоцелью, и средством высвобождения времени (далеко не всегда вполне рациональным – поскольку многие наши «помощники» незаметно начинают требовать непомерно большого времени на их обслуживание. Получается не «забота о себе», а забота о своей внешности или о своем автомобиле).

В работе «Сознание и цивилизация» М. Мамардашвили приводит слова Декарта: «Все существующее должно превосходить себя, чтобы быть собой в следующий момент времени». Далее находим очень точную характеристику отношения человека к пути и к развитию: «Человек ведь – существо фантастической косности и упрямой хитрости. Он готов на все, лишь бы не привести себя в движение и не поставить себя под вопрос»¹⁴⁸. Один из очевидных способов «поставить себя под вопрос» – подняться над собой, что делает возможной мета-позицию¹⁴⁹.

Идущий вверх видит все дальше отступающий горизонт, его мир непрерывно расширяется. Но этот горизонт все же ограничен «привязанностью» к данному месту поднимающегося вверх и не двигающегося вперед.

Продвигающийся вперед видит все новые пейзажи, сменяющие друг друга, но ему не дано полетности и воспарения подъема, выхода на более высокий уровень.

Чувство меры, о котором мы говорили выше, тесно связано с чувством пути, определяемым Д.А. Леонтьевым «как психологическая переменная, которая может характеризоваться разной степенью выраженности вплоть до полного отсутствия»¹⁵⁰ и представлять собой существенный компонент смысла жизни. Чувство пути отличается от чувства цели или направления тем, что в нем не задано направление движения в целом; оно позволяет нам лишь ощущать «правильность» конкретных шагов, решений, поступков.

Разная выраженность чувства пути, говорит Д.А. Леонтьев, оказывает решающее влияние на функцию выбора. Чувствуя себя на своем пути, человек может свернуть на альтернативную дорогу, ведущую в том же направлении, и даже временно на боковую дорогу, отклоняющуюся в сторону, не теряя общей ориентации и зная, в каком направлении ведет путь. Напротив, при слабом или отсутствующем чувстве пути любая критическая ситуация выбивает из колеи, вынуждая «сворачивать в кювет». Это качество выбора переживается нами как аутентичность. При наличии чувства пути каждый сделанный выбор ощущается либо как аутентичный, сохраняющий ощущение продвижения по своему пути, либо как неаутентичный, не продвигающий по личностному пути или даже уводящий с него.

Таким образом, неоптимальные варианты «вызовов» индивиду со стороны общества можно сформулировать как дилеммы; оптимальный (ведущий к гармоничному развитию и росту) ответ лежит в удалении от обоих полюсов; середина, что подметил еще Аристотель, не смешивается с крайностями, порой переходящими друг в друга.

Далее можно сформулировать утверждение о нескольких уровнях «тяжести» метапатологий. Это, во-первых, дилеммы, возникающие при оторванности от онтологической, глубинной основы бытия (далее – дилеммы первого уровня):

сверхсложность – предельная простота

фанатизм – неверие, недоверие, цинизм

всеотзывчивый активизм – отчужденная апатия

(уточним содержание этой последней дилеммы: все кажется «своим», нужным немедленно, необходимым – либо ничего не принимается за «свое», не кажется желанным и нужным).

Во-вторых, это опасности, возникающие при утере ориентиров личностного пути и самой устремленности (дилеммы второго уровня):

хаос случайного – тотальная детерминированность

слияние – изоляция

несогласие с собственным – безразличие, равнодушие к альтернативам.

В-третьих, это дилеммы, с которыми сталкивается человек, утративший или не взрастивший в себе чувство меры, гармонии, склонный впадать в ту или иную крайность (дилеммы третьего уровня):

вечный поиск новизны – отсутствие перемен

«боязливая совесть» – «спящая совесть»

чрезмерно высокая планка задач самосовершенствования – заниженная планка задач самосовершенствования.

Всякий раз мы будем рассматривать дилеммы в трех основных аспектах: отношения «Я – мир», «Я – Другой», «Я – Я сам» (Я – Я как объект воздействия) (см. также таблицу 1). Если первые два аспекта нет необходимости специально обсуждать и обосновывать, о третьем необходимо сказать отдельно. Реализация отношения «Я – Я сам» невозможна без рефлексии, без осознанного отношения к своим свойствам и качествам. Религиозная традиция, в особенности христианская и буддистская, придавала особое значение задачам преодоления человеком собственной природы. «Постулат рефлексивности» удивительным образом воспроизводится в совершенно различных философских системах, от древности до современности, от предельно рационалистических до иррациональных систем. С. Кьеркегор («Наслаждение и долг») противопоставлял «этического» и «эстетического» человека именно по критерию наличия или отсутствия непосредственного отношения к жизни. Внутренний долг требует от человека выбора; поскольку выбор мучителен, то многие стремятся его избежать или отложить. Но непосредственная, эстетическая жизнь ведет к отчаянию, к сознанию погубленной жизни; внутренний же долг, долг перед самим собой можно исполнить только через выборы, соответствующие замыслу Бога о человеке.

Практически всегда метапатология проявляет себя во всех трех аспектах отношений человека – с миром, с людьми и с самим собой. Отношения с другими людьми не могут быть гармоничными и зрелыми при нарушенных отношениях с реальностью мира и с собственным Я, и наоборот. Хотя, без сомнения, выраженность метапатологических проявлений может различаться и широко варьировать в разных сферах отношений.

Мы вполне отдаем себе отчет в условности приведенного в таблице 1 деления по степеням и сферам метапатологий. К примеру, в таком человеческом качестве как расчетливость можно увидеть и утрату связи с онтологической основой, поскольку скупость выдает незнание неисчерпаемости источников подлинного бытия (1.1), и утрату чувства пути, подмену интуитивного псевдорациональным (2.3), и нарушение меры осознаваемого и интуитивного в принятии решений, и, что еще важнее, нарушение меры в отношениях с другими людьми (3.2).

Другой пример – болезненная скованность застенчивости, за которой можно увидеть и дистанцию, которую субъекта заставляет удерживать его недоверие к людям (1.2); и кажущуюся почти непреодолимой изолированность от других (2.2); и ежесекундную боязнь когото обидеть, задеть, а скорее – нарушив некие сверхсложные правила, оказаться чьим-то должником, быть вовлеченным в отношения теснее, чем привычно (3.2).

Те варианты решения дилемм, которые приведены в нижней части каждой клетки таблицы, представляют собой более «энтропийный», менее «энергоемкий» вариант. Напомним, что С. Мадди связывает сниженную энергию, апатию с самой тяжелой формой экзистенциальной болезни, с вегетативностью; однако далее мы попытаемся показать, что для каждой дилеммы возможен «низкоэнергетический» и «высокоэнергетический» варианты решения, – оба неоптимальные с точки зрения личностного развития.

Курсивом в тексте таблицы выделены «оптимальные» решения – решения, ведущие к личностному росту, по крайней мере для подавляющего большинства субъектов. Те же варианты, которые помещены в верхней части каждой клетки, представляют собой «воодушевленно-приподнятый», «высокоэнергетический» вариант. В данном случае по сравнению с противоположным полюсом энергия более высока, но ее все равно нельзя назвать избыточной. Избыток, перетекающий через край, есть только в настоящей жизни и любви к ней. Здесь же – некий сгусток энергии, которая может стать разрушительной (хотя может и созидательной), при общей неустойчивости способов субъекта управлять этой энергией.

Таблица 1

Варианты решения дилемм по степеням и сферам метапатологий*

Степень продуктивности либо непродуктивности (неэффективности, неоптимальности) разрешения дилемм – одно из проявлений (и вместе с тем одна из причин) неравенства обычных, нормальных взрослых людей, о котором мы говорили во введении.

Нельзя отрицать адаптивности отдельных метапатологий как способов приспособления индивида к своему жизненному миру. Однако это приспособление рано или поздно приходит в противоречие с непрерывным изменением и ростом личности, на котором делает особый акцент экзистенциальная психология.

Нередко при метапатологическом развитии личности складывается тип поведения, называемый обычно аддиктивным. В российской литературе механизмы развития аддикции, формирования аддиктивного поведения впервые были подробно описаны в работе Ц.П. Короленко и Т.А. Донских «Семь путей к катастрофе: деструктивное поведение в современном мире». В узком смысле аддиктивным поведением называют стремление к уходу от реальности путем изменения своего психического состояния посредством приема некоторых веществ или постоянной фиксации внимания на определенных предметах или видах активности. Со временем привязанность к предмету или участие в активности, процесс употребления вещества начинает управлять жизнью человека, лишает воли к противодействию аддикции¹⁵¹.

Аддикцией может стать пристрастие к алкоголю, наркотикам, никотину; участие в азартных играх или магазинные кражи. Возможно аддиктивное переедание и аддиктивное голодание, сексуальные аддикции, аддикции, обусловленные длительным прослушиванием ритмической музыки… Аддикции могут быть чрезвычайно многообразными, но общий механизм их возникновения и закрепления един. Очень важно также, что аддикты легко могут переходить от одной аддикции к другой, от одного аддиктивного объекта к другому, при этом основные аддиктивные механизмы сохраняются.

Начало аддиктивного процесса Ц.П. Короленко и Т.А. Донских связывают с переживанием интенсивного острого изменения психического состояния в виде повышенного настроения, чувства радости, экстаза, необычного подъема, ощущения драматизма, риска в связи с определенными действиями¹⁵². Это может быть, например, переживание в связи с выигрышем в азартной игре, и фиксация в сознании связи определенных действий с новыми волнующими ощущениями.

Второй этап развития аддикции – «аддиктивный ритм». Формируется определенная последовательность прибегания к средствам аддикции. Обычно ритм аддикции коррелирует с жизненными сложностями, с фрустрациями и определяется порогом их переносимости: чем труднее переносить, тем ритм быстрее. На этом этапе, отмечают Короленко и Донских, люди еще продолжают находиться в сфере прежних межличностных отношений и пробуют два пути – естественный и искусственный, аддиктивный. Но постепенно ситуации, вызывающие аддиктивную реакцию, становятся все более разнообразными – их провоцирует все, что вызывает беспокойство, дискомфорт, любое волнение.

На третьем этапе аддиктивное поведение становится центральной частью мотивационной сферы личности. Аддиктивный ритм учащается, он становится стереотипным способом реагирования. Время от времени могут возникать периоды, когда аддиктивная форма поведения временно прекращается (например, алкогольные аддикты, столкнувшись с неприятностями в семье и на работе, могут самостоятельно прекратить употребление алкоголя). Вместе с тем, если произошло формирование аддиктивного блока как интегральной части личности, аддикция всегда может вернуться. Новая, аддиктивная, часть личности формируется не без внутренней борьбы. Она не просто сосуществует с первой, но вытесняет и разрушает ее. Короленко и Донских приводят высказывания лиц с аддиктивным поведением на этом этапе его развития: «я чувствую, что во мне развивается другой человек, с другими чувствами и интересами»; «мне бывает неловко и даже стыдно перед моими близкими, которые не видят, не понимают, что я уже не тот человек, которым был раньше. Какая-то часть меня остается прежним, но в целом я стал другим, отчужденным и безразличным к чувствам и даже страданиям моих близких»¹⁵³.

Следующий этап ознаменован полной победой, доминированием аддиктивного поведения, начинающего функционировать как самообеспечивающаяся система. Контакты с людьми затрудняются не только на глубинно-психологическом, но и на социальном уровне. Манипулировать окружающими они уже не могут, доверие к ним подорвано. У аддиктов на этой стадии нарастает одиночество, что они стараются отрицать. Борьба между аддиктивной и оставшейся здоровой частями личности продолжается.

Пятый этап назван и действительно становится «катастрофой»: ведь аддиктивное поведение разрушает не только личность, но и организм. Общий стиль жизни тяжелых аддиктов приводит их к пренебрежению гигиеной, что ведет к дополнительным осложнениям. Не только наркотические и алкогольные аддикции, но и нефармакологические нарушают физическое состояние, в первую очередь вследствие стресса. Общий кризис, подавленность, апатия, иногда перемежаясь вспышками ярости, постепенно перерастают в духовное омертвение, опустошенность, отчаяние.

Потребительские аддикции не столь серьезно и стремительно разрушают личность. Однако в благополучных странах в настоящее время депрессивные состояния, например, встречаются в 10 раз чаще, чем в 1960 году. Один из создателей позитивной психологии Мартин Селигман формулирует парадокс: показатели объективного благополучия (покупательская способность, уровень образования и т.д.) постоянно растут, в то время как показатели субъективного (духовного) благополучия снижаются¹⁵⁴. Наиболее важной причиной этого парадокса М. Селигман считает возможность получать удовольствие без усилий, появившуюся у жителей развитых стран.

Ни «силы и добродетели», ни аутентичность невозможно развить без работы над собой, без усилий, – что, собственно, и образует личностный путь преодоления и самопреодоления. Язык подсказывает некий образ пути как четко прочерченной траектории, колеи. Но было бы большим упрощением представлять себе «пространственные» отношения между личностью и ее личностным путем таким образом, что есть некое предустановленное соответствие субъекта и предназначенной именно ему «колеи». Такая метафора исключает по меньшей мере еще один очень важный аспект – свой путь мы не находим, а строим, конструируем, формируем (хотя феноменологически нередко переживаем «построение» нами очередного участка пути как его нахождение).

Еще один аспект пути – необходимость вертикального, трансцендентного измерения для саморазвития и самореализации. Самотрансценденция нужна человеку не только для самопознания, но и для самопреодоления, отказываясь от которого, противясь изменениям и росту, человек неизбежно замыкается, отгораживается от мира стенками, которые поминутно подправляет, вынужден подпирать и поддерживать, расходуя на это те силы, которые нужны ему для совсем других задач. Индивид отгораживается и от других людей, отношения с которыми лишаются глубины и высоты.

«Как складывается наше отношение к другому? – задается вопросом российский философ Владимир Бибихин. – Оно деловое, равнодушное, увлеченное, тягостное. Эти возможности, которые разбирает бытовая психология, открываются, когда забыта встреча с настоящим другим. Он задевает нас так, что например слова любовь и страх кажутся одинаково и одновременно неподходящими для этой задетости»¹⁵⁵.

Понятно, что индивид не может все время удерживаться на самом высоком доступном ему уровне существования. Д.А. Леонтьевым¹⁵⁶ показана множественность регуляторных принципов и механизмов, управляющих человеческим поведением, неизбежность их сочетания и постоянного переключения с одного на другой. Сущность человека, полагает Д. Леонтьев, выражается как раз в этой возможности переключаться с одной системы регуляции на другую, с одного уровня на другой, и траектория его жизни есть пунктирная траектория. Эта траектория может иметь разную конфигурацию, но практически ни у кого не бывает сплошной. Можно говорить об «искушении субчеловеческим», проявляющемся в том, что субчеловеческие формы существования оказываются менее энергозатратными, более легкими, более привлекательными как путь наименьшего сопротивления; собственно же человеческие проявления – путь наибольшего сопротивления. Поэтому, отмечает Д.А. Леонтьев¹⁵⁷, не каждый стремится во всем быть человеком и платить за это соответствующую цену.

Метапатологии – результат попыток уклониться от платы, попыток прожить жизнь, минимизируя усилия и заранее примиряясь с тем, что живешь не «полной мерой», подгоняешь свою жизнь под ее обстоятельства и условия, а не творишь их, заставляя считаться со своими замыслами и планами. Метапатологии не оставляют возможности для заботы о себе или обессмысливают ее усилия. Забота о себе, ведущая к самосовершенствованию, позволяет достичь такого состояния, когда «выбор роста» (С. Мадди) является естественным, что позволяет минимизировать неизбежные для активно действующего, ошибающегося, заблуждающегося субъекта чувства вины и беспокойства, или, точнее, направить их в продуктивное русло.

В последующих главах мы рассмотрим метапатологии в порядке снижения их тяжести и в аспектах отношения «Я – мир», «Я – Другой», «Я – Я сам».

Глава 5
ТУПИКИ ЗАБОТЫ О СЕБЕ: УТРАТА ЦЕННОСТНОЙ ОСНОВЫ

Каждый из нас – искалеченный человек, поврежденный в своей жизненности и интуиции… Наше утраченное чувство важнее, чем зрение и слух или обоняние и вкус; это чувство нашего бытия.

Дж. Бьюджентал. Наука быть живым

В главе 4 мы уже говорили о том, что онтологическая основа бытия¹⁵⁸, согласно А. Маслоу¹⁵⁹, выступает как источник Б-ценностей – ценностей красоты, совершенства, игры, свободы и иных. Но мы переживаем не только ценностную наполненность основы бытия, но и нашу глубокую связь с ней. Благодаря чему эта связь устанавливается и поддерживается?

А. Лэнгле считает, что прорыв к самой основе экзистенциальных данностей, к присущему им смыслу (Logoshaftigkeit) становится возможным благодаря принципиальной соотнесенности человека с другим и с самим собой. Эта соотнесенность может рассматриваться как «духовная предпосылка», благодаря которой и происходит прорыв.

Прорыв может осуществляться в особых состояниях «феноменологической открытости», при которых человек дает чему-то важному себя затронуть. На такое глубинное видение наслаиваются повседневные дела, и не удивительно, что феноменологическое восприятие чаще всего человеком не осознается. Человек переживает духовную открытость по отношению к чему-то превосходящему его самого, или «несущему слою», который он может ощущать как изначальную основу собственного бытия Person и собственной экзистенции¹⁶⁰.

Уподобляя Person грунтовым водам, Лэнгле сравнивает Я с обрамлением источника, из которого вода попадает в «просвет бытия». Истинное в нашем Я – это то, что мы способны вобрать из этого источника, содержимое которого свободно и непостижимо течет к человеку из его глубины: «Возможность черпать из этой глубины придает человеку силу и достоинство. В виду непостижимости ее природы мы можем лишь преклоняться перед этой глубиной»¹⁶¹.

В русском языке корень слова «основа» представляет нам основу как источник вечной новизны. В пространственном плане основа выступает как единство глубины и высоты:

 
…Когда в стихах, в отображенье малом,
Мне подлинный мой образ обнажен, —
Все кажется, что я стою, склонен,
В вечерний час над водяным зерцалом.
 
 
И, чтоб мою к себе приблизить высь,
Гляжу я в глубь, где звезды занялись.
Упав туда, спокойно угасает
 
 
Нечистый взор моих земных очей,
Но пламенно оттуда проступает
Венок из звезд над головой моей.
 

(Вл. Ходасевич)

Но основа выступает не только как единство – как преодоление, как снятие противопоставления глубины и высоты; в своем единстве они противоположны обыденным измерениям повседневного мира, например ширине и длине, как у Веры Павловой:

 
Переход через Альпы на ты.
Я совсем не боюсь высоты.
Я совсем не боюсь глубины.
Я боюсь ширины и длины.
 

Близость основе бытия переживается нами через духовные состояния – длятся ли они мгновения или месяцы, смутно или отчетливо ощущаются. Можно ли их определить, можно ли отделить духовные состояния от не-духовных? Феноменологический критерий переживания особости, необычности, трансцендентности состояния весьма ненадежен, что отражено в замечании Хосе Ортега-и-Гассета: «Трофеи мистиков, добытые ими в состояниях транса, как правило, банальны и скучны»¹⁶².

Но если сделать акцент не на переживании особости, а на переживании особости? С чем в первую очередь ассоциируется духовное состояние? Согласно П. Тиллиху, человек живет в настоящем. Но если пытаться объективировать настоящее, если обращаться к нему минуя Бога, оно исчезает. Оно поглощается прошлым и будущим, и тем самым исчезает онтологическая основа человеческого существования. Только обращение к Богу придает смысл настоящему, в которое тем самым входит вечность. «Как люди, мы ощущаем вечность, которой принадлежим и от которой отчуждены временным рабством»¹⁶³. Духовное состояние тем самым оказывается состоянием свободным, освобождающим от «временного рабства».

Об особого рода освобождающих состояниях много говорил М. Мамардашвили: только через мой собственный труд и духовное усилие по своему освобождению и развитию душа может «возвыситься над собой и обстоятельствами, в силу чего и все, что происходит вокруг, оказывается не необратимо, не окончательно, не задано целиком и полностью. Иначе говоря, не безнадежно. В вечно становящемся мире для меня и моего действия всегда есть место, если я готов начать все сначала, начать от себя, ставшего»¹⁶⁴. Здесь духовное состояние снова предстает перед нами в своей потенциально освобождающей, трансцендирующей функции; и, так же как у А. Лэнгле, наша изначальная основа выступает опорой для деятельного, преобразующего отношения к себе и к миру.

Духовные состояния не обязательно связаны с размышлениями, выбором, сознательным разрешением нравственных коллизий. Так, в чаньской практике человек достигал просветленного состояния сознания, пребывая в потоке обыденной жизни¹⁶⁵. Чаньские патриархи изображались художниками за обыденной повседневной работой, например, шестой чаньский патриарх Хуэй-нэн – за рубкой тростника¹⁶⁶.

Попробуем зайти со стороны не-духовных, антидуховных, бездуховных состояний для более точного определения духовных состояний. Сёрен Кьеркегор определял бездуховность как «стагнацию духа и искаженный образ идеальности»¹⁶⁷ и говорил о том, что по внешним признакам духовное и бездуховное состояние непросто различить. Важнейшим признаком бездуховности, по Кьеркегору, является ее довольство собой.

Датский философ называет и такие признаки, как бессильность, гибельность и вместе с тем надежность бездуховности. Эти качества весьма далеки друг от друга; но в совокупности они характеризуют бездуховность как отсутствие доступа к бытийным основам жизни, к источникам бытия. Бездуховность может отрицать само их существование, может смутно тосковать по ним порой, но не находить их.

Основа бытия, подобно смыслу жизни, почти не ощущается, когда она есть. Духовные состояния, в которых она открывается, – редко состояния экстаза, транса, восторга , «пиковых переживаний», скорее это глубокое и спокойное «настроение бытия».

Одно из самых точных описаний такого «настроения» находим у Лу Андреас-Саломе. В своих воспоминаниях она говорит о проснувшемся в пору отрочества и никогда больше не покидавшем ее смутном «ощущении безмерной, судьбоносной сопричастности всему, что существует». Далее Лу Саломе находит близкое понятие и уточняет: «разве мыслимо чувство пылкой сопричастности всему сущему без благоговения – пусть даже затаившегося в самых сокровенных, неведомых глубинах нашей внутренней жизни?»¹⁶⁸ Благоговение, чувство сопричастности, ощущение умножающихся сил при приобщении к источникам бытия, – спасительность и вместе с тем негарнтированность ценностного отношения противостоит бессильности, гибельности, надежности бездуховности. Духовное состояние можно рассматривать также как оживление реальности, как приоткрывание тайны жизни – алетейа, непотаенности (М. Хайдеггер).

И благоговение, и недовольство собой сообщают существованию некий импульс, заставляют если не прорываться изо всех сил вверх, к свету, то по меньшей мере двигаться и развиваться, преодолевать замкнутость и отделенность. Переживание тождественности или, по меньшей мере, близости совсем разных состояний вообще характерно для состояний духовных. Самая возвышенная точка, которой может достичь Я, говорит французский философ Пьер Адо, это «точка, где оно ощущает потерю себя в чем-то, совершенно его превосходящем»¹⁶⁹. Инвариант духовных состояний отчетливей, чем их различия. Именно они дают нам на протяжении жизни ощущение подъема, происшедшего и вместе с тем продолжающегося, ощущение сверхчеловеческой легкости преодоления временных марафонов. Значит ли это, что «совершенные», духовные состояния устойчивы?

«Через все значения слова “устойчивость”, – отмечал один из создателей кибернетики У.Р. Эшби, – проходит основная идея “инвариантности”. Эта идея состоит в том, что хотя система в целом претерпевает последовательные изменения, некоторые ее свойства (“инварианты”) сохраняются неизменными. Таким образом, некоторое высказывание о системе, несмотря на беспрерывное изменение, будет неизменно истинным»¹⁷⁰.

Полнота, свобода, игра, совершенство, спонтанность – все как одна «бытийные ценности» образуют зеркальный лабиринт, отражают и вбирают друг друга и все же остаются сами собой. Но путь к обретению Б-ценностей невозможен прямо и непосредственно – необходимо «войти» в одно из ведущих к ним состояний, в частности, через психотехники вхождения в состояния молитвы, экстаза, творчества. Вхождение в совершенствующее состояние возможно и через искусство: в рассказе Глеба Успенского «Выпрямила» учитель Тяпушкин сравнивает себя со скомканной перчаткой – таким он был до встречи с Венерой Милосской. Но потом «словно дунул кто в эту перчатку». «Где и в чем тайна этого твердого, покойного и радостного состояния всего моего существа, неведомо как влившегося в меня?» – спрашивает себя Тяпушкин.

Духовные состояния – это и мощный ресурс их же самих, и превышение наличного бытия, выход в мета-позицию по отношению к «трудам и заботам». Словно некая сила поднимает и держит нас; но, с другой стороны, и наше усилие необходимо; и не одномоментное, но почти постоянно поддерживаемое. Парусник движется с очевидной легкостью, почти летит по зеркалу вод; но сколько часов труда и напряженной конструкторской мысли за тщательно выверенной формой, идеальной для движения в условиях попутного ли, встречного ли ветра.

Сама природа состояний, ведущих к совершенствованию и росту, такова, что эти сверхсложные системы, стоит нам вовлечься в их созидание, могут помочь нам совершить невозможное, но могут и разрушить наш внутренний мир в безрассудном стремлении к нему же (именно в этом смысле, возможно, Ницше предостерегал всех, «кто хочет быть доволен и счастлив», от «встречи с более высокой культурой»). Состояния совершенствования неразрывно связаны с состояниями опасности, к которым подводит нас личностный рост, свобода, ответственность за себя и за других. Могут сказать, что к XXI веку осталось немного действительно опасных занятий и профессий; но все, связанное с человеческими отношениями, потенциально таит в себе опасность.

Само понятие опасности несет в себе идею спасения. Вспомним, что даже в животном мире опасность вызывает несколько видов реакций – замирания, бегства, нападения… В какой-то момент спасительным нам кажется сохранение статус-кво, отсутствие любых изменений; потом – любое, самое катастрофическое событие и изменение; отрицание неизбежного; утверждение неслучайного… Но каждый ли выход спасителен?

М. Хайдеггер говорит об «экстатическом» (от ex-statis – «выход из состояния») характере модусов времени, так, чтобы «войти» в свое время, нужно «выйти» из небытия. Вся промежуточность существования современного человека может объясняться тем, что «выход» из небытия оказался «падением в жизнь» (М. Цветаева). Он не вел и не ведет в подлинное бытие.

Есть и такая точка зрения – «войти» в подлинное бытие современный человек не может, как бы он ни старался. Более того – героические усилия только отдаляют от неспешной и вечной основы жизни. Так, философ А. Павленко связывает выпадение из подлинного бытия с безудержным стремлением «нового человека» Нового времени к будущему («темпоральный нигилизм» по отношению к действительному, наличному бытию): «исход из наличного бытия в бытие “новое”, бытие еще не ставшее (т.е. только возможное), которое в буквальном смысле есть небытие, – отсвет сущности “нового человека”. Постоянное недовольство бытием наличным, настоящим – вообще характерная черта Нового сознания»¹⁷¹. Утеряв соразмерность как опору в бытии, человек начинает строить соразмерное своей раздутой «огромности» бытие нового сущего, призрачного, огромного, теряющегося в своей нескончаемости.

Но даже в этом безысходном и мучительном варианте сохраняется возможность выхода, случайного (или кажущегося случайным) обнаружения первоосновы. Как бы мы ни уродовали, как бы ни загоняли в рамки свою таинственную и неиссякающую жизнь – пока мы сохраняем связь с глубинной основой бытия, мы стремимся ко все большей и большей жизненности, к преумножению и расширению нашего бытия.

Если же мы застываем в своем развитии, мы неминуемо переживаем в той или иной мере отчуждение, аномию, апатию, депрессию, безнадежность, отчаяние, опустошенность, стремление к бесцельному разрушению. В главе 4 мы говорили уже, что «общие метапатологии», как они охарактеризованы у Маслоу, отражают прежде всего закрытость для человека источников бытия. Если при менее тяжелых метапатологиях человек все же способен двигаться, развиваться, пусть даже не своим или не оптимальным путем, то при «общих метапатологиях» он заходит в тупик, не имеет возможности двигаться, отчуждается от реальности, от собственного внутреннего мира и от других людей.

Как ни противится язык тому, чтобы отнести к (без)духовным состояниям термин «система», тем не менее их можно рассматривать как систему отношений человека с его жизненным миром.

В этой системе, как и в любой иной, существуют две основные тенденции – к развитию, преодолению существующего, и к стабилизации, консервации, в пределе – инкапсуляции, полной закрытости от внешнего мира.

Исходя из общесистемного принципа «необходимого разнообразия»¹⁷², можно говорить о двух крайних вариантах развития системы.

1. Рост разнообразия на верхних уровнях системы достигается за счет стабилизации и даже разрушения нижних (закон иерархической компенсации Е.А. Седова¹⁷³). Как это выглядит в «человеческом» измерении? Личность легко вовлекается в множество проектов, занятий, связей, обязательств, сущностно не связанных с Я. Общее направление, смысл такого движения, далеко не всегда рационального, – как можно более увеличивать многообразие, обеспечивать себе постоянную калейдоскопическую занятость, которая «гораздо надежнее заслоняет человека от глубинных проблем его жизни <…> Тишина чревата пробуждением внутреннего смыслового слуха, способности внимать объективной ответственности человека за каждое свое мгновение жизни»¹⁷⁴. Усложнение жизненного мира через «умножение сущностей без необходимости» образует первый из полюсов жизненной дилеммы, который мы назовем «сверхсложность». Характерными для этого полюса являются также и поверхностность, и дезориентированность, и неукорененность личности в ее жизненном мире.

p class="b">2. «Демонтаж» системы, в первую очередь – ее верхних уровней. Субъект сознательно или бессознательно ограничивает уровни и сферы своей активности. Общая стратегия – сокращать многообразие, преимущественно в сферах, выходящих за пределы жизненно необходимого или кажущегося таковым субъекту. Второй из полюсов, таким образом, может быть назван «предельной простотой», или «маложизненной простотой».

На уровне социума эта тенденция хорошо отражена Ульрихом Беком как парадокс современного общества: в то время как одни трудятся все более напряженно, другие выпадают из процесса производства, существуют на грани физического выживания и страдают от отсутствия напряжения¹⁷⁵. Но это не означает, что при любой возможности необходимое напряжение «само собой» будет воссоздано и станет поддерживаться.

Есть ли альтернатива этим полюсам? Ею может быть полнота жизни, разнообразие занятий, увлечений, проектов, осмысленная и многомерная иерархия мотивов и целей. Для характеристики позитивного разрешения дилеммы замечательно подходит понятие «цветущей сложности» русского философа К. Леонтьева. В этом понятии отражается и органичность развития, и его многогранность, и позитивность.