Лавандовая комната Георге Нина

35

День встретил их тридцатичетырехградусной жарой и сюрпризом к позднему завтраку от Сами, которая уже успела сходить вместе с Кунео за покупками и приобрела им всем по мобильному телефону.

Эгаре с сомнением смотрел на свой, который она положила перед ним между круассаном и чашкой кофе. Чтобы разобрать цифры и буквы, ему нужны были очки.

– Эти игрушки появились лет двадцать назад, – подзуживал его Макс. – Можешь смело пользоваться, надежная вещь.

– Я уже ввела для тебя в память наши номера, – сказала Сами. – И хочу, чтобы ты нам звонил. По любому поводу – в хорошем или плохом настроении, если забудешь, как готовить яйца «пашот», или если тебе станет скучно и захочется прыгнуть в окно, чтобы испытать что-нибудь новенькое…

Жана тронула серьезность Сами.

– Спасибо, – сказал он смущенно.

Он растерялся перед лицом этой открытой, бесстрашной любви. Может, это и есть то, что люди так ценят в дружбе?

Они обнялись, и маленькая Сами почти совершенно исчезла в его объятиях.

– Я… в общем… я хочу вам кое-что предложить… – произнес он через минуту и смущенно протянул Кунео ключи от судна. – Драгоценнейшая бездарнейшая лгунья из всех знакомых мне лгуний… Талантливейший повар за пределами Италии… Отсюда я намерен продолжить свое путешествие по суше. Поэтому передаю вам все свои права на «Лулу». Надеюсь, у вас всегда найдется местечко для кошек и писателей, которые ищут свою историю. Хотите? Нет, я не настаиваю, но, если вам это по душе, я был бы рад оставить на вас судно. Так сказать, заимообразно – навсегда…

– Нет! Это же твоя работа, твой офис, твоя душеведческая контора, твое прибежище, твой дом! – заорала Сами. – «Книжный ковчег» – это же ты сам, понимаешь ты это, дурак, или нет?.. Такие вещи не отдают вот так вот просто чужим людям, даже если они только об этом и мечтали!

Они ошеломленно уставились на Саманту.

– Извините! – пробурчала она. – Я… э-э-э… но я именно это и хотела сказать. Так не пойдет. Тоже мне обмен! Мобильник на судно! Это уже полный бред! – Сами смущенно хихикнула.

– Да… Эта неспособность врать, похоже, и в самом деле на всю жизнь, – заметил Макс. – Кстати, пока меня еще никто не спросил, что я по этому поводу думаю, – мне судно тоже ни к чему. Но если ты меня подвезешь на своей машине – буду очень рад.

Кунео прослезился.

– Ах, ах!.. – бормотал он, не в силах произнести что-нибудь более членораздельное. – Ах, capitano!.. Все это… Я… cazzo![66] И вообще!..

Они долго спорили, взвешивая все за и против. Чем нерешительней возражали Кунео и Сами, тем энергичнее Жан наседал на них.

Макс от участия в дискуссии воздерживался. Только в какой-то момент спросил:

– Это, кажется, называется харакири? Или я ошибаюсь?

Эгаре игнорировал его иронию. Он чувствовал, что так надо, и не оставлял в покое Сами и Кунео до самого обеда, пока те наконец не сдались.

Явно очень взволнованный, итальянец торжественно произнес:

– Хорошо, capitano. Мы присмотрим за твоим судном. Пока ты не захочешь взять его обратно. Не важно когда – послезавтра, через год или через тридцать лет. И твой «ковчег» всегда будет открыт для кошек и писателей.

Они скрепили пакт сердечными объятиями вчетвером.

Сами последней отпустила Жана и с любовью посмотрела на него.

– Мой любимый читатель, – улыбнулась она. – Лучшего я и представить себе не могла.

Наконец Макс и Жан собрали свои пожитки, уложили их в рюкзак Макса и в несколько больших полиэтиленовых пакетов и сошли на берег. Эгаре, кроме одежды, взял с собой только что начатый труд, «Большую энциклопедию малых чувств».

Когда Кунео запустил дизель и умело, как заправский капитан, начал «отбивать» корму от берега, Эгаре ровным счетом ничего не почувствовал.

Рядом с ним был Макс; он по-прежнему видел и слышал его, но, казалось, и Макс тоже, как «книжный ковчег», быстро от него удалялся. Макс махал обеими руками и кричал «чао» и «счастливо». У Эгаре же, напротив, было такое чувство, словно у него отнялись руки.

Он смотрел вслед «Лулу», пока она не скрылась за излучиной реки.

Он все смотрел и смотрел туда, где только что темнела ее корма, и ждал, когда пройдет состояние глухоты и немоты и он снова обретет способность хоть что-нибудь чувствовать.

Когда он наконец смог заставить себя обернуться, Макс спокойно сидел на скамейке и ждал его.

– Пошли, – произнес он сухим, ломким голосом.

Они в первый раз почти за полтора месяца сняли деньги в авиньонских филиалах своих банков. После продолжительных мытарств – десятков телефонных звонков, тщательного изучения присланных по факсу копий их подписей и еще более тщательной проверки их паспортных данных. Потом взяли в привокзальном пункте проката маленькую машину молочно-белого цвета и отправились в Люберон.

Юго-восточней Авиньона они выехали на дорогу, идущую параллельно автомагистрали D900. До Боньё оставалось всего сорок четыре километра.

Макс, как зачарованный, смотрел в открытое окно. Простиравшиеся справа и слева поля подсолнечника, виноградники и лавандовые плантации раскрашивали землю в яркие цвета, а над этим желто-зелено-фиолетовым ковром сияло влажно-голубое небо, выложенное сахарной ватой белоснежных облаков.

Вдали, на самом горизонте, виднелись Большой и Малый Люберон – огромное длинное плато, похожее на стол с табуретом.

Солнце яростно палило землю, жгло все живое и неживое, заливало поля и населенные пункты прозрачной раскаленной лавой.

– Нам нужны соломенные шляпы, – простонал Макс, блаженно щурясь. – И льняные штаны.

– Нам нужен дезодорант и крем от загара, – сухо возразил Эгаре.

Максу новые впечатления и ощущения были явно по душе. Он легко вошел в эту новую среду обитания, словно правильно подобранный элемент в картонный пазл.

В отличие от Жана. Тому все казалось странно чужим и далеким. Он все еще чувствовал себя оглушенным.

Зеленые холмы, увенчанные, словно коронами, деревушками. Светлый песчаник, светлые черепичные крыши, не поддающиеся зною. Пернатые хищники, в гордом полете величественно обозревающие окрестности. Узкие пустынные дороги.

Эти горы, холмы и цветные поля видела Манон. Она вдыхала этот мягкий воздух, знала эти вековые деревья, в густых кронах которых сидели десятки цикад и оглушительно терли лапками о брюшко. В их звоне Жану слышался один и тот же назойливый вопрос: «Что? Что? Что?»

Что ты здесь делаешь? Что ты здесь ищешь? Что ты здесь чувствуешь?

Ничего.

Жану эта земля не говорила ровным счетом ничего.

Они уже проехали Менерб с его скалами цвета карри и, двигаясь вдоль виноградников и ферм, приближались к долине Калавон и Боньё.

– Боньё громоздится уступами между Большим и Малым Любероном, как огромный пятиэтажный дом, похожий на слоеный торт, – рассказывала Жану Манон. – На самом верху – старинная церковь, и столетние кедры, и самое красивое кладбище в Любероне. Внизу – виноградники, фруктовые сады и пансионы для отдыхающих. А три «этажа» посредине – это жилые дома и рестораны. И все «этажи» связаны крутыми улочками-лестницами, поэтому у всех девушек в Боньё красивые крепкие икры.

Она показала Жану свои икры, и он поцеловал их.

– Красивые места, – сказал Макс.

Они тряслись по ухабистым полевым дорогам, обогнули поле подсолнечника, пересекли виноградник и… поняли, что заблудились. Жан остановил машину и заглушил мотор.

– Это должно быть где-то здесь, – пробормотал Макс, впившись глазами в карту.

Цикады звенели. Теперь этот звон напоминал Жану смех: «Хе-хе-хе-хе-хе». Больше ничто не нарушало глубокой тишины сельской местности.

Потом послышалось тарахтение трактора. Он выехал из виноградника на приличной скорости. Такого трактора они еще никогда не видели: необыкновенно узкий, с тонкими, но очень высокими колесами, чтобы носиться по виноградникам.

В кабине сидел молодой человек в бейсболке, темных очках, обрезанных джинсах и выгоревшей белой футболке. Проезжая мимо, он едва заметно кивнул им. Когда Макс отчаянно замахал ему вслед рукой, он остановился. Макс подбежал к трактору.

– Извините, мсье! – крикнул он сквозь тарахтение мотора. – Как нам найти «Ле Пти Сен-Жан», дом Брижит Бонне?

Молодой человек заглушил мотор, снял бейсболку и очки и вытер рукой пот со лба. На его плечи хлынула волна шоколадно-каштановых волос.

– О, pardonnez-moi![67] Извините, мадемуазель, я думал, что вы… э-э-э… мужчина, – в крайнем смущении пролепетал Макс.

– Конечно, женщину можно представить себе только в вечернем платье, но уж никак не на тракторе, – холодно ответила она и снова засунула волосы под бейсболку.

– Нет, почему же? Ее еще можно представить себе беременной или босиком у плиты, – возразил Макс.

Она удивленно взглянула на него и звонко расхохоталась.

Когда Жан, оставшийся сидеть в машине, оглянулся на них, она уже надела свои огромные солнцезащитные очки и объясняла Максу дорогу. Усадьба Бонне находилась с другой стороны виноградника, им надо было просто все время держаться правее.

– Merci[68], мадемуазель!

Его последние слова потонули в реве мотора. Эгаре успел еще увидеть веселую улыбку на губах женщины. Потом она резко дала газу и промчалась мимо них, подняв облако пыли.

– Красивые места, – сказал Макс, садясь в машину.

Жану показалось, что тот весь светится.

– Что, было что-нибудь? – спросил он.

– С ней? – Макс рассмеялся чуть громче и чуть выше, чем обычно. – Да как тебе сказать?.. Не знаю… Во всяком случае, выглядит она сногсшибательно. Грязная, потная, но до того хороша, что просто слов нет! А больше ничего. Классный трактор. А что?

Макс удивленно посмотрел на Жана. Тот подумал, что он похож на счастливого плюшевого зайца.

– Да нет, ничего.

Через несколько минут они нашли «Ле Пти Сен-Жан», крестьянскую усадьбу начала XVIII века, как с картинки художественного альбома. Темно-серые камни, высокие узкие окна, живописный сад, запущенный, но буйно цветущий.

Макс забронировал здесь один из последних свободных номеров, когда в интернет-кафе сначала обнаружил сайт Люберона, а потом и мадам Бонне. В перестроенной голубятне. С завтраком.

Брижит Бонне, маленькая, коротковолосая женщина лет пятидесяти, дочерна загорелая, с сияющими синими глазами, встретила их сердечной улыбкой и вместо хлеба-соли вручила им корзинку со свежими, прямо с дерева, абрикосами, покрытыми нежным пушком. Она была в мужской нижней рубашке, светло-зеленых бермудах и фетровой шляпе.

Бывшая голубятня оказалась каморкой четыре на четыре с маленьким чаном в качестве ванны, крохотным, размером со шкаф, туалетом, несколькими крючками для одежды на стене и одной довольно узкой кроватью.

– А где же вторая кровать? – поинтересовался Жан.

– О мсье, здесь только одна кровать. А вы… разве не пара?..

– Я буду спать снаружи, – быстро произнес Макс.

Голубятня была маленькой и удивительно красивой. В большом, чуть ли не во всю стену, окне открывался роскошный вид на плато Валансоль. Строение окружали огромный фруктовый и лавандовый сад, усыпанная галькой терраса и широкая стена из природного камня, казавшаяся остатками древнего замка.

Рядом с голубятней весело лопотал маленький фонтан. В нем можно было охлаждать вино, сидя рядом на стене, беспечно болтая ногами и любуясь долиной с ее фруктовыми садами, полями и виноградниками, и взгляд улетал так далеко, что появлялось ощущение нереальности мира. Тот, кто устроил здесь этот фонтан и сложил эту стену, явно обладал ярко выраженным чувством перспективы.

Макс запрыгнул на стену и, прикрыв глаза рукой, как козырьком, посмотрел на равнину. Если прислушаться, можно было различить далекий шум трактора, а если присмотреться – то и увидеть сам трактор, ползавший в облачке пыли слева направо и назад.

Вокруг террасы тоже пестрели лавандовые кусты, розы и фруктовые деревья. Под огромным тентом стояли два кресла с удобными подушками и столик с мозаичной столешницей.

Туда мадам Бонне и принесла новым гостям две пузатые бутылочки холодной оранжины и в качестве «приветственного коктейля» бутылку охлажденного светло-золотистого вина.

– Это наше местное вино «Люк Бассе», – болтала Бонне. – Виноградники были посажены в семнадцатом веке. Сама усадьба тут недалеко, по ту сторону дороги D36, минут пятнадцать пешком. «Манон-семнадцать» в этом году даже получило золотую медаль.

– Что?.. Манон?.. – с изумлением произнес Эгаре.

Макс не растерялся и, чтобы отвлечь смущенную хозяйку, стал горячо благодарить ее за гостеприимство.

Потом, когда Брижит Бонне удалилась, обрывая по пути засохшие листья на своих роскошных цветочных грядках, принялся изучать этикетку на бутылке. Над надписью «Манон» был помещен тонкий рисунок, выполненный тушью: женское лицо в обрамлении вьющихся волос, полуулыбка, выразительный взгляд больших глаз, устремленных на зрителя.

– Это твоя Манон?

Жан сначала кивнул. Потом отрицательно покачал головой.

Нет, конечно, это была не она. И уж тем более не его Манон.

Его Манон умерла и была жива и красива лишь в его снах и воспоминаниях.

И вот она вдруг – без предупреждения – воззрилась на него с винной этикетки.

Он взял бутылку в руки. Нежно провел пальцем по лицу Манон. По ее волосам. По ее щеке. По подбородку. По губам. По шее. Все это он когда-то целовал…

Только теперь пришла дрожь.

Начавшись в коленях, она росла, ширилась, обожгла легким ознобом живот и грудь, охватила руки и, наконец, поднялась к лицу; у него затряслись губы и веки.

Сейчас подскочит давление.

– Она любила характерный звук, который издают абрикосы, когда их срываешь прямо с дерева, – едва слышно произнес он бесцветным голосом. – Нужно взять плод тремя пальцами и легонько повернуть его, и он отрывается с тихим щелчком – кнак… Ее кошку звали Мяу. Мяу спала зимой у нее на голове, как шляпа. Она говорила, что унаследовала от отца пальцы ног – «с талией». Манон очень любила своего отца. А еще она любила блины с сыром банон и лавандовым медом… Она во сне иногда смеялась, Макс… Она была замужем за Люком, а я был всего лишь любовник… Люк Бассе, винодел…

Жан поднял голову и дрожащей рукой поставил бутылку на стол.

Он с удовольствием разбил бы ее об стенку, если бы не иррациональное опасение, что осколки поранят лицо Манон.

Жан почувствовал, что больше не в силах выносить эту пытку. Не в силах выносить себя самого! Он находился в одном из самых прекрасных мест на земле. С другом, который стал ему сыном и наперсником. Он сжег все мосты и отправился на юг сквозь боль и слезы.

Чтобы в конце концов убедиться, что все еще не готов.

Мысленно он все еще стоял в коридоре своей квартиры, перед книжной стеной, которой сам себя замуровал.

Неужели он и вправду думал, что достаточно приехать сюда – и ситуация чудесным образом разрешится сама собой? Что можно оставить свою боль на реках и каналах, получить за невыплаканные слезы отпущение грехов от умершей женщины? Что проделанного им пути достаточно, чтобы заслужить освобождение?

Да, он и вправду так думал.

Но все оказалось не так просто.

Так просто никогда и ничего не бывает.

Он сердито повернул бутылку так, чтобы не видеть этикетки. Манон не должна на него так смотреть. Нет. Так он не может с ней встретиться. Таким живым истуканом с ослепшим, бесприютным сердцем, которое бродит в потемках, замирая от страха, что вновь кого-нибудь полюбит и потеряет.

Макс взял его за руку, и он крепко сжал его ладонь. Очень крепко.

36

Шелковый воздух юга реял сквозь салон машины. Жан открыл все окна старенького «Рено-5». Его подарил ему Жерар Бонне, муж Брижит. Машину, взятую напрокат, они сдали в Апте.

Правая дверца этой «лохматки» была синей, левая красной, все остальное – ржаво-бежевым. Он поехал через Боньё в Лурмарен, потом через Пертюи в Экс. А оттуда кратчайшим путем – на юг, к морю.

Внизу, впереди, гордо раскинулся на берегах своей бухты Марсель, нежась в предсумрачном сиянии и томно дыша. Большой портовый город, в котором слились в жарких объятиях – что не мешало им бороться друг с другом – Африка, Европа и Азия.

За Витрольскими горами Жан поехал вниз по А7.

Справа – белые дома города. Слева – синева неба и моря. Потрясающий вид.

Море…

Как оно сверкает!

– Здравствуй, море… – прошептал Жан Эгаре.

Оно притягивало его, как гигантский магнит. Оно словно выстрелило оттуда, снизу, из гарпунной пушки и, вонзив ему в сердце гарпун, тащило его к себе, наматывая трос на мощную лебедку.

Вода. Небо. Белизна легких облачков на голубом – вверху, белизна бурунов у форштевней на голубом – внизу.

Да! Туда, в эту двуединую синеву! Вдоль отвесного берега. И дальше, дальше, дальше! Пока не придет избавление от этой дрожи, все еще мучившей его изнутри. Что это было? Расставание с «Лулу»? Расставание с надеждой на то, что все уже позади?

Жан Эгаре хотел ехать до тех пор, пока не почувствует себя в безопасности. Он хотел найти такое место, где бы он мог уединиться, как раненый зверь.

Исцелиться. Я должен исцелиться.

Уезжая из Парижа, он этого не знал.

Чтобы отогнать от себя мысли о том, чего он еще не знал, Эгаре включил радиоприемник.

– «…и если вы захотите рассказать радиослушателям департамента Вар о каком-то событии в вашей жизни, которое определило вашу судьбу, которое сделало вас тем, кем вы и остаетесь по сей день, – звоните нам по телефону…»

Дикторша приветливым, шоколадным голосом продиктовала номер и включила музыку. Медленную вещь. Напоминающую тихий прибой. Легкие, меланхолические вздохи электрогитары, сопровождаемые полушепотом ударных.

«Альбатрос» группы «Флитвуд Мэк».

Песня, навевавшая мысли о полете чайки в закатном небе, о далеких пустынных берегах, о кострах, горящих в сгущающихся сумерках.

Когда он, выехав на марсельскую автомагистраль, спросил себя, какое событие в его жизни определило его судьбу, по радио какая-то «Марго из города Обань» начала рассказ о своем «перерождении»:

– Это были мои первые роды, я рожала дочь Флёр. Схватки продолжались тридцать шесть часов. Но кто бы мог подумать, что боль способна принести такое счастье!.. Такой покой! Я вдруг почувствовала такую свободу! Все вдруг вновь обрело смысл, и я уже не боялась смерти. Я подарила жизнь, и боль стала дорогой к счастью…

На какое-то мгновение Жан понял эту Марго из Обаня. Но он все же был мужчиной. Для него навсегда останется загадкой, как это возможно – девять месяцев быть в своем собственном теле вдвоем. Ему никогда не понять, как может часть твоего «я» перейти в ребенка и навсегда покинуть тебя.

Он въехал в длинный Марсельский туннель, проложенный под соборами. Но сигнал радиоприемника, как ни странно, сохранился.

Следующим в редакцию позвонил некий Жиль из Марселя. У него было грубоватое, отрывистое произношение, характерное для простых работяг.

– Я стал сам собой, когда умер мой сын, – произнес он, запинаясь. – Потому что боль показала мне, что важно в жизни. Поначалу она постоянно нас сопровождает. Она будит тебя утром, она целый день не отступает ни на шаг, куда бы ты ни пошел, она стоит у тебя за спиной вечером и не оставляет тебя в покое даже во сне. Она душит и трясет тебя. Но она же и греет тебя. Иногда она уходит на какое-то время. Но потом обязательно возвращается. Рано или поздно… В конце концов… я вдруг понял, что в жизни важно. Мне выдала этот секрет боль. Любовь – вот что важно. Хлеб насущный… А еще важно – не сгибаться и не говорить «да», когда нужно сказать «нет».

Снова пошла музыка.

Марсель остался позади.

Неужели я думал, что я единственный, кто ощутил боль утраты? Кого выбило из колеи? Ах, Манон! Мне не хватает кого-нибудь, с кем я мог бы поговорить о тебе.

Он вдруг вспомнил тот, в сущности, ничтожный повод, заставивший его резко обрубить концы. «Культовая подпорка для книг» в виде «Ступеней» Германа Гессе. Это глубоко интимное стихотворение, превращенное в объект маркетинга.

Он смутно почувствовал, что тоже не мог пропустить ни одной ступени.

Но на какую из них он ступил? Где он в данный момент находится? Все еще внизу? Или уже наверху? А может, он упал, ступив мимо ступеньки?

Он выключил радио. Вскоре показался указатель «Кассис», и он, все еще погруженный в мысли, перестроился вправо, чтобы съехать с автомагистрали.

Он въехал в Кассис и с ревущим мотором запетлял по крутым извилистым улочкам. Толпы отдыхающих и туристов, пластиковые надувные звери для купания, бриллиантовые серьги к вечернему платью. У одного из фешенебельных пляжных ресторанов стоял рекламный щит, приглашающий поближе познакомиться с кухней Бали.

Здесь мне делать нечего.

Эгаре вспомнил Эрика Лансона, терапевта из правительственного квартала в Париже, который так любил фэнтези и пытался осчастливить его литературным психоанализом. Вот с кем он мог бы поговорить! Об этой боли, об этом страхе! Лансон прислал ему однажды открытку с Бали. Там у них смерть – апогей жизни. Ее празднуют танцами, концертами колокольной музыки и угощением, приготовленным из даров моря. Макс наверняка отпустил бы по этому поводу какую-нибудь цинично-веселую шутку.

На прощание Макс сказал Жану две вещи: во-первых, что мертвых следует сжигать и, предав их прах земле, начинать рассказывать их историю.

– Тому, кто молчит об умерших, они не дают покоя, – прибавил он.

Во-вторых, что ему безумно нравятся эти места и поэтому он остается в голубятне и будет писать.

Эгаре догадывался, что определенное влияние на его решение оказал тот красный трактор, который повстречался им на винограднике.

Но что это значит – «следует начинать рассказывать историю умерших»?

Эгаре прокашлялся и громко произнес в сиротливую пустоту салона:

– Она говорила, как говорила бы сама природа. Манон свободно выражала свои чувства всегда. Она любила танго. Она «хлестала» жизнь, как шампанское, и относилась к ней так же, как к шампанскому: она всегда знала, что жизнь – это что-то особенное.

Он почувствовал медленно разливающуюся в душе горечь.

За последние две недели он плакал больше, чем за всю жизнь. Но все эти слезы, все до единой, были о Манон, и поэтому он больше не стыдился их.

Эгаре быстро проехал через Кассис и, оставив справа мыс Канай с его эффектными красными скалами, поехал по холмам и пиниевым лесам, по старой извилистой прибрежной дороге, связывающей Марсель с Каннами. Деревни плавно переходили одна в другую, шеренги домов тянулись друг к другу через границы населенных пунктов, мелькали мимо пальмы и пинии, цветы и скалы. Ла-Сьота. Ле-Лиуке. Ле-Лек.

Заметив автостоянку перед пляжем, Жан спонтанно покинул неторопливо текущий поток машин. Он проголодался.

Маленький городишко, состоящий из старинных обветренных вилл и новых, трезво-функциональных зданий отелей, кишел отдыхающими. Они гуляли по набережной и по самому берегу, обедали в ресторанах и бистро, широко распахнувших свои окна к морю.

У берега, прямо в воде, несколько дочерна загорелых мальчишек играли во фрисби. А дальше, за линией желтых буев, напротив маяка, плясали на воде учебные одноместные парусные яхты.

Жан устроился у стойки пляжного бистро «Экватор», в двух метрах от песка и в десяти от моря. Большие голубые солнечные тенты колыхались на ветру над блестящими столиками, жмущимися друг к другу, как всегда в разгар сезона, когда на пляжах яблоку негде упасть. Жану досталось довольно удобное место, некое подобие отдельной ложи.

С аппетитом уплетая горячие, дымящиеся мидии в сливочном соусе, поданные в высоком черном горшочке, и запивая их водой и терпким белым вином «Бандоль», он не сводил глаз с моря.

Оно было голубым в предвечернем солнечном свете. Потом закат окрасил его густой бирюзой. Песок из светло-белокурого льна превратился в темный, а потом в черепично-красный. Женщины, проходившие мимо, становились все возбужденней, юбки их все короче, смех все предвкушающе-радостней.

На пристани устроили дискотеку под открытым небом, и туда спешили группки молодежи в тонких платьицах или коротких джинсах и футболках, оттенявших их загорелые блестящие плечи.

Эгаре смотрел вслед этим девушкам и юношам. В их манере ходить – быстро, слегка подавшись вперед – он узнавал неутолимую жажду юности испытать что-нибудь новое. Скорее туда, где ждут приключения. Эротические приключения! Смех, свобода, танцы до утра, босиком на холодном морском песке, с разгорающимся огнем где-то внизу живота. И поцелуи, которые остаются в памяти навсегда.

Сен-Сир и Ле-Лек с заходом солнца слились в одной сплошной вечеринке.

Ночная жизнь юга. Компенсация за дневной зной, от которого кровь в жилах превращается в тяжелую густую ртуть.

Усыпанный домами и утопающий в пиниях отвесный берег слева от Жана горел рыже-золотистым маревом, вдали оранжево-голубой тесьмой врезался в небо горизонт. Море тяжело дышало сладковато-солоноватой свежестью.

Когда Жан доел мидии и принялся выскребать из горшочка остатки пряного сливочного соуса с привкусом морской воды, море, небо и земля на несколько мгновений погрузились в одну и ту же сизо-серую синеву, окрасившую воздух, вино в бокале Эгаре, белые стены и набережную в холодные тона, а людей превратившую в говорящие каменные скульптуры.