Лавандовая комната Георге Нина

27

Они в молчании плыли на юг по боковому каналу Луары, через Бургундию, под мощными готическими сводами вековых деревьев, осенявших канал. Некоторые виноградники казались бесконечными, тянулись чуть ли не до самого горизонта. Все утопало в цветах, даже шлюзы и мосты.

Они молча ели, молча продавали книги на пристанях и старались избегать друг друга. Вечерами они читали, рассевшись по своим углам, подальше друг от друга. Кошки растерянно бродили от одного к другому. Но даже они не могли вырвать их из этой добровольной самоизоляции. Ни их ласки, ни настойчиво-вопросительные взгляды, ни мяуканье не находили отклика.

Гибель косули разрушила триединый мужской союз. Теперь они опять порознь дрейфовали сквозь время, холод одиночества и тоску.

Жан долго сидел над разлинованной тетрадью своей будущей энциклопедии чувств, глядя невидящим взором в окно и не замечая, как небо сначала разгорается всеми цветами радуги, а потом медленно гаснет. Он словно искал и не находил брода в вязком потоке своих невнятных мыслей.

На следующий день вечером они прошли Невер и после короткой, но острой дискуссии («А почему не в Невере? Можно было бы продать пару книг». – «В Невере и без нас есть где купить книги, зато негде купить солярки»), уже перед самым закрытием шлюза, причалили к берегу неподалеку от деревушки Апремон-сюр-Алье, спрятавшейся между излучин Алье. У Кунео там были знакомые, семья скульптора, жившая в доме на отшибе между рекой и деревней.

А отсюда, из «сада Франции», уже рукой подать до Дигуэна и ответвления к Центральному каналу, который поведет их в направлении Роны и приведет в Кюизери-сюр-Сей, в книжный город на реке Сей, заявил Кунео.

Кафка и Линдгрен улизнули в прибрежный лесок поохотиться. Вскоре оттуда послышался возмущенный птичий гвалт.

Когда они втроем пошли по деревне, у Жана появилось ощущение, будто они попали в XV век.

Высокие деревья с широкими развесистыми кронами, грунтовые дорожки, увитые плющом дома из желтого песчаника под красными черепичными крышами со скудными охряно-розовыми орнаментами, даже цветы в садах – все выглядело так, как будто они вошли во Францию эпохи рыцарских турниров и охоты на ведьм. Венчал эту деревушку бывших каменотесов маленький замок, стены которого закатное солнце окрасило в золотисто-багряный цвет. Гармонию старины нарушали лишь современные велосипеды – берег Алье оккупировали любители велосипедных прогулок и пикников.

– Сраная буржуйская идиллия… – пробурчал Макс.

Они пересекли сад за старинной толстой сторожевой башней, утопавший в таких пышных и душистых бело-розово-алых цветочных облаках, что у Эгаре даже слегка закружилась голова. Огромные глицинии осеняли дорожки, превращая их в перголы, а посреди озера возвышалась одинокая пагода, добраться до которой можно было лишь по камням, торчавшим из воды.

– И что, здесь живут настоящие, живые люди или только статисты? – спросил Макс ехидно. – Это что, образцовая деревня-витрина для американцев?

– Да, Макс, здесь живут люди. Которые чуть-чуть активнее сопротивляются реальности, чем другие. И Апремон уж точно не для американцев. Он для красоты, – ответил Кунео.

Он раздвинул большой рододендроновый куст и открыл укромную калитку в высокой старинной стене.

Они вошли в просторный сад с ухоженным газоном, разбитый перед задним фасадом роскошной виллы с высокими двустворчатыми окнами, башенкой, двумя флигелями и террасой.

Жану стало не по себе, он весь напрягся. Он уже не помнил, когда в последний раз был в гостях.

Подойдя ближе, они услышали бренчание пианино и смех, а когда пересекли сад, увидели голую женщину в шляпе, сидевшую на стуле под красным буком, перед мольбертом с кистью в руке. Рядом сидел мужчина в старомодном английском летнем костюме и пытался играть на пианино.

– Эй, красавчик с нарисованными губами! Ты умеешь играть на пианино? – крикнула женщина, увидев гостей.

Макс покраснел и кивнул.

– Ну, так сыграй мне что-нибудь. Краски любят танцевать. А мой братец не может даже отличить ля от си.

Макс покорно уселся за пианино на колесиках, изо всех сил стараясь не смотреть на ее грудь. Главным образом потому, что у нее была только одна, левая грудь. Напротив, справа, краснел тонкий шрам, красноречиво свидетельствовавший о том, что на этом месте когда-то был ее пандан, такой же округлый, полный и свежий.

– Да ты не стесняйся, смотри. Так быстрее удовлетворишь любопытство, – сказала она и, сняв шляпу, предстала перед ним во всей красе: голый череп, покрытый невесомым пушком. Пораженное раком тело, отчаянное рвущееся назад в жизнь.

– А любимая песня у вас есть? – спросил Макс, с трудом проглотив смущение, удивление и сострадание.

– Есть, красавчик. Много. Тысячи!

Она подалась вперед, прошептала что-то на ухо Максу, вновь надела шляпу и, обмакнув кисть в красную кашу на палитре, выжидающе посмотрела на него.

– Я готова, – сказала она. – И называй меня Элайя!

Через несколько секунд зазвучала песня «Fly Me to the Moon». Макс исполнял ее в красивой джазовой обработке. Художница работала кистью так, словно аккомпанировала пианисту.

– Это дочка Хавьера, – шепотом сообщил Кунео. – Она уже много лет, с самого детства, борется с раком. И слава богу, пока, как я вижу, побеждает.

– С ума сойти! Кого я вижу! Нет, вы только посмотрите на него! Сто лет ни слуху ни духу и вдруг на тебе – заявляется!

С террасы сбежала женщина, приблизительно одного возраста с Эгаре, и бросилась в объятия Кунео. У нее были необыкновенно веселые, смеющиеся глаза.

– Проклятый макаронник! Хавьер! Посмотри, кто к нам пришел! Твой маляр, могильных дел мастер!

Мужчина в потертых грубых вельветовых брюках и ремесленной блузе вышел из дому, который, как увидел Эгаре при ближайшем рассмотрении, был далеко не таким роскошным, каким казался издалека. Это был господский дом, лучшие времена которого – с золотыми люстрами и множеством слуг – давным-давно миновали.

Женщина со смеющимися глазами повернулась к Эгаре.

– Привет! – сказала она. – Добро пожаловать к Флинтстоунам.

– Добрый день, – ответил Эгаре. – Мое имя…

– Ах, оставим в покое имена! – перебила она. – Они нам здесь не нужны. Здесь каждого зовут так, как он хочет. Или в зависимости от того, что он может. У тебя, например, есть какие-нибудь особенные таланты? Или ты сам – что-нибудь особенное?

Ее темно-карие глаза искрились весельем.

– Я – крашу могильные памятники! – крикнул Кунео, который знал правила игры.

– А я… – начал Эгаре.

– Не слушай его, Зельда. Он – душевед, вот он кто, – сказал Кунео. – Его зовут Жан, и он может достать тебе любую книжку, в том числе и от бессонницы.

Кунео обернулся, когда муж Зельды похлопал его по плечу.

Хозяйка внимательнее посмотрела на Эгаре.

– Да? Ты и вправду можешь это? – спросила она. – Это было бы чудо из чудес.

На ее смеющееся лицо вдруг словно набежало темное облачко. Глаза устремились в сад, к Элайе.

Макс тем временем исполнял бурную версию «Hit the Road, Jack» для смертельно больной дочери Хавьера и Зельды.

Зельда, наверное, страшно устала, подумал Эгаре. Оттого, что смерть постоянно живет с ними в этом прекрасном доме.

– А для него вы… нашли имя? – спросил он.

– Для кого – для него?

– Для того, что живет и спит в теле Элайи или только делает вид, что спит…

Зельда провела рукой по небритой щеке Эгаре:

– А ты, похоже, знаешь толк в смерти, а? – Она грустно улыбнулась. – Его зовут Лупо. Элайя назвала его так, когда ей было девять лет. Лупо – как тот барбос из комикса. Она представляет это себе так, что они с ним оба живут в этом теле, как в доме, на равных правах, как члены студенческой общины. Она с пониманием относится к тому, что ему иногда требуется больше внимания. И говорит, что, мол, ей так лучше спится, чем если бы она думала, что он ее разрушает. Ведь никто же не станет разрушать свой собственный дом, верно? – Зельда смотрела на свою дочь с улыбкой, полной любви. – И вот Лупо живет у нас уже двадцать лет. Мне кажется, он тоже постарел и устал.

Она резко отвернулась от Эгаре, словно пожалев, что вдруг разоткровенничалась с чужим человеком, и обратилась к Кунео:

– Теперь твоя очередь. Где ты был все это время? Ты нашел Виветт? Я надеюсь, вы сегодня ночуете у нас? Давай рассказывай. Заодно поможешь мне готовить ужин.

Она взяла неаполитанца под руку и повела его в дом. Хавьер пошел с ними, положив Кунео руку на плечо. Вслед за ними отправился Леон, брат Элайи.

Жан почувствовал себя лишним. Он нерешительно прошелся по саду. В одном укромном уголке он обнаружил каменную скамью под буком. Отсюда его никто не мог видеть. Зато ему было видно все.

Он смотрел на дом, в котором постепенно, один за другим, зажигались огни и в окнах мелькали его обитатели. Он видел Кунео и Зельду, хлопотавших на огромной кухне, Хавьера, сидевшего с Леоном за столом, курившего и, судя по всему, время от времени что-то говорившего.

Макс уже не играл на пианино. Они с Элайей о чем-то тихо беседовали. Потом вдруг поцеловались.

Через несколько минут Элайя увела Макса куда-то в дом.

Потом в одном из эркеров зажгли свечу. Жан узнал силуэт Элайи, которая сидела верхом на Максе и, держа его руки там, где билось ее сердце, ритмично двигалась, отвоевывая у Лупо еще одну незаконно присвоенную им ночь.

Макс еще лежал, когда Элайя, надев длинную, по колено, футболку, похожую скорее на ночную сорочку, отправилась в кухню и уселась на скамью рядом с отцом.

Вскоре туда приплелся и Макс. Он стал помогать расставлять на столе тарелки, открывать вино. Эгаре из его укрытия было хорошо видно, как Элайя украдкой смотрела на Макса, стоило тому отвернуться. При этом у нее было такое лукавое лицо, как будто она устроила ему грандиозный розыгрыш. А когда она не смотрела в его сторону, он в свою очередь робко улыбался ей, как ласковый плюшевый мишка.

– Боже тебя упаси влюбиться в женщину, которая умрет, Макс!.. – прошептал Жан. – Это невыносимая пытка!

В груди его что-то сжалось. И этот твердый комок устремился наверх, застрял у него в горле и наконец прорвался наружу.

Судорожные, приглушенные рыдания без слез.

Как она кричала! Как кричала эта косуля! О, Манон!

А потом пришли слезы.

Он только успел приникнуть к стволу бука и обхватить его руками.

Так он еще никогда не плакал. Он всхлипывал, задыхался от рыданий.

Он весь вспотел. В нем словно прорвалась какая-то дамба.

Он не помнил, сколько это продолжалось.

Несколько минут? Четверть часа? Дольше?

Он плакал и плакал, пока поток слез не иссяк. Он словно вскрыл нарыв и выпустил гной наружу. Осталась лишь зияющая пустота. И тепло. Незнакомое тепло, как от какого-то мотора, приведенного в действие слезами. Этот мотор поднял Жана на ноги и повел его через сад, все быстрее и быстрее, чуть ли не бегом заставив ворваться в кухню.

Они еще не начали ужинать, и на какую-то долю секунды это его странным образом обрадовало – что эти чужие люди ждали его и что он все же не совсем лишний в этой компании.

– И конечно же, пирожки, как картина, могут… – восторженно разглагольствовал Кунео.

Все удивленно посмотрели на Жана, прервав разговоры на полуслове.

– Ну наконец-то! – воскликнул Макс. – Где вы пропадали?

– Макс, Сальво, я должен вам кое-что сказать, – выпалил Жан.

28

Произнести эти слова. Произнести эти слова наяву, вслух и услышать их звучание. Услышать, как они повиснут здесь, в этой кухне Зельды и Хавьера, посреди салатниц и бокалов с вином. И осознать, что они означают.

– Она умерла.

Это означало, что он один.

Это означало, что смерть не делает исключений.

Он почувствовал, как чья-то маленькая рука сжала его ладонь.

Элайя.

Она силой усадила его на скамейку. У него дрожали колени.

Жан посмотрел в лицо Кунео, потом Максу.

– Мне некуда спешить, – сказал он. – Потому что Манон умерла двадцать один год назад.

– Dio mio![55] – вырвалось у Кунео.

Макс глубоко вздохнул, сунул руку в карман рубашки, достал сложенную вдвое вырезку из газеты и, положив ее на стол, придвинул к Жану:

– Я нашел это в книге Пруста, когда мы еще стояли в Бриаре.

Жан развернул листок.

Некролог.

Он тогда сунул его в какую-то книгу в «Литературной аптеке», а книгу, не глядя, поставил на какую-то полку и через какое-то время уже не смог вспомнить, где именно похоронил его среди тысяч книг.

Он провел рукой по бумаге, сложил ее и сунул в карман.

– Но вы промолчали. Вы знали, что я не сказал вам всей правды. Вернее, что я обманул вас. Но вы решили не подавать вида, что знаете, что я вас обманываю. И себя тоже. До тех пор, пока…

Пока я не созрею.

Жордан пожал плечами.

– Конечно, – ответил он тихо. – А как же иначе?

В прихожей тикали напольные часы.

– Спасибо… тебе, Макс, – прошептал Эгаре. – Спасибо тебе. Ты хороший друг.

Он встал, Макс тоже поднялся, и они обнялись через стол. Это было неудобно, но, обняв Макса, Жан почувствовал огромное облегчение.

Они вновь обрели друг друга.

Его опять начали душить слезы.

– Она умерла, Макс! О боже!.. – прошептал он и, задохнувшись, уткнулся Максу в шею.

Тот еще крепче прижал его к себе, потом поставил колено на стол и решительно раздвинул в стороны тарелки, бокалы и салатницы, чтобы как можно крепче обнять Жана.

Жан Эгаре опять заплакал.

Зельда тоже всхлипнула, но сумела подавить слезы.

Элайя, вытирая залитые слезами щеки, с необыкновенной нежностью смотрела на Макса. Ее отец, откинувшись на спинку стула, молча наблюдал неожиданную сцену, теребя одной рукой бородку и вертя сигарету между пальцами другой руки.

Кунео сидел, уставившись в тарелку.

– Ну ладно, хватит, – пробормотал через некоторое время Эгаре, совладав наконец с собой. – Всё. Все прошло. Правда. Мне надо чего-нибудь выпить.

Он шумно выдохнул. Ему, как ни странно, вдруг захотелось смеяться. А потом поцеловать Зельду, потанцевать с Элайей.

Тогда он запретил себе скорбь, потому что… потому что официально его не было в жизни Манон. Потому что у него не было никого, кто мог бы разделить с ним эту скорбь о ней. Потому что он был один, совсем один, со своей любовью.

До сегодняшнего дня.

Макс слез со стола; тарелки вновь расставили по местам, подняли с пола упавшие приборы.

– Ну что ж… У меня есть еще вино… – сказал Хавьер.

Все оживились, воцарилась атмосфера всеобщего веселья, как вдруг…

– Подождите… – произнес Кунео тихо.

– Что?

– Я сказал, подождите…

Кунео по-прежнему смотрел в свою тарелку. Что-то капало с его подбородка в соус.

– Capitano. Mio caro Massimo[56]. Дорогая Зельда, Хавьер, дружище, дорогая малышка Элайя…

– …и Лупо, – прошептала та.

– Я тоже должен вам кое в чем… признаться… – продолжал он, не поднимая головы. – Понимаете… Ecco[57]. Виветт – девушка, которую я люблю. И я искал ее двадцать один год по всем рекам Франции, в каждой марине, в каждой гавани…

Все закивали.

– И… что? – осторожно спросил Макс.

– И то… Она вышла замуж за бургомистра Латура. Двадцать лет назад. У нее уже выросли два сына и… огромная, необъятная, тройная задница.

– О!.. – вырвалось у Зельды.

– Она вспомнила меня. Но только после того, как перепутала с какими-то Марио, Джованни и Арно.

Хавьер подался вперед. Его глаза сверкали. Он с преувеличенным спокойствием затягивался сигаретой.

Зельда нервно улыбалась:

– Это что, шутка?

– Нет, Зельда. Но я все же продолжал искать Виветт, которую когда-то, давным-давно, встретил летней ночью на реке. Даже после того, как нашел ее. Именно потому, что нашел, я и должен был продолжить поиски. Это…

– …идиотизм! – зло вставил Хавьер.

– Папа! – испуганно воскликнула Элайя.

– Хавьер, друг, мне очень…

– Друг?.. Ты обманул меня и мою жену! Вот здесь, в этом доме. Ты пришел к нам семь лет назад и рассказал нам свою… сказочку. Мы дали тебе работу, мы тебе поверили, а ты!..

– Ну, дай же объяснить, почему я…

– Ты разжалобил нас своей маленькой романтической комедией. Меня тошнит от всей этой истории!

– Ну зачем же так кричать? – возмутился Жан. – Он явно сделал это не для того, чтобы огорчить вас. Неужели вы не видите, как ему тяжело говорить об этом?

– Кричать или не кричать – это мое дело! А вы можете защищать его сколько хотите – вы недалеко от него ушли, со своей покойницей, у вас тоже крыша давно поехала!

– Не забывайтесь, мсье! – рявкнул Макс.

– Мне лучше уйти.

– Нет, Кунео, пожалуйста! У Хавьера просто сдали нервы – мы ждем результатов анализов Лупо и…

– У меня не нервы сдали – меня самого сдали! Предали, понимаешь, Зельда?

– Мы уйдем все трое. Сейчас же, – сказал Эгаре.

– Скатертью дорога!.. – прошипел Хавьер.

Жан встал. Макс тоже.

– Сальво!..

Кунео только теперь поднял лицо. Залитое слезами. В глазах его застыло безграничное одиночество.

– Спасибо за гостеприимство, мадам Зельда, – сказал Эгаре.

Она ответила ему улыбкой отчаяния.

– Удачи вам с вашим Лупо, мадемуазель Элайя, – повернулся он к больной. – Искренне, от всего сердца сочувствую вам. А вам, мсье Хавьер, я желаю, чтобы ваша удивительная жена продолжала любить вас и чтобы в один прекрасный день вы поняли, что это – драгоценный дар.

Хавьер с трудом сдержался, чтобы не ударить Эгаре.

Элайя проводила мужчин через темный безмолвный сад. Она шла босиком рядом с Максом. Тот ласково держал ее за руку.

Когда они добрались до судна, Кунео произнес хриплым голосом:

– Спасибо… за гостеприимство. Я сейчас соберу свои пожитки и уйду, с твоего позволения, Джованни Пердито.

– Не вижу повода переходить на официальный тон и тем более нестись куда-то на ночь глядя, Сальво, – небрежно ответил Эгаре.

Он полез по штормтрапу на борт. Кунео нерешительно последовал за ним.

Когда они спустили флаг на баке, Эгаре вдруг тихо рассмеялся:

– Необъятная тройная задница! Что же это, интересно, за задница такая?

Кунео неуверенно ответил:

– Ну… представь себе тройной подбородок… на заднице.

– Нет, уж лучше я не буду представлять себе эту душераздирающую картину… – сказал Эгаре и, не выдержав, громко расхохотался.

– Ты не понимаешь всей серьезности проблемы, – возмутился Кунео. – Представь себе – любовь всей твоей жизни оказывается миражом. С лошадиным задом, с лошадиной челюстью и с мозгом, явно пораженным кенофобией.

– Это страх пустого пространства? Жуть.

Они робко улыбнулись друг другу.

– Любить или не любить – это должно быть как кофе или чай: нужно, чтобы можно было самому выбирать. Иначе как нам освободиться от всех наших умерших и потерянных женщин? – тихо, с отчаянием в голосе, произнес Кунео.

– А может, нам и не надо освобождаться?

– Ты думаешь? А что же тогда? Ну, хорошо, не освободиться, а… что? Чего они хотят от нас, те, кого мы потеряли?

Это был вопрос, ответ на который Эгаре искал все эти долгие годы.

До сегодняшнего дня. Сегодня он наконец нашел его.

– Мы должны носить их в себе. Вот и все. Мы носим в себе всех наших умерших и дорогих нам людей. Только они и придают нам целостность. Как только мы начинаем забывать их или вытеснять из сознания, мы… и сами перестаем существовать. – Жан посмотрел на Алье, мерцающую в лунном свете. – Всех наших любимых. Всех умерших. Всех, кого знали или встречали. Они – реки, питающие море нашей души. Если мы откажемся их помнить, это море иссякнет.

Он вдруг ощутил острое желание хватать жизнь обеими руками, пока время не помчалось еще быстрее. Он не хотел больше мучиться жаждой, он хотел быть свободным и безбрежным, как море, полноводным и глубоким. Его обожгло тоской по друзьям. Ему захотелось любить. Вновь ощутить в себе Манон, почувствовать, как она колышется в нем бессонным прибоем, как она сливается с ним. Манон изменила его навсегда – к чему отрицать это? Благодаря ей он стал тем мужчиной, которому Катрин позволила приблизиться к себе.

Жан Эгаре вдруг отчетливо осознал, что Катрин никогда не займет место Манон.

Она заняла свое собственное место.

Не более и не менее почетное – просто другое.

Ему вдруг так захотелось показать Катрин все свое море!

Они молча смотрели, как Макс и Элайя поцеловались.

Жан знал, что они больше не будут говорить о своих обманах и иллюзиях. Все самое главное уже было сказано.

29

Прошла неделя.

Они постепенно, исподволь, на ощупь, осторожно ознакомили друг друга с главными вехами своей жизни. Сальваторе, «наглая рожа», – плод мимолетной преступной связи его матери, уборщицы, с женатым учителем. Жан – дитя строптивой любви между ремесленником, типичным представителем прекариата, и аристократкой с университетским образованием. Макс – последняя попытка протухшего брачного союза между бывшей конформисткой и разъеденным несбывшимися мечтами и горькими разочарованиями мелким лавочником.

Они продавали книги, устраивали чтения для детей, оплатили романами услуги настройщика пианино. Они пели и смеялись. Жан позвонил родителям. Потом набрал номер консьержки дома № 27. Но никто не ответил, хотя он насчитал двадцать шесть гудков.

Отца он спросил, что тот чувствовал, когда вдруг неожиданно превратился из любовника в отца.

Жоакен Эгаре непривычно долго молчал. Потом Жан услышал сопение и шмыгание носом.

– Ах, Жанно… Стать отцом – это… все равно что подвести черту под своим собственным детством, раз и навсегда перевернуть эту страницу. Ты как будто только в этот момент понимаешь, что значит быть мужчиной. На тебя вдруг нападает страх, что теперь все твои слабости вылезут наружу, потому что отцовство потребует от тебя больше, чем ты можешь… Я постоянно испытывал потребность заслужить твою любовь. Потому что… я так любил тебя!.. Так любил…

После этого они оба засопели и зашмыгали носом.

– Послушай, Жанно, а чего это ты вдруг спросил об этом? Не хочешь ли ты сказать, что ты…

– Нет.

К сожалению. Маленький Макс и маленькая воительница, мадемуазель Упрямство. Это было бы здорово! Если бы да кабы…

Слезы, выплаканные на берегу Алье, словно расчистили в нем место. И в это освободившееся пространство он мог теперь поместить запахи. Прикосновения. Любовь своего отца. И Катрин.

Ко всему этому он мог присовокупить и симпатию к Максу и Кунео, и красоту этой земли. Под обломками печали он обнаружил в себе место, где могут жить бок о бок умиление и радость, нежность и осознание того, что для многих ты – человек, достойный любви.

Тем временем, пройдя по Центральному каналу, они достигли Соны, где попали в сильную бурю.