Лавандовая комната Георге Нина
Он был прав. Ни женщины, ни мужчины, ни танцующие, ни сидящие или стоящие не тратили энергию на разговоры. При этом все говорилось без слов: «Веди меня уверенней! Не так быстро! Дай мне пространство! Давай поиграем! А ну, иди сюда!» Женщины корректировали действия мужчин – то чиркнув пяткой по икре партнера («Сосредоточься!»), то выписав стилизованную «восьмерку» («Я – королева!»).
В других местах мужчины иногда, во время четырех следующих один за другим танцев, прибегали к магической силе слов, чтобы пробудить в своей партнерше страсть. Они шептали ей по-испански в ухо, в шею, в волосы – туда, где горячее дыхание возбуждает кожу: «Я просто сатанею от твоего танго!.. Ты сводишь меня с ума!.. Твое сердце будет петь от счастья под аккомпанемент моего сердца!..»
Но здесь таких «шептунов» не было. Здесь все говорилось глазами.
– Мужчины изучают женщин незаметно, – шепотом объяснял Эгаре Максу правила «кабесео».
– Откуда вы все это знаете? Тоже из какой-нибудь книги?
– Нет, не из книги. Слушайте и не перебивайте! Вы медленно – но только очень медленно! – обводите взглядом присутствующих дам… И выбираете, с кем бы вы хотели танцевать следующую «танду», цикл из четырех танцев. Или пытаетесь понять, кто из них хочет танцевать с вами. Вы спрашиваете долгим прямым взглядом. Если на него отвечают – кивком или полуулыбкой, значит приглашение принимается. Если дама отводит взгляд в сторону, это означает: «Нет, спасибо».
– Классно! – шепотом ответил Макс. – Это «нет, спасибо» – такое тихое, что не надо бояться опозориться.
– Вот именно. Далее вы встаете, подходите к даме и галантно приглашаете ее. Заодно, по пути, можете удостовериться, что положительный ответ дали именно вам, а не господину, стоящему у вас за спиной или где-то сбоку от вас.
– А после танца? Я приглашаю ее в бар?
– Нет. Вы провожаете ее на место, благодарите и возвращаетесь на мужскую половину. Танго ни к чему не обязывает. Вы просто несколько минут делите с партнером свою тоску, свою надежду и свое желание. Многие говорят: «Это как секс, только лучше. И чаще». Но после танца – точка. Танцевать с одной партнершей большей одной «танды» – дурной тон. Считается верхом неприличия.
Они украдкой, исподлобья наблюдали за парами. Через какое-то время Эгаре указал подбородком на одну женщину, на вид лет пятидесяти, которой, однако, могло быть и под семьдесят. Черные волосы с проседью, туго завязанные узлом на затылке, как у танцовщицы фламенко. Очень хорошее танцевальное платье. Три обручальных кольца на одном пальце. Она держалась как балерина – стройная и гибкая, но при этом крепкая, как молодая ветка ежевичного куста. Блестящая танцовщица, точная и уверенная в движениях и при этом настолько мягкая, что, порхая вокруг неподвижности или робости своих партнеров и маскируя их неумение своей грацией, она создавала впечатление легкости и непринужденности их дуэта.
– Вот ваша партнерша, Жордан.
– Эта?.. Нет, она слишком хорошо танцует. Я боюсь!
– Вот и запомните это чувство. В один прекрасный день вы захотите об этом написать, и вам очень пригодится воспоминание о том, как вы «танцевали страх».
Пока Макс, движимый храбростью отчаяния, пытался привлечь к себе взгляд «ежевичной королевы», Жан неторопливо направился к стойке бара и попросил налить себе глоток пастиса со льдом. Он был… взволнован. Да, по-настоящему взволнован.
Как будто ему предстояло через минуту выйти на сцену.
Как его колотило перед каждой встречей с Манон! Его трясущиеся пальцы превращали бритье в кровавую резню. Он никогда не знал, что ему надеть, хотел казаться сильным, стройным, элегантным и в то же время небрежно-невозмутимым. Он тогда начал бегать и заниматься атлетикой – чтобы понравиться Манон.
Он сделал глоток пастиса.
– Grazie[43], – сказал он интуитивно.
– Prego, Signor Capitano[44], – ответил маленький круглый усач за стойкой на певучем неаполитанском наречии.
– Вы мне льстите. Я не настоящий капитан…
– О, еще какой настоящий! Кунео знает, что говорит.
Из динамиков понеслась бойкая популярная музыка. Cortina – сигнал к смене партнеров. Через полминуты оркестр начнет следующую «танду».
Эгаре видел, как «ежевичная королева», сжалившись над бледным, но храбро вскинувшим голову Максом, милостиво позволила ему вывести ее на середину зала. Всего через несколько шагов она мгновенно превратилась в императрицу; с Максом, который еще секунду назад беспомощно висел на ее руке, тоже произошла внезапная метаморфоза: сняв наушники, он отшвырнул их в сторону. Он словно вдруг вырос на несколько сантиметров, плечи его стали шире, грудь выгнулась, как у тореадора.
Она метнула в Эгаре короткий взгляд своих ясных голубых глаз. Взгляд был молодым, глаза старыми, а тело пело по ту сторону всех временных границ сладкую, щемящую песнь танго. Эгаре была знакома «saudade»[45] – мягкая, согревающая тоска обо всем и ни о чем.
Saudade.
Тоска о детстве, когда дни перетекали один в другой и бренность всего сущего не имели никакого значения. Утраченное навсегда сознание того, что ты любим, испытанное однажды сознание того, что ты принадлежишь другому человеку, – все, что невозможно облечь в слова.
Нужно внести ее в энциклопедию чувств.
П. Д. Олсон подошел к стойке. Как только его ноги переставали танцевать, он вновь становился похож на старика.
– То, чего не можешь объяснить, нужно танцевать, – пробормотал Эгаре.
– А то, чего не можешь выразить устно, нужно записывать, – откликнулся старый романист.
Оркестр заиграл «Por una cabeza», ежевичная танцовщица, припав к груди Макса, шепотом произнесла какие-то заклинания и незаметно подкорректировала рукой, ногой и бедрами его позицию. Через минуту все выглядело так, будто это он вел ее, а не она его.
Жордан танцевал сначала с широко раскрытыми глазами, потом, подчинившись отданному шепотом приказу, потупил взгляд. Вскоре они уже производили впечатление спевшейся, вернее, «станцевавшейся» любовной пары.
Олсон кивнул Кунео, круглому бармену, который тоже направился на танцевальную площадку, где тоже мгновенно преобразился: стал легким и необыкновенно галантным в своих скупых движениях, исполненных почтения к партнерше. Та была выше его, что, впрочем, не мешало ей прижиматься к нему самым беззастенчивым образом.
Олсон вдруг доверительно склонился к Эгаре:
– Шикарный литературный персонаж этот Сальваторе Кунео. Приехал в Прованс подработать на уборке урожая. Вишни, персики, абрикосы – все, что требует чувствительных рук. Работал вместе с русскими, магрибинцами и алжирцами. Провел однажды ночь с какой-то юной морячкой. На следующий день та бесследно исчезла вмете со своей баржей. Что-то там с луной. С тех пор Кунео ищет ее по всем рекам и каналам. Уже больше двадцати лет. Работает то там, то здесь. Мне кажется, он умеет все. Особенно готовить. Но может и рисовать или отремонтировать какую-нибудь автоцистерну… Или составить гороскоп – одним словом, сделает все, что ни попросите. Учится всему с космической скоростью. Гений, воплотившийся в неаполитанском пекаре… – Олсон покачал головой. – Двадцать лет!.. Уму непостижимо. И все ради одной женщины.
– А что, разве бывают более достойные мотивы?
– Ну конечно, кому, как не вам, говорить это, Джон Лост!
– Что? Как вы меня назвали, Олсон?
– Вы прекрасно слышали. Жан Эгаре, Джон Лост, Джованни Пердито[46] – вы мне как-то снились.
– Это вы написали «Южные огни»?
– Вы уже танцевали?
Эгаре залпом выпил свой пастис.
Потом повернулся и медленно обвел взглядом женщин. Одни отводили глаза, другие отвечали на его взгляд.
А одна, лет двадцати пяти, взяла его в перекрестье своих глаз. Короткие черные волосы, маленькая грудь, крепкие дельтовидные мышцы. И огонь в глазах, выдающий не только острый голод, но и решимость его утолить.
Эгаре кивнул ей. Она, не улыбнувшись, встала и пошла ему навстречу. Ровно полпути. Минус один шаг. Ей хотелось, чтобы этот последний шаг сделал он.
Она ждала. Злая, готовая к прыжку кошка.
В этот момент оркестр закончил играть первую песню. Мсье Эгаре шагнул к изголодавшейся женщине-кошке.
«Берегись!» – говорило ее лицо.
«Подчини меня себе, если сможешь, но не вздумай меня унижать!» – говорили губы.
«И не дай бог, ты побоишься причинить мне боль! Я мягкая, но чувствую мягкость только в исступлении жестокой страсти. И я могу защищаться!» – говорили ее маленькая крепкая рука, ее напряженное, натянутое как струна тело, ее горячие бедра.
Она прижалась к нему всем телом. С первыми тактами музыки Жан резким толчком из солнечного сплетения послал ей свою энергию. Он стал силой клонить ее книзу, пока они оба не оказались в партере – одним коленом стоя на полу, другую ногу отставив в сторону.
По шеренге женщин пробежал громкий шепот, но тут же смолк, когда Эгаре поднял свою юную партнершу и завел ее свободную ногу себе за колено. У нее оказались нежные щиколотки. В этот момент они прижимались друг к другу так тесно, как это делают лишь обнаженные любовники.
Сила, долго томившаяся под спудом, била в Жане ключом.
Неужели он еще может это? Неужели он еще может вернуться в свое тело, которым не пользовался тысячу лет?
«Не думай, Жан! Чувствуй!»
Да, Манон.
Не думать в любви, в любовной игре, в танце, в разговоре о чувствах – этому его научила Манон. Она обзывала его «достойным сыном севера», потому что он пытался скрывать от нее свои чувства, сомнения и тревоги за фразами и неподвижным лицом-маской. Потому что во время секса был слишком озабочен тем, как бы не перейти «грань приличий». Потому что в танце тупо двигал Манон туда-сюда, как тележку в супермаркете, вместо того чтобы танцевать свободно, вкладывая в танец всю душу. Так, как подсказывали ему его собственная воля, его желание.
Манон расколола эту капсулу, эту его «накрахмаленность», расколола, как орех, своими голыми руками, своими голыми пальцами, своими голыми ногами…
Она освободила меня от всего, что чуждо человеческой природе. От молчания и комплексов. От стремления делать всегда только правильные шаги.
Мужчины, живущие «в своем теле», всегда чувствуют это, если женщина хочет от жизни больше, чем получает. Его юная партнерша жадно тянулась к этому чужаку, этому вечному страннику, он чувствовал это, слушая, как стучит ее сердце у его груди. Незнакомец, которого случайно занесло в этот крохотный городишко и который на одну ночь подарит ей все приключения мира, положит к ее ногам все, чего так не хватает здесь, в деревне, посреди безмолвных пшеничных полей и старых лесов. Это единственный протест, который она себе позволяет, чтобы не ожесточиться в этой сельской идиллии, где все вертится вокруг земли, семьи, потомства. Где важно всё – только не она сама.
Жан Эгаре дал ей все, чего она хотела. Он прикасался к ней так, как никогда не прикоснется ни один из этих молодых столяров, крестьян и сборщиков винограда. Он танцевал с ее телом и с ее женственностью так, как не сможет никто из тех, кто знает ее с детства и для кого она всего лишь «Мари, дочка кузнеца, который подковывает наших рабочих лошадей».
В каждое прикосновение Жан вкладывал все свое тело, все свое дыхание, все свое внимание. Он шептал ей на ухо слова на аргентинском испанском, которые они когда-то выучили с Манон и говорили друг другу в постели. Они произносили непристойности, обращаясь друг к другу на «вы», как верные традициям пожилые супружеские пары отцветшей Испании.
Все сошлось в одной точке – прошлое, настоящее, эта молодая женщина и та, другая, по имени Манон. Молодой человек, каким он был когда-то и который в то время и понятия не имел, насколько он может быть мужчиной. Еще не старый, но уже и не молодой мужчина, который забыл, что это такое – иметь желания. Держать в объятиях женщину.
И вот он, Жан Эгаре, в руках женщины-кошки, которая любит бороться, быть побежденной и снова бороться.
Манон, Манон, ты тоже так танцевала. Так же страстно желая отвоевать что-нибудь исключительно для себя. Без груза семьи, земли предков на плечах. Только ты, без будущего, ты – и танго. Ты и я, твои губы, мои губы, твой язык, моя кожа, моя жизнь, твоя жизнь.
Когда началась третья песня, «Либертанго», дверь аварийного выхода зала вдруг с грохотом распахнулась.
– Вот они где, эти грязные шлюхи! – бешено заорал один из пяти ворвавшихся внутрь мужчин.
23
Женщины закричали. Один из нежданных гостей уже вырвал из рук Кунео партнершу и собрался было влепить ей пощечину. Но итальянец повис у него на руке. Второй бросился на Кунео и стал лупить его кулаками в живот; его приятель потащил женщину за собой.
– Измена!.. – прошипел Олсон.
Они с Эгаре повели женщину-кошку подальше от банды озлобленных мужчин, от которых за версту разило алкоголем.
– Там мой отец, – шепнула она, побледнев от ужаса, и указала на одного из возмутителей спокойствия – верзилу с близко посаженными глазами и топором в руках.
– Не смотрите туда! Идите впереди меня к двери! – приказал Эгаре.
Макс отразил нападение одного из двух свирепых парней, которые явно увидели в Кунео олицетворение сатанинских сексуальных утех их жен, дочерей и сестер. Сальваторе Кунео получил удар кулаком в лицо и вытирал кровь. Макс, нейтрализовав одного ударом ноги в колено, броском кунг-фу пригвоздил другого спиной к полу.
Потом поспешил к «ежевичной королеве», которая, гордо выпрямившись, по-прежнему тихо стояла посреди разразившегося хаоса, и с галантным поклоном поцеловал ей руку:
– Благодарю вас, королева этой испорченной ночи, за прекраснейший танец моей жизни!
– Поторапливайтесь, а то он станет последним в вашей жизни! – крикнул ему Олсон и потянул Макса за рукав.
Эгаре видел, как «королева» улыбнулась, провожая Макса взглядом, а потом подняла с пола его наушники и прижала их к груди.
Жордан, Эгаре, Олсон, женщина-кошка и Кунео побежали к старому синему автофургону «рено». Кунео втиснул свое пузо в свободное пространство между водительским сиденьем и рулем, Олсон сел рядом, Макс, Жан и женщина вскарабкались в кузов и устроились среди ящиков с инструментами, чемоданов, контейнеров для бутылок, в которых стояли баночки с пряностями, эссенциями и травами, и гор учебников по всем мыслимым и немыслимым предметам. Все это, вместе с пассажирами, повалилось и посыпалось в разные стороны, когда Кунео дал газу под крики разъяренных мужчин, не желавших больше терпеть тайного пристрастия своих женщин и гнавшихся за ними до самой парковки.
– Болваны безмозглые! – сказал Олсон, плюнув и швырнув в них фотоальбомом про бабочек. – Они мыслят микроскопическими категориями и считают нас сборищем развратников, которые сначала танцуют одетыми, а потом голыми. Представляю, как бы это выглядело! Болтающиеся животы, сморщенные мошонки с наперсток и тонкие старческие ножки – зрелище не для слабонервных!
Женщина-кошка прыснула, вслед за ней расхохотались Макс и Кунео. Это было гипертрофированное веселье людей, которые только что попали в переделку и чудом унесли ноги.
– Скажите, а мы не могли бы все же сделать остановку у какого-нибудь банка? – с тоской спросил Макс, когда они неслись со скоростью восемьдесят километров в час по главной улице Сепуа обратно к пристани.
– Только если вас устраивает перспектива стать кастратом и петь в хоре евнухов! – крикнул ему в ответ Олсон.
Через несколько минут они остановились перед «книжным ковчегом». Линдгрен и Кафка со скучающим видом возлежали на палубе в лучах предзакатного солнца, игнорируя оскорбления парочки наглых ворон, которыми те осыпали их с безопасной высоты старой яблони.
Эгаре заметил тоскливый взгляд Кунео, которым тот окинул судно.
– Боюсь, что здесь вам оставаться больше нельзя, – сказал он итальянцу.
– Вы не представляете, сколько раз мне приходилось слышать эти слова, capitano, – вздохнул тот.
– Так поехали с нами. Мы идем в Прованс.
– Этот старый бумагомаратель уже успел рассказать вам мою историю, s?[47] Что я ищу по всем рекам и каналам одну синьорину, которая увезла с собой мое сердце?
– Да, да, этот мерзкий америкашка опять не удержал язык за зубами и все растрепал. Ну и что? Я уже старый и скоро, наверное, помру, так могу я напоследок еще немного покуролесить для полноты картины? Во всяком случае, я еще не запостил это в «Фейсбуке».
– Вы зарегистрированы в «Фейсбуке»?.. – спросил Макс в изумлении.
Он уже успел нарвать яблок и набить ими рубашку.
– Нет, правда? Только потому, что это напоминает перестукивание в тюряге?
Старый Олсон хихикнул:
– Конечно зарегистрирован. Иначе как мне врубиться в то, что происходит с человечеством? Как, например, эти деревенские жлобы-линчеватели в один прекрасный день могут сбиться в мировую свору.
– Э-э-э… Ну да. О’кей, – сказал Макс. – Я пришлю вам заявку в друзья.
– Присылай, сынок. В последнюю пятницу каждого месяца, между одиннадцатью и пятнадцатью часами, я в Сети.
– Вы нам до сих пор так и не ответили на вопрос, – напомнил Эгаре. – Мы ведь оба танцевали, верно? Так как? Только говорите правду, я терпеть не могу вранья. Это вы написали «Южные огни»? Вы – Санари?
Олсон повернул морщинистое лицо к солнцу, снял свою немыслимую шляпу, отвел рукой назад волосы.
– Я – Санари? С чего вы взяли?
– Стиль, слова…
– А, я знаю, что вы имеете в виду! Великое «мама-папа»… Замечательно – персонифицированная тоска каждого человека по идеальному благодетелю, отцу и матери в одном лице. Или «любовь к розе», которая непременно должна быть цветущей и благоуханной, но без шипов, что уже означает полное непонимание природы этой самой розы. Все прекрасно, все замечательно. Но, к сожалению, я не имею к этому никакого отношения. Санари, на мой взгляд, – великий гуманист, человек за гранью всех условностей. О себе я никак не могу этого сказать. Я не очень-то люблю людей, и каждый раз, когда мне приходится соблюдать нормы общественного поведения, меня пробирает понос. Нет, друг мой Джон Лост, я не Санари. И это, к сожалению, факт.
П. Д. с трудом вылез из кабины и проковылял к задней дверце фургона:
– Послушай, Кунео, я присмотрю за твоей колымагой, пока ты вернешься. Или не вернешься.
Кунео заколебался, но, когда Макс решительно начал таскать его книги на судно, тоже схватился за ящик с инструментами и чемодан:
– Capitano Пердито, разрешите подняться к вам на борт?
– Прошу. Это для меня честь, синьор Кунео.
Макс отдал швартовы. Женщина-кошка стояла, прислонившись к капоту машины и глядя перед собой загадочным взглядом. Эгаре пожал П. Д. на прощание руку.
– Я действительно вам снился? Или это просто так – для красного словца? – спросил он.
Пер Дэвид Олсон лукаво улыбнулся.
– Мир слов вообще далек от действительности. Это я вычитал у одного немца. Его зовут Герлах, Гунтер Герлах. Автор не для скудоумных. – Он задумался. – Идите на Кюизери-сюр-Сей. Может, там вы найдете Санари. Если она еще жива.
– Она?..
– Да откуда мне знать? Просто я привык все самое интересное ассоциировать с женщиной. А вы разве нет?
Ухмыльнувшись, Олсон тяжело водрузил свое тело на водительское сиденье фургона, но зажигание не включал, поджидая женщину.
Та потянулась к Эгаре.
– Ты мне еще кое-что должен, – чуть хрипло сказала она и поцеловала его в губы.
Это был первый поцелуй за двадцать лет, и Жан был потрясен тем, насколько он оказался хмельным.
Она страстно впилась в его губы, касаясь языком его языка.
Наконец, сверкая горящими глазами, она оттолкнула Жана от себя. «Ну и что с того, что я хочу тебя? – говорил ее гордый гневный взгляд. – Тебя это не касается!»
Аллилуйя. Чем же я заслужил это?
– Кюизери? – спросил Макс. – А что это?
– Это рай, – ответил Эгаре.
24
Кунео занял вторую каюту и объявил камбуз своими владениями. Он извлек из своего чемодана и контейнера для бутылок целую батарею пряностей, трав, масел и эссенций, которые сам приготовил для облагораживания подливок и соусов и просто для того, «чтобы испытывать счастье от одного только запаха».
Заметив на лице Эгаре скептическое выражение, он спросил:
– А что, что-то не так?
– Нет, синьор Кунео, просто…
Просто я уже отвык от благовоний. Они слишком прекрасны. Невыносимо прекрасны. И не вызывают никакого «счастья».
– Я знал одну женщину… – начал Кунео мечтательно, продолжая инвентаризацию своих кухонных ножей. – Так вот она плакала от запаха роз. А другая находила что-то эротичное в том, что я пеку пирожки. Запахи иногда оказывают странное воздействие на душу.
«Счастье, вызываемое выпечкой пирожков, – подумал Эгаре. – На „с“. Или на „я“ – язык запахов». Неужели он и в самом деле когда-нибудь начнет составлять свою энциклопедию чувств?
А почему бы не завтра же? Да что там завтра! Сегодня! Сейчас!
Все, что ему нужно, – это бумага и ручка. И потом когда-нибудь, в один прекрасный день, буква за буквой, его мечта могла бы осуществиться. Могла бы… Если бы да кабы…
Сейчас. Есть только «сейчас». Давай же, трус! Попробуй наконец дышать под водой!
– А на меня такое действие оказывает лаванда, – нерешительно произнес он.
– Какое именно? Вызывает слезы? Или эротические ощущения?
– И то и другое. Так пахнет самое большое несчастье моей жизни. И счастье тоже…
Кунео высыпал из полиэтиленового пакета кучу гладких камней и выстроил их в ряд на одной из полок.
– А это – мое самое большое несчастье и счастье, – сообщил он неожиданно. – Время… Оно сглаживает острые углы и грани того, что причиняет боль. А поскольку я часто забываю об этом, то и вожу с собой эти речные камешки – из каждой реки, по которой мне довелось путешествовать.
Луэнский канал перешел тем временем в Бриарский, один из эффектнейших отрезков маршрута Бурбонне, с корытообразным водным мостом через Луару, которая в этом месте настолько свирепа, что не годится для судоходства.
Они встали на якорь в спортивной гавани Бриара, так пышно украшенной цветами, что берега кишели художниками, пытающимися запечатлеть эту красоту.
Бриарская марина – это уменьшенная копия Сен-Тропе: множество дорогих яхт; по набережной прогуливаются отдыхающие и туристы. «Литературная аптека» была здесь самым большим судном, и многие капитаны-любители подходили поближе, чтобы осмотреть ее, оценить проделанную работу по ее реконструкции, а заодно взглянуть на экипаж. Эгаре понимал, что он и его команда выглядят странно. Не просто как новички, а еще хуже– как дилетанты.
Кунео неутомимо спрашивал каждого гостя, не встречал ли он в своих странствиях сухогруз «Лунная ночь». Какая-то швейцарская супружеская пара, уже тридцать лет путешествовавшая по Европе на голландской барже типа Luxe motor, заявила, что, кажется, они видели что-то подобное. Лет десять назад. Или двенадцать?
Когда Кунео собрался заняться ужином, на камбузе его встретила зияющая пустота, а содержимое холодильника составляли лишь корм для кошек и пресловутая белая фасоль.
– У нас нет ни денег, синьор Кунео, ни продовольствия, – признался Эгаре и рассказал ему об экстренном отплытии из Парижа и прочих злоключениях, постигших его экипаж.
– Речники – люди отзывчивые. Да и у меня есть кое-какие сбережения, – сказал неаполитанец. – Я мог бы выделить вам часть денег в качестве платы за проезд.
– Это очень трогательно, но ни о какой плате не может быть и речи, – возразил Эгаре. – Нам надо придумать, как заработать денег.
– А ваша женщина? – невинно спросил Макс Жордан, пребывавший в блаженном неведении относительно обстоятельств, связанных с этой женщиной. – Разве она не ждет вас? Может, нам не стоит терять время?
– Она не ждет меня, – поспешил успокоить его Эгаре. – В нашем распоряжении целая вечность.
Да, да… We have all the time in the world[48]. Ах, Манон!.. Ты помнишь – этот бар-погребок, Луи Армстронг и мы?..
– Значит, вы хотите сделать ей сюрприз? Как это романтично! Хотя… довольно рискованно…
– Кто не рискует, тот не живет, – вмешался Кунео. – Вернемся к вопросу о деньгах.
Эгаре ответил ему благодарной улыбкой.
Они с Кунео склонились над картой рек и каналов, и итальянец отметил крестиком несколько деревень:
– Вот здесь, в Апремон-сюр-Алье, за Невером, у меня есть знакомые. Хавьеру всегда нужны помощники для ремонтных работ на кладбищах – он обновляет памятники… А здесь, во Флёри, я както раз подрабатывал поваром в Дигуэне… у одного художника… Здесь, в Сен-Сотюр… хм… если она больше не дуется на меня за то, что я с ней не… – Он покраснел. – Короче, там наверняка найдутся люди, которые с удовольствием нам помогут и продуктами, и соляркой… Или подскажут, где можно заработать.
– А в Кюизери вы кого-нибудь знаете?
– В книжном городе на реке Сей? Нет, там я никогда не был. Но может, как раз там я и найду то, что ищу.
– Женщину.
– Да, женщину. – Кунео глубоко вздохнул. – Такие женщины встречаются редко. Может быть, раз в сто лет. А то и в двести. Она – все, что только может пожелать себе мужчина. Красивая, умная, великодушная, страстная – ну, в общем, все сразу!
«Странно, – подумал Эгаре. – Я бы так не смог говорить о Манон. Говорить о ней – значит делить ее с кем-то. Значит исповедоваться. На это я пока не способен».
– Главный вопрос заключается в том, как заработать деньги быстро, – задумчиво произнес Макс. – Сразу предупреждаю: в качестве жиголо от меня толку мало.
Кунео посмотрел по сторонам.
– А книги? – спросил он. – Вы что, не хотите с ними расставаться?
Как же это ему самому не пришло в голову!
В Бриаре Кунео отправился покупать на свои деньги овощи, фрукты и мясо у крестьян, а заодно уломал какого-то заядлого рыбака с удочкой уступить ему весь дневной улов. Жан открыл свой книжный салон, и Макс сошел на берег, чтобы работать живой говорящей рекламой. Курсируя между деревней и мариной, он кричал:
– Книги! У нас есть книги! Новинки сезона! Фривольные, умные и дешевые! Книги! Прекрасные книги!
Проходя мимо столиков уличного кафе, за которыми сидели дамы, он прибегал к военной хитрости.
– Чтение делает женщину красивой! Чтение делает женщину богатой! Чтение делает женщину стройной! – манил он.
Время от времени он подходил к двери ресторана «Le Petit St'Trop» и декламировал:
– Вы испытываете муки любви? У нас есть от этого специальная книга! У вас проблемы со шкипером? Мы дадим вам книгу от этой напасти! Вы поймали рыбу и не знаете, как ее выпотрошить? В наших книгах вы найдете ответы на любые вопросы!
Многие узнавали писателя, чей портрет они видели на обложках журналов. Кое-кто возмущенно отворачивался. Но в конце концов на палубе «Литературной аптеки» и в самом деле собралась горстка читателей.
Так Макс, Жан и Сальваторе Кунео заработали свои первые евро. Кроме того, высокий мрачный монах из Роньи дал им несколько баночек меда и горшочков с травами в обмен на специальные книги по агностике.
– Ему-то они зачем? Что он с ними будет делать?
– В землю зароет, – предположил Кунео.
Он раздобыл у начальника марины, которого тоже не преминул спросить о сухогрузе «Лунная ночь», несколько горшочков с рассадой кулинарных трав и с помощью досок от книжных полок разбил на корме маленький огородик, к вящей радости Кафки и Линдгрен, которые с восторгом набросились на мяту. Через некоторое время они стали носиться друг за другом по судну с задранными, как ершики для посуды, хвостами.
Вечером Кунео, в цветастом переднике и таких же цветастых рукавицах, торжественно подал ужин.
– Господа! Вам предлагается bohmienne de lgumes – облегченная, туристская версия рататуя, – возгласил он, ставя еду на импровизированный стол на корме.
Это были нарезанные мелкими кубиками овощи, обильно сдобренные тимьяном, обжаренные, запеченные в форме, а потом художественно выложенные на тарелки и политые благороднейшим оливковым маслом. Венчали это произведение кулинарного искусства бараньи котлеты, приготовленные на открытом огне, и белоснежный, тающий на языке чесночный флан.
Проглотив первый кусочек, Эгаре почувствовал, что с ним происходит что-то странное.
В его голове вдруг начали вспыхивать один за другим яркие образы.
– Это потрясающе, Сальваторе! Ты готовишь так, как пишет Марсель Паньоль.
– Ах, Паньоль! Славный малый. Он тоже знал: хорошо видеть можно только с помощью языка. А еще носа и желудка, – мечтательно вздохнул Кунео. – Capitano Пердито, чтобы понять страну, чтобы почувствовать людей этой страны, надо попробовать на вкус ее душу. Я в это твердо верю. А душа – это то, что там растет. То, что люди каждый день видят, нюхают, трогают. То, что проходит через них, – их внутренний облик.
– Как макароны определяют внутренний облик итальянцев? – с набитым ртом произнес Макс.
– Думай, что говоришь, Массимо! Макароны bellissima формируют внутренний и внешний облик женщин!
Кунео восторженно нарисовал в воздухе пышные формы женского тела.
Они ели и веселились. Справа садилось солнце, слева поднималась полная луна; воздух в гавани был околдован густыми ароматами цветов. Кошки, тщательно обследовавшие местность, присоединились к остальным членам экипажа и царственно возлежали на опрокинутом пластмассовом контейнере для книг.
Неведомые доселе мир и покой снизошли на Эгаре.
Может, пища и вправду способна исцелять?
С каждым кусочком, пропитанным травами и маслами Прованса, он словно все глубже проникал в страну, которая его ждала. Он как бы вкушал страну, которая их окружала. Он уже распознал вкус окрестностей Луары, вкус леса и вина.
В эту ночь он спал спокойно. Сон его охраняли Кафка и Линдгрен: кот лежал перед дверью, а Линдгрен у его плеча. Время от времени он ощущал на своей щеке мягкое прикосновение кошачьей лапы – словно она проверяла, на месте ли он.
Утром они решили остаться еще ненадолго в Бриаре. Это было бойкое место – место встречи и опорный пункт речников, да и сезон плавучих дач уже начался. Чуть ли не каждый час в гавань входили все новые баржи, а с ними и потенциальные покупатели.
Макс предложил Эгаре поделиться с ним скудными остатками своего гардероба, поскольку тот отправился в путешествие в чем был – в серых брюках, рубашке, пуловере и пиджаке. А одежда в их списке запланированных жизненно важных приобретений пока стояла слишком далеко от первых позиций.
Теперь Эгаре впервые за сто лет ходил в джинсах и застиранной футбоке. Посмотрев в зеркало, он не узнал себя. Трехдневная борода, легкий, благоприобретенный за штурвалом загар, небрежный туалет… Правда, он теперь не выглядел старше своих лет. И не казался таким солидным и «положительным». Но и намного моложе он не стал.
Макс отпустил усики в виде веселой горизонтальной полоски и зачесал свои блестящие черные волосы назад, пытаясь изобразить нечто вроде пиратской косички. Каждое утро он босиком, по пояс голый, занимался на корме кунг-фу и тай-чи. В обед и вечером он что-нибудь читал вслух Кунео, занятому стряпней. Тот предпочитал прозу, написанную женщинами.
– Женщины больше рассказывают о мире. Мужчины обычно рассказывают только о себе.
«Литературная аптека» теперь была открыта до позднего вечера. Дни становились все теплее.
Дети из деревни и с других барж часами торчали в «книжном чреве» «Лулу», читая приключения Гарри Поттера, Калле Блюмквиста, «Пяти друзей», котов-воителей или «Дневник слабака». Вернее, слушая. Эгаре украдкой улыбался, не без гордости глядя на Макса, который по-турецки сидел на полу в окружении детей, с книгой в руках. Он с каждым разом читал все лучше, превращая чтение в радиоспектакли. Эгаре хорошо представлял себе, как эти маленькие человечки, напряженно слушающие с широко раскрытыми глазами, когда-нибудь станут людьми, для которых чтение, это состояние заколдованности, эта своя собственная «киноверсия» описываемой истории в голове, станет необходимо так же, как воздух.
Всем покупателям до четырнадцати лет он продавал книги на вес: два килограмма – десять евро.
– Не находите ли вы нашу ценовую политику… э-э-э… несколько убыточной? – спросил Макс.
Эгаре пожал плечами:
Читать бесплатно другие книги:
