Сезон охоты на людей Хантер Стивен

Он заговорил в ответ:

– "Боб-контроль", это «Боб-один», вы меня слышите?

– "Боб-один", «Боб-один», мы потеряли контакт. «Боб-один», где вы находитесь?

– Вы меня слышите, «Боб-контроль», вы меня слышите? Я передаю, кто-нибудь меня слышит?

– "Боб-один", «Боб-один», пожалуйста, ответьте контролю. Мы потеряли контакт.

Дерьмо!

Он содрал с себя рацию вместе с наушниками и ларингофоном и швырнул ее в снег. Следующей вещью, требующей проверки, была винтовка. Боб открыл футляр, достал оружие, повертел в руках. Вроде бы все казалось в порядке, но уверенности в этом не было. Тот же самый резкий удар, который погубил электронику, мог сбить прицел. Но проверить это нельзя было никаким иным способом, кроме как стрельбой. А сейчас он не мог стрелять, так что ему оставалось лишь надеяться на то, что фирма «Юнертл» делала по-настоящему прочные прицелы, которые в состоянии вынести то, чего не выдержало остальное оборудование.

Боб встал. Его трясло от боли, и в голове промелькнула мысль, что он может ослабеть, потерять сознание и умереть в снегу. Через год его найдут, и это будет напечатано во всех газетах.

«По крайней мере, отмочу напоследок хорошую шутку», – подумал он.

Он посмотрел вокруг. С одной стороны не было ничего, кроме бесконечного океана заснеженных гор. Это направление его явно не устраивало, и в этот момент, слава богу, на горизонте появился чуть заметный просвет, обозначивший восток.

Похоже, что он оказался на изрядной высоте. Боб знал, что полет проходил с северо-запада на юго-восток и что летчики намеревались сбросить его на равнину, расположенную ниже гор и ранчо. Если он пролетел дальше намеченной точки, то отклонился в меридиональном, а не в широтном направлении и, значит, мог угодить на гору Маккалеб, теоретически рассуждая, на северо-западный ее склон. И внизу, примерно на тысячу восемьсот метров ниже, должно было находиться ранчо. Боб не мог его разглядеть: долина в том направлении была укрыта плотными облаками, которые старались спрятать ее от всего остального мира. Виднелись только пики, торчавшие дальше, за тем разрывом, который мог быть только долиной.

Боб вскинул винтовку на плечо, проверил компас и отправился вниз по склону.

Земля была голой, практически лишенной растительности, как будто здесь совсем недавно взорвалась ядерная бомба, уничтожившая все живое. На неровной поверхности лежал снег, и в одних местах его слой был толстым и пушистым, а в других – на удивление тонким. Боб дважды споткнулся о камни, невидимые под гладкой белой пеленой.

Снегопад продолжался, и снежинки больно били его в лицо. Но яростный ветер утих, и снежные дьяволы больше не крутились вокруг белыми смерчами, бросая ему жестокий вызов. Боб даже не слышал ветра. Он спускался с горы по диагонали, чуть ли не бегом, чувствуя, как толстые рубчатые подошвы врезаются в твердую промерзшую почву, и пытаясь поймать ритм, который позволял бы двигаться быстро, но в то же время без излишнего риска. Он тяжело дышал и уже начал потеть в своей меховой куртке. Впереди показалась полоса голого камня, и он свернул в сторону, чтобы обойти ее.

Время от времени Боб останавливался, опускал на глаза очки ночного видения и – ничего не видел. Впереди и ниже, словно твердая непроницаемая стена, протирались облака. Сквозь очки облака казались зелеными, они почти не отличались от снежного покрова и с такой силой отражали свет, что нельзя было разглядеть ничего, за исключением разве что мелькавших тут и там черных пятен камней.

Ему пришло в голову, что он мог совершенно неправильно рассчитать свое местонахождение. Он мог оказаться где угодно и сейчас бежит, как дурак, в какую-то совершенно ненужную ему пустую долину, где не будет никакого шоссе, никакого ранчо, никакой Джулии, никакой Салли, никакой Ники. Просто безжизненные просторы Запада, точно такие же, какими они были в то время, когда сюда вышел Иеремия Джонсон.

И что тогда?

Тогда ничего.

Тогда все кончено. Тогда он будет скитаться по горам, возможно, убьет какую-нибудь дичь. Он, конечно, выживет, но через три дня или через неделю, обросший бородой, он выйдет к людям и найдет совсем другой мир – без жены, с убитой горем осиротевшей дочерью, мир, в котором будет процветать все то, против чего он боролся, а все то, чего ему удалось достичь, исчезнет. Соларатов с толстой пачкой денег в кармане вернется в Москву к блинам и борщу.

«Иди! – приказал он себе. – Просто иди, отбрось эти мысли и сделай то, что должен».

Он посмотрел через плечо и обнаружил, что дело плохо: на востоке становилось заметно светлее.

Он помчался вниз по склону, пытаясь обогнать рассвет.

* * *

Восход озарил вершины гор.

Соларатов поежился.

Ему совершенно не было холодно. Он потянулся и извернулся всем телом так, что захрустели пальцы и все суставы, разгоняя оцепенение, которое начало охватывать его тело после долгого неподвижного лежания на земле.

Снег, облепивший его спину, осыпался. Итак, осталось сделать последний шаг. Он знал, что с ним все в порядке. Человек вообще может пробыть в снегу гораздо дольше, чем винтовка.

А вот с винтовкой все не так просто. Смазка на морозе может загустеть, превратиться в вязкую массу, свести на нет настройку спускового механизма, помешать движению затвора. Газы, образующиеся при сгорании пороха, окажутся не настолько горячими, какими им следует быть, и пуля полетит по иной, совершенно непредсказуемой траектории. Металл и стекло сожмутся под действием холода, и прицел уйдет из пристрелянного положения. Пар от его дыхания может попасть на линзы и затуманить поле зрения. Что угодно может не сработать. Существуют сотни причин, из-за которых хороший выстрел может оказаться никудышным.

Соларатов открыл затвор «ремингтона» и потянул рычаг на себя. Нет, ничто не препятствовало легкому плавному ходу; масло нисколько не загустело.

Он медленно, чрезвычайно медленно подал затвор вперед, пока механизм не дошел до упора, а затем повернул рычаг на пять сантиметров вниз и почувствовал, как затвор встал на место.

Не укладываясь в положение для стрельбы, он обхватил ладонью пистолетную рукоять винтовки, просунул палец в скобу спускового механизма, почувствовал изгиб спускового крючка. Погладил его пальцем через перчатку. Без сознательного приказа указательный палец легонько надавил на крючок, какое-то мгновение ощущая упругое сопротивление, а затем спусковой механизм щелкнул – такой звук, как будто отломилась ручка у чашки из костяного фарфора. Идеально: два килограмма, ни больше, ни меньше.

Соларатов подтянул винтовку к себе и внимательно рассмотрел дуло, на котором было закреплено оптимизационное устройство фирмы «Браунинг», гасившее вибрацию ствола. Крепление было безукоризненно плотным.

И наконец он снял перчатку, расстегнул молнию своей меховой куртки, просунул руку под несколько слоев одежды и добрался до кармана рубашки, где хранилась пластмассовая коробочка с двадцатью патронами. Рядом с сердцем. У самого теплого места на его теле. Сняв крышку, он вынул четыре патрона. Затем аккуратно засунул коробочку обратно в карман, чтобы патроны не теряли тепло. Открыл затвор и один за другим вставил патроны в магазин. Почему-то это занятие всегда доставляло Соларатову большое удовольствие. Это было самое сердце, самая суть винтовки: преодолевая легкое сопротивление пружины, осторожно ввести патрон за патроном в камеру магазина, медленным, плавным движением затвора завершить синкопой их единение, и наконец, в финале, затвор запирается с таким же весомым звуком, как и дверь банковского сейфа.

Никаких предохранителей. Он уже очень много лет вообще не пользовался предохранителями. Не верил в них. Если ты используешь предохранитель, значит, не доверяешь себе. Если ты полагаешься на прихоти механики, значит, напрашиваешься на неприятности. Просто держи палец подальше от спускового крючка, пока мишень не окажется на мушке. Вот и все.

Соларатов подышал на руку и перевел взгляд вниз, на дом.

В чуть зародившемся утреннем свете дом стал виден лучше. Все так же горел свет в одном из окон на втором этаже, но теперь к этому световому пятну добавилось такое же на первом. Его оранжевый жар так и пылал в ночи. Со своей позиции Соларатов видел только одно окно, остальные заслоняла крыша крыльца. В глубине этого единственного видимого окна время от времени передвигалась какая-то фигура. Вероятно, женщина готовила завтрак, а что же еще? Она варила кофе, жарила яичницу, кипятила молоко, чтобы сварить кашу для ребенка.

Но которая из женщин? Жена агента ФБР? Или жена снайпера? Именно поэтому он не мог сейчас всадить пулю в эту тень. А вдруг это окажется не та женщина? Соларатов не мог позволить себе еще одну неудачу; к тому же вряд ли когда-нибудь еще обстоятельства сложатся так же благоприятно для него.

«Не торопись, – сказал он себе. – Не делай никаких движений до тех пор, пока не будешь полностью уверен».

А свет все разгорался, хотя вроде бы каждая следующая секунда ничем не отличалась от предыдущей. Просто цвет понемногу сменялся с черного с серо-свинцовой окантовкой на серо-свинцовый с серой окантовкой. Облака нависали все так же низко, хотя снег из них уже не сыпал. Солнца сегодня не будет. Пройдут часы, прежде чем кто-нибудь сможет добраться сюда на вертолете, еще больше времени потребуется для того, чтобы добраться сюда по земле; разве что на снегоходах можно успеть раньше. Ну что они тут застанут? К тому времени он уже будет далеко-далеко, и никто не сумеет связать его с совершившимся преступлением.

Телефон!

Ну конечно же! Последняя деталь, о которой он напрочь забыл и которая может погубить его!

Он стреляет, убивает женщину и уходит. Но вторая женщина видит ее мертвое тело в снегу, сразу же набирает номер телефона и соединяется с офисом шерифа. Оттуда вызывают по радио патрульных на снегоходах, которые дежурят где-нибудь неподалеку на шоссе. Они доберутся сюда за считанные минуты, не снижая скорости, взлетят по склону и быстро обнаружат его следы. Они сообщат о его местоположении. Сюда будут высланы другие полицейские. И он закончит свою карьеру на выбранной наспех, негодной огневой позиции в этом позабытом Богом уголке Америки, убитый из охотничьего ружья каким-нибудь деревенским увальнем, который ради развлечения помогает шерифу или следит за порядком в заповеднике.

Соларатов вновь впился взглядом в дом, тщательно исследовал его и вскоре заметил паутинку телефонного провода, отходившего от столба, вкопанного возле дороги, и спускавшегося к дому. Его глаза расширились от изумления.

Линия уже была повреждена! Провод оборвался под тяжестью снега!

Да, воистину это было предзнаменование! Словно Бог, которого, как его учили, не существовало, пришел ему на помощь и не просто устроил снежный буран, чтобы закрыть все дороги, но и оборвал телефонную линию! Может быть, Бог был коммунистом?

Снайпер улыбнулся, вернее, почти незаметно растянул губы.

И тут же перевел взгляд обратно на дом. Внезапно полутемный снег перед ним озарился оранжевым светом – это широко распахнулась передняя дверь.

Он смотрел, как маленькая девочка сбежала по лестнице и с разбегу плюхнулась в сугроб. Там, где он находился, отчетливо слышался ее смех. В мире не существовало никаких других звуков.

А потом он увидел женщину, стоявшую на верхней ступеньке крыльца.

* * *

Такое впечатление, будто он угодил в суп.

Вокруг не было ничего, кроме облаков, видимость мгновенно упала до нуля. Он пробирался сквозь облако и чувствовал, как его пропитывает влага. Влага осела на его куртку, и белая водоотталкивающая ветронепроницаемая поверхность арктического полевого обмундирования заблестела. Его ресницы слиплись от сырости. Темно-серый ствол винтовки покрылся мелкими каплями.

Очки ночного видения нисколько не помогали, показывая со всех сторон ровный зеленый фон.

«Брось их, – сказал себе Боб. – Избавься от них. Полное дерьмо!»

Но он только сдвинул их на лоб: очень может быть, что, когда он вылезет из этой каши, очки потребуются ему для того, чтобы искать дорогу среди скал, или еще чего-то в этом роде.

С винтовкой через плечо он пробирался вперед, напрягая все силы, чтобы не снижать темпа. Но теперь почва стала более скалистой, а он не мог видеть достаточно далеко для того, чтобы выбирать верный путь через сбегающие вниз расселины, забитые снегом извилистые проходы между скалами, все чаще встречавшиеся пучки какой-то растительности, которым облепивший их липкий влажный снег придал невероятные, кошмарные формы. Впереди отдельным предательским облачком клубился выдыхаемый им пар.

Он упал. Снег набился ему в рот, попал под меховую куртку. Прооперированная нога болела так, словно рану раздирали когтями. Он трясся всем телом.

«Встань, черт тебя возьми!»

Боб поднялся на ноги, вспоминая другой темный туманный и сырой день. Это было так давно, как будто происходило в какой-то другой жизни. В тот день он был таким наэлектризованным, все его рефлексы были живы, он двигался и действовал естественно, словно животное, словно тигр, и, как он теперь понял, втайне любил такое свое состояние.

Теперь он чувствовал себя старым и медлительным, утратил координацию движений. Его одолевали холод и сырость. У него болела нога, особенно бедро. Боль в бедре становилась все сильнее, и Боб понял, что от удара разошелся только-только начавший заживать разрез выше колена, сделанный там, где все эти годы сидела в глубине кости, одевшись соединительной тканью, пуля Соларатова.

На него снова накатила ярость, горячий алый поток, безумная, всесокрушающая ненависть.

«Боже, помоги мне, – взмолился он. – Боже, помоги снайперу».

Он бежал все дальше вниз, выскочил на светлое место и какое-то мгновение думал, что наконец-то выбрался из облаков, но уже в следующую секунду понял, что это ему только показалось.

* * *

Снег!

В сером рассветном освещении снег казался гигантской кучей... чего? Самой мягкости! Ники представила себе ванильное мороженое, наваленное повсюду огромными белыми кучами, достаточно плотное для того, чтобы подхватить ее и удержать на поверхности, когда она прыгнет в него. Она кинулась в сугроб, но ощутила только холодное жесткое прикосновение, а в следующее мгновение всюду, где снег соприкасался с открытой кожей, побежали струйки ледяной воды.

Ники захихикала от восхищения.

– Мама! Это так здорово!

– Милая, не отходи далеко. Я пока еще не могу пойти с тобой. Через несколько минут появится солнце.

– И-и-и-и-и-и-и-и! Я хочу кататься на санках!

– Нет, детка, подожди немного. Пусть сначала встанет тети Салли. Если с тобой что-нибудь случится, я не смогу добраться до тебя.

Девочка бежала по колено в снегу, пропустив мимо ушей последние слова матери. Санки были в сарае. Она точно знала где. Сарай – вернее, бывшая конюшня – был пуст, но сани стояли там, в восьмом стойле, прислоненные к яслям. Она помнила их во всех мельчайших подробностях: это были старые санки с рыжими от ржавчины полозьями, с пробитым фанерным сиденьем. Ей надо было забрать их вчера вечером, сразу же после того, как объявили, что будет снегопад!

– Ники! – окликнула ее мать.

Ники обернулась и увидела мать. Та стояла на крыльце, завернувшись в большую меховую куртку, накинутую на плечи, и здоровой рукой прикрывала глаза от хлопьев снега, которые почти утихший ветер нет-нет да и швырял ей в лицо.

– Ники! Вернись!

Ее мать стояла на крыльце.

* * *

«Это она? Черт возьми, она это или нет?»

Женщина стояла на крыльце возле полуоткрытой двери. Спусковой крючок, на котором лежал его палец, так и умолял нажать на него.

Точка миллиметровой шкалы лежала точно в центре ее груди; рука нисколько не дрожала. Поза снайпера была идеальной. Adductor magnus был напряжен и надежно прижимал туловище к земле. От окончания войны его отделяло одно усилие в два килограмма. Ни холода, ни страха, ни дрожания руки, ни сомнений, ни колебаний...

Но... Она ли это?

Соларатов видел ее лишь однажды, через прицел с расстояния в 722 метра, и то в течение одной-единственной секунды. Поэтому он не мог с уверенностью ответить на собственный вопрос. Женщина завернулась в пальто, и одна рука была не видна. Может быть, это означало, что невидимая рука загипсована, а может быть, не означало ничего. Так надевают пальто, когда не хотят просовывать руки в рукава и застегивать пуговицы. Кто угодно может одеться таким образом, на минутку выйдя из дома.

Женщина повернулась и скрылась за дверью.

Он выдохнул.

– И-и-и-и-и-и-и-и! – донесся издалека восторженный детский визг.

* * *

– И-и-и-и-и-и-и-и!

Этот звук был таким далеким, слабым, чуть слышным. То ли случайный порыв ветра донес его сюда, то ли Божья благодать.

Но он мог означать только одно: «Мое дитя».

Несмотря на расстояние. Боб безошибочно узнал этот хрипловатый тембр, эту бьющую через край жизненную энергию, этот не сознающий себя героизм. Этот дух. Черт возьми, в его девочке столько пыла! Она унаследовала это от своего деда; вот уж пылкий был человек!

Она находилась где-то слева, очень далеко. В той стороне не было видно ничего, кроме неровной земли, да и то лишь на несколько шагов.

«Пропади оно пропадом!» – подумал Боб.

Он снял с плеча винтовку и, быстро передернув затвор, перевел ее в боевое положение, дослав в патронник один из 0,308-дюймовых патронов «федералс примо».

Он бежал, и бежал, и бежал.

Он перепрыгивал через камни, наращивая темп, его ноги взметали снежные вихри, каждый из которых отнимал дополнительную порцию энергии. Сердце и легкие работали на пределе, и ровное дыхание сменилось сухими всхлипываниями, при каждом из которых его гортань обжигало, словно огнем. Однако он еще прибавил ходу, он бежал; а когда он вышел из скального лабиринта, склон сделался круче и ему пришлось замедлить шаг, чтобы не упасть, но он стал двигаться прыжками и снова набрал скорость, и все это происходило за гранью возможностей его организма.

И внезапно он выскочил из облаков.

День сразу просветлел, и перед Бобом раскинулась покрытая снегом долина, похожая на огромную чашу ванильного мороженого. Все было еще серым, так как солнце не успело выйти из-за гор. Он разглядел дом, телефонные столбы, вдоль которых проходила дорога, загон, обозначенный лишь верхушками столбов, увенчанных большими снежными шапками, сарай, вероятно забитый всяким хламом, – все казалось милым, как на поздравительной открытке, – и своего ребенка.

Девочка весело танцевала в нескольких метрах от крыльца.

– И-и-и-и-и-и-и-и! – снова завизжала она, и ее голос мощно и звонко разнесся по горам.

Боб увидел, что он находится на гребне хребта, подковой огибающего долину с трех сторон.

Он увидел горящие в доме огни, прямоугольник теплого света, льющегося на снег из открытой двери, а потом на крыльце произошло еще какое-то движение и кто-то подошёл к лестнице.

Он увидел свою жену: Джулия стояла на верхней ступеньке, запахнув наброшенную на плечи меховую куртку. Ники кинула в нее снежок, она резким движением увернулась, куртка на мгновение распахнулась, соскользнула с плеча, и стал заметен белый гипс на ее левой руке.

Боб повернулся и вытянулся на снегу, слегка раскинув ноги, упершись локтями в землю, выгнув туловище и стараясь сдержать отчаянное сердцебиение.

«Снайпер. Ищи снайпера».

* * *

Это была она. Она увернулась от снежка, куртка соскользнула с плеча, и она тут же снова запахнулась. Но было ясно видно, что ее левая рука до плеча закована в гипс.

«Да. Пора».

Соларатов пошевелился, исправляя положение тела. Он не спешил. Какой смысл в спешке?

В мире не было ничего, кроме женщины, стоявшей на крыльце в накинутой на плечи куртке.

Пятьсот пятьдесят семь метров.

Взять на две точки ниже горизонтальной черты, то есть на две точки выше, чтобы компенсировать снижение пули во время ее дальнего полета и под влиянием тонких эффектов гравитации, обычных при нисходящей траектории стрельбы.

Сосредоточиться.

«Это всего лишь очередная легкая добыча, – думал он, – в мире, полном легкой добычи».

Он наполовину выдохнул и задержал дыхание. Его тело было неподвижным, как памятник. Adductor magnus напряжен. Миллиметровые точки не двигались: они лежали на ее груди, как неминуемая смерть. Винтовка была покорной любовницей, такой смирной и послушной. Все мысли покинули его сознание.

Между ним и концом войны стоял только спусковой механизм. Спусковой крючок был отрегулирован на усилие в два килограмма, и полтора килограмма уже давили на него.

* * *

Боб быстро, но внимательно осмотрел горный хребет, уходивший, изгибаясь, вдаль от него, так как знал, что человек, которого он ищет, расположится на востоке, чтобы оставить солнце у себя за спиной. Прицел был десятикратный, при таком увеличении поле зрения оказывалось довольно маленьким. Господи, почему у него нет бинокля? С биноклем...

Вот он.

Не он сам, не человек, а ствол винтовки, черная черточка на белом снегу возле большого валуна. Винтовка была совершенно неподвижной и опиралась на сильную, должным образом изогнутую руку. Боб знал, что Соларатов, устроившийся с подветренной стороны камня, сейчас делает последние поправки, доводя сосредоточенность до высочайшего уровня.

Дальний выстрел. О, какой же дальний выстрел!

Боб замер, изготавливаясь и молясь про себя, так как знал, что тот человек уже готов стрелять.

Дистанция была около тысячи метров. С винтовкой, которую он не только ни разу не пристреливал, но даже и не знал, как ведет себя спусковой механизм.

Но у него оставалось не больше секунды, и он поймал в перекрестье ствол винтовки, а потом взял выше, интуитивно оценивая расстояние.

Верно ли? Не ошибся ли он?

«Вот дерьмо», – подумал он.

«Пора на охоту», – сказал он себе и выстрелил.

Глава 48

Все тело Бонсона сотрясалось от мощного прилива обжигающего разочарования. А-ах! Тьфу! У-ух! Вот так и происходят все эти пресловутые удары: маленькая неполадка в мозгу – и не успеешь глазом моргнуть, как тебе кранты! Он чувствовал, что давление у него подскочило до опасного предела. Ему очень хотелось ударить, а еще лучше убить кого-нибудь. Его мышцы напряглись, как камень, перед глазами висела красная пелена, а зубы были крепко стиснуты.

Он снова проговорил в микрофон:

– "Боб-один", «Боб-один», это «Боб-контроль», ответьте, черт бы вас побрал, ответьте!

– Его нет, сэр, – сказал техник-сержант, находившийся вместе с ним в радиоотсеке. – Мы его потеряли.

«Если только этот чертов ковбой не затеял свою собственную игру», – подумал Бонсон.

– Ладно, соедините меня с большей сетью.

Сержант что-то покрутил на пульте рации и перешел на новую частоту.

– Эй, «Холм», на связи Бонсон, вы меня слышите?

– Да, сэр, – ответил его заместитель, находившийся на авиабазе Домашняя гора. – Вся команда в сборе. Мы в полной готовности.

– Вы договорились с полицией штата о совместных действиях?

– Да, сэр, майор Хендриксон тоже готов и только ждет сигнала.

– Вас понял. Теперь о деле. Мы потеряли контакт с нашим имуществом. Скажите этому майору, чтобы он как можно скорее выслал туда полицейские вертолеты. Повторяю: как можно скорее, при первой же возможности.

– Да, сэр, но мне сообщили, что никто не полетит i горы до десяти утра. Там все еще очень сложные метеорологические условия. А его парни разбросаны на довольно обширной территории.

– Дерьмо.

– Я говорил с авиаторами. Мы можем к двенадцати ноль-ноль разместить на трех ближайших горах несколько маловысотных радиолокаторов; конечно, если они смогут вылететь туда не позже десяти ноль-ноль, и тогда у нас будут все возможности для того, чтобы перехватить любой появившийся вертолет. Если русские собираются эвакуировать своего человека при помощи вертушки, то мы ее повяжем.

– Этот парень лучший в мире специалист по маскировке и отходу. Ему много приходилось работать в горах. Суэггер это знал. Если Суэггер не возьмет его, то он уйдет. Вот и все.

Человек на другом конце провода молчал.

– Черт возьми, мне ненавистна сама мысль о том, что он может побить меня! Ненавистна! – сказал Бонсон, ни к кому не обращаясь.

Он сорвал с головы наушники и швырнул их в стенку самолета; один наушник раскололся, и кусок пластмассы стукнулся об пол возле его ног. Яростно зарычав, Бонсон принялся топтать его ногами.

Сержант поспешно отвел взгляд. Как раз в этот момент из пилотской кабины вышел штурман, чтобы налить себе кофе из большого термоса, стоявшего в радиоотсеке. Двое летчиков переглянулись. Сержант закатил глаза и быстрым движением покрутил пальцем у виска, выразив свое мнение на универсальном человеческом языке жестов: спятил.

Штурман согласно кивнул.

* * *

Джулия сразу поняла, что это выстрел. Раздался короткий резкий треск, а немного погодя над долиной раскатилось гулкое эхо.

– Ники! Иди в дом! Немедленно! – закричала она.

Девочка повернулась и застыла в растерянности, но тут прозвучал второй выстрел, похожий на щелканье бича, и Ники кинулась к матери. Обе они узнали этот звук, ведь совсем недавно в них уже стреляли.

– Скорее! Скорее! – отчаянно выкрикнула Джулия.

В следующее мгновение она уже схватила дочь за руку, втащила в дом и заперла дверь.

Тут она услышала еще один выстрел, уже откуда-то с другого места. Ответный выстрел.

Совсем рядом с ними мужчины пытались убить друг друга.

– Спускайся вниз, – непререкаемым тоном сказала она дочери. – Немедленно! И не высовывай оттуда носа, пока не услышишь, что приехала полиция.

Девочка бегом помчалась в подвал. Джулия схватила телефонную трубку и сразу же обнаружила, что она молчит. Телефон не работал.

Джулия посмотрела в окно и не увидела там ничего, кроме бескрайнего снега, который теперь, с наступлением утра, стал совсем белым. Выстрелов больше не было слышно.

Она помчалась наверх и наткнулась на Салли, которая с заспанным лицом, покачиваясь спросонок, шла ей навстречу по коридору.

– Ты чего тут...

– Кто-то стреляет! – перебила ее Джулия.

– Господи, – пробормотала Салли. – Ты позвонила в полицию?

– Телефон испортился, или провода оборваны, или что-то еще случилось.

– Кто?..

– Я не знаю. Их там двое. Идем скорее, мы должны укрыться в подвале.

Женщины сбежали по ступенькам, нашли дверь в подвал и спустились в темное помещение.

Окна подвала были завалены снегом, и сквозь них лишь еле-еле просачивался слабый свет. Было холодно.

– Мама, – сказала Ники. – Мне страшно.

– Мне тоже страшно, детка, – ответила Джулия.

– Я хочу, чтобы папа пришел.

– Я тоже.

– А теперь отойдите в угол, – приказала Салли. – Наде придумать, как запереть дверь, просто на всякий случай Я уверена, что это обычные охотники или что-то в этом роде.

– Нет, – возразила Джулия. – Они стреляли друг в друга. Это не охотники. Это снайперы.

– Я хочу, чтобы папа пришел, – повторила Ники.

* * *

В лицо Соларатову брызнул снег, и его разум тут же вышел из состояния глубочайшей сосредоточенности и распознал знакомый фонтанчик выброса, появляющийся на месте прицельного попадания пули высокоскоростного боеприпаса. А в следующее мгновение его слуха достиг тот щелчок, который производит винтовочная пуля, преодолевая звуковой барьер.

В него стреляли.

Слева?

Слева.

Взметнулся еще один фонтанчик снега.

Это был обстрел.

Соларатов оторвался от прицела и посмотрел налево, но не увидел ничего, кроме камня, за которым расположился. Однако он уже знал по звуку, что этот человек должен находиться на краю горного хребта.

Он снова взглянул на долину и увидел, как спина девочки мелькнула под крышей крыльца, а в следующее мгновение дверь громко захлопнулась.

Проклятье!

Они удрали.

Но кто же в него стрелял?

Теперь он понял, что невидим для стрелка; в противном случае он был бы уже мертв. Стрелок не мог разглядеть его за камнем.

И еще он знал, что этот человек пристрелялся по камню, хорошо понимая, что Соларатов должен будет выйти из-за него, чтобы отстреливаться.

Он не чувствовал страха. Он не чувствовал любопытства. Он не чувствовал ни разочарования, ни удивления. Его разум не привык пользоваться такими категориями. Он действовал совсем по-иному. Проблема? Ее анализ. И решение!

Вместо того чтобы приподняться и выглянуть из-за камня, Соларатов попятился назад, как ящерица, зарываясь в снег и надеясь на то, что прицел у этого человека мощный, а значит, поле зрения узкое и что белизна сделанного из простыней маскхалата не позволит разглядеть его на снегу.

Он извиваясь полз назад, вжимаясь насколько возможно в снег, скользил сквозь белую пелену, как какая-то неведомая арктическая змея. Голова его была повернута налево, и когда он выполз из-за камня, то увидел своего противника, вернее, чуть заметное шевеление на гребне горного хребта, которое могло означать только одно: лежащий человек, приникнув к винтовке, лихорадочно крутил головой, пытаясь разыскать свою исчезнувшую цель. Соларатов присмотрелся повнимательнее и теперь был точно уверен, что заметил, как этот человек пошевелился или поежился, в общем, сделал какое-то движение всем телом.

Какое же до него расстояние? Соларатов поерзал в снегу, найдя положение, обеспечивающее хороший угол к цели, раскинул ноги, приняв хорошую, плотную стрелковую позу. Adductor magnus... В прицел он видел, что да, это скорее всего человек. В белом. Еще один снайпер. Низко на горном хребте. Он поймал его в перекрестье прицела, уговаривая себя не торопиться, не рисковать, не стрелять раньше времени. Ему все еще не удавалось как следует рассмотреть цель, а для того, чтобы измерить расстояние лазерным дальномером, у него не было времени. Он отвел прицел в сторону, увидел засыпанный снегом куст и решил, что ширина куста должна равняться одному метру.

Навести миллиметровую шкалу, а дальше немного математики... Черное пятно укладывается в две точки; считаем, что это метр, умножаем два на тысячу, делим снова на два и получаем приблизительно тысячу метров... Скажем, меньше тысячи, но больше девятисот метров, значит, нужно взять на две точки выше. Полностью сосредоточившись и не уделяя особого внимания искусству стрельбы, Соларатов замер в неподвижности, лишь чуть-чуть повел винтовкой, чтобы снова поймать в прицел крохотную неровность, которая должна была оказаться человеком, хотя он и не был в этом до конца уверен. Он чувствовал свой палец на спусковом крючке, но не стал думать о нем, а позволил ему действовать самостоятельно, как будто палец обладал своим собственным самостоятельным мозгом, и в следующее мгновение палец произвел выстрел.

* * *

В двух метрах справа от Боба взметнулся снеговой гейзер, и тут же его догнал щелчок выстрела. Ветер. Русский верно рассчитал расстояние, но в долине дул поперечный ветер, и легкую 7-миллиметровую пулю не могло не снести. Хотя снесло не так уж сильно. Но как Соларатов мог учесть ветер, стреляя через всю долину? Никак не мог. Зато во второй раз он такой ошибки не допустит.

Ему потребуется совсем немного времени для того, чтобы прикинуть поправку, передернуть затвор и снова выстрелить.

Боб, извиваясь всем телом, попятился назад, стараясь как можно быстрее ускользнуть от края, и уже в следующую долю секунды новый удар проделал дыру в поверхности планеты, выкинув вверх большой фонтан снега и осколков камня. Пуля попала именно туда, где он только что находился, лишь на мгновение позже того, как он покинул это место.

«О, этот подонок действительно хорош! Этот подонок не станет дважды повторять одну и ту же ошибку».

Боб отполз еще немного дальше.

По дому не было сделано ни одного выстрела. Хотя бы на некоторое время его жена была в безопасности. Он знал, что ей хватит здравого смысла спрятаться вместе с Ники и Салли в подвал, запереть дверь и ждать.

А ему тем временем оставалось только одно: ползти по-пластунски вдоль гребня в надежде на то, что эта сторона подковы чуть выше и Соларатов не сможет его увидеть. Соларатов наверняка должен понять, что Боб не может ни спуститься вниз, ни подняться вверх, ни подобраться к нему; он может лишь отступать вдоль склона горы, пока не скроется за ним, а там он встанет во весь рост, найдет себе удобную позицию и заляжет в засаду. Соларатов обязательно полезет вверх; высота в этом состязании означала неоспоримое преимущество. Кто сидит на горе, тот и король, потому что у него есть угол обстрела, а у того, кто остается внизу, нет ничего.

Значит, план таков: выбраться из этой опасной простреливаемой зоны и мчаться, словно по пятам черти гонятся, туда, где можно будет найти хорошее безопасное укрытие. Соларатов должен будет обойти гору, чтобы подобраться к нему, ну а он уйдет на высоту. Боб знал, что у него будет шанс для хорошего выстрела, возможно лишь для одного, но он был уверен, что сможет его выполнить.

Он постарался прикинуть, как соотносятся между собой его 0,308-дюймовый патрон с 168-грановой пулей и 7-миллиметровый «ремингтон магнум» русского. У «магнума» на сто двадцать метров в секунду больше скорость и дульная энергия почти на четыреста пятьдесят килограммов больше, так что траектория полета пули более настильная. Русский, если он окажется на расстоянии менее пятисот метров, может просто взять прицел чуть выше и нажать на спуск, нисколько не тревожась по поводу снижения пули. Таким образом. Боб должен стремиться сохранять отрыв по меньшей мере в пятьсот метров, потому что даже небольшое снижение плюс ветровой снос послужат ему наилучшей защитой.

Он повернулся обратно, подполз к краю, но не смог увидеть ничего, кроме тихого дома далеко внизу да возвышенности, тянувшейся вдоль подножья горы.

Но он должен был идти. Потому что русский тоже не сидел на месте. Русский вел на него охоту.

* * *

Соларатов изучал положение. Внимательно осмотрев через «лейку» возвышенность на другой стороне подковы, где он заметил второго стрелка, он понял, что этот человек не мог спуститься в долину или подняться вверх по склону, не подставившись ему под выстрел, а это значило, что он в ту же секунду окажется трупом. Он мог только поспешно ползти прочь вокруг склона горы, пытаться найти себе подходящее место на подъеме и дожидаться возможности произвести еще один выстрел.

Он включил лазер, и табло сообщило ему, что расстояние равнялось 987 метрам. Он вычислил снижение пули, которое должно было составить примерно сто пять сантиметров от нулевого положения, определенного для пятисот метров, а это означало четыре точки вверх на миллиметровой шкале. Теперь, определившись с дистанцией, он чувствовал себя уверенно. Впрочем, ему нужно было сделать еще одну вещь.

Он положил винтовку и быстро отвинтил насадку, компенсирующую вибрацию ствола. Потом засунул руку под куртку и достал глушитель. Это была длинная черная труба из анодированного алюминия с двойными стенками, между которыми была набита «вата», звукопоглощающий материал, похожий на стальную шерсть, и были установлены шайбы, которые обычно назывались «губками»; устройство ослабляло звук силой в 460 децибелов, производимый пороховыми газами, вырывающимися из дула, снижая силу звука до 100 децибелов – примерно с таким звуком стреляет пневматическое ружье. Издалека, особенно прямо по оси стрельбы, этот звук воспринимался не просто тихим, но и еще и в значительной степени рассеянным, что очень важно. Таким образом, определить его позицию по звуку выстрела было невозможно. Любой имевший несчастье оказаться на другой стороне мог услышать только треск, который издает пуля, преодолевая звуковой барьер, но отнюдь не гром взрыва пороха, по которому можно засечь местонахождение стрелка. Это означало, что он мог стрелять в своего противника, но его противник не мог выстрелить в ответ на звук. Недостаток: при стрельбе с глушителем винтовка уходила из пристрелянного нулевого положения. Насколько? Это следовало определить на практике и вносить соответствующие поправки при прицеливании.

И все равно Соларатов чувствовал, что при наличии дальномера глушитель дает ему существенное тактическое преимущество. Он аккуратно и тщательно навинтил глушитель на ствол.

Страницы: «« « ... 2223242526272829 » »»