Эль Дьябло Зотов Георгий

Глава 3

Попкорн Wars

(на руинах города, весьма похожего на Сталинград)

…На экране кинотеатра – самодельный подземный бункер, или, проще говоря, землянка. Камера фиксирует слабое мерцание свечи посреди мрака, оператор прямо-таки наслаждается, увеличивая огонёк, показывая слоистое, отсвечивающее то синим, то ярко-жёлтым пламя. Наверху слышится приближающийся свист, тупой тяжёлый удар, – с потолка сыплется земля. Боец в гимнастёрке с досадой поднимает тетрадный лист и трясёт его над полом. Затем дует на бумажную поверхность, слюнит карандаш и вновь сгибается в три погибели, стараясь разглядеть хоть что-то при тусклом свете. Камера заглядывает за спину солдата, показывая стриженый затылок, натянутую выцветшую ткань между лопатками, и путешествует дальше – до тесной печурки, где, как и положено, бьётся огонь. Старательно нажимая на грифель, боец выводит на листе округлым почерком…

«Ну почему… Боже мой, почему мне всегда так везёт? По ночам я иногда думаю: а может, следовало не искать лучшего, а остаться в мире порно? В конце концов, я за полгода привык, научился выживать и вполне освоился. Зачем я искал путь к побегу? Ведь Великая Праматерь в неизменной мудрости своей предупредила меня, дурака, – из этого мира всегда можно выйти, но не знаешь, в какой попадёшь… Я-то, по глупости образцового москвича, думал, иных материй, кроме города Москвы, не существует… Раз я ушёл оттуда, значит, там и появлюсь. Как бы не так. Я не возвратился в реальность, а оказался в ином измерении – российском кино. О господи боже мой… за ЧТО?

Ведь российское кино – хуже любой порнографии. Даже любительской.

Вот честное слово, раньше мне было совсем наплевать, какую ерунду снимают Бондарчук, Михалков и компания. Они где-то там далеко, словно на Марсе, – а я у себя дома, порнушку по видео кручу. Вообще, что такое порно? Извините меня за высокий слог, это конкретное выхолащивание любви. Тупой показ крупным планом движений, напоминающих работу механизмов на заводе, – ну там поршень и всё такое, фабричная смазка, блестящие детали… Здесь не то что любовью, даже страстью не пахнет. Страсть, к слову, – тоже чувство, иногда она поражает сердце сильнее любви, вспыхиваешь и сгораешь без остатка. Так вот, опуская лирику… Наши современные фильмы о войне – чистейшее порно: пустая красивая картинка плюс много бездушной механики. Смотреть да воздушную кукурузу жевать, попкорн wars: недаром у «Сталинграда» рейтинг «двенадцать плюс»… Фаст-фуд для детей – не война, а придурочный телевизионный гламур. Девушки на фронте, как на подбор, няшечки-красавицы – курносенькие, личики в веснушках, завитые кудри (интересно, где их в окопе завивать?), чистенькие гимнастёрочки и платьица, бегают между бойцами (те в них нежно влюбляются), бинтуют чистейшей марлей раненых, поют, плачут и драматично умирают в самом разгаре БОЛЬШОЙ ЛЮБВИ, благо так жальчее. Мечтательных и красивых девушек в российских военных фильмах убивают с завидной периодичностью, немцы иначе не могут. У меня такое вчера было. Только познакомился с девчонкой, успел сказать «здрасте», спросить, как дела, так и всё – снайпер, сразу в сердце. Правда, в кино девушки при абсолютно любых смертельных ранах, даже в лоб разрывной пулей, всегда что-то скажут – признаются в любви, пожалеют об уходящей жизни, склонят головку набок и замрут с застывшими навеки глазами. Моя взяла меня за руку, произнесла: «Прощай, любимый…» – и померла.

Силы небесные… Ну как они умудряются снять такое говно?!

У Бондарчука – утончённый хипстерский гламур, у Михалкова, напротив, очумевшие страшные рыла сидят в крови и дерьме (заезжал я на «михалковскую» территорию в Сталинграде), бойцы бросаются на немецкие позиции с винтовками без патронов (а то и с черенками от лопат) и тут же гибнут. Немцы на фронте зевают, слушают классическую музыку, полируют ногти, бреются и вообще всячески сибаритствуют, – и верно не поймёшь, почему эта армия недоделанных геев считалась лучшей в Европе. Вот даже интересно: и Михалков, и Рязанов (он про войну не снимал, это я обобщаю) были обалденными режиссёрами в Советском Союзе, и в условиях прессинга со стороны ЦК КПСС (ну или кто там кинематографистов контролировал) творили потрясающее кино при бюджете в две копейки. Но едва контроль исчез, а режиссёрам дали волю, кучу денег и всё остальное, их талант сдох. Оказалось, если творческим людям преподнести полную свободу и бабло, получается хуйня. Вот почему?! Не знаю. Одни снимают так, как они видят сами, и это кошмар – потому что войны не знают. Другие снимают иначе, дабы угодить массовой публике, и в результате – гламурная лажа для учеников шестого класса.

Ещё тут всюду полно Сталина. Скульптуры, бюсты, клятвы, песни.

В советском кино, которое я видел, «корифей всех наук» не присутствовал. А здесь портреты даже в туалетах. Михалкову дали «Оскара» за «Утомлённых солнцем», другие наши режиссёры тоже хотят статуэтку, вот и пошли Кобу пихать куда ни попадя. Но знаете, что бесит меня больше всего? Куча народу с одинаковыми лицами. Почему? Потому что Куценко, Безруков и Меньшиков снялись во ВСЕХ российских фильмах и сериалах, вышедших на экран и видео за последние двадцать лет. Ну, куда это годится? Если я выберусь из этого кошмара, обязательно найду Куценко с Безруковым и скажу: «Ей-богу, в каком-то кино можно не сниматься, и вас совершенно точно не накажут!»

Слышится очередной взрыв. С потолка сыплется земля. Боец шевелит губами.

А, вот что ещё странно на этой войне, кроме гламурных и быстроумирающих девушек. Никто не матерится. Снаряд рядом рванёт, ранит кого-то, максимум, что услышишь: «чёрт», «ёшки-матрёшки» и «японский городовой». У нас в офисной столовой во время обеда больше матерятся, чем в российских фильмах про войну. Все здесь хлещут водку, и поэтому непонятно, как воюют, – по фильмам складывается ощущение, что рядовой состав, офицеры и политруки круглые сутки ходили в жопу пьяные. С неба постоянно падает нечто – горящие самолёты, десант, бомбы… Это правда на любом участке фронта случалось ежедневно? Ну и немцы упорная нация: каждый час идут на штурм… К счастью, наши позиции им не по зубам. Бойцы привыкли: вылезут, постреляют не глядя, немцы сразу валятся в агонии. Случается временами и рукопашная, но это также безобидное развлечение, – я трижды участвовал, немцы столь слабы, что с ними без проблем разберутся и десятилетние дети. Нет, нападают хиляки страшно, ощерив рот, выпучив глаза, стреляя из «шмайссера» от живота (хотя именно при такой стрельбе самый низкий процент попаданий), орут нечто ужасное на отрывистом, лающем языке. Реальную опасность они представляют только для девушек, и вот девушек надо спасать. А так – ни боже мой.

Наши умнее немцев. Благороднее, милосерднее и вообще чудеснее.

Среди нацистов большинство персонажей конченые ублюдки, но в последнее время, однако, всё чаще попадаются достойные особи – не лишённые честности, благородства, доброты и прочих качеств: в российском кино сделалось модным показывать, что немцы тоже были люди. При этом как-то забывается: те самые, с позволения сказать, люди одним младенцам головы об стену разбивали, а других жгли в печах без малейших угрызений совести. Весёлые сильные мужики в серо-зелёной форме с засученными рукавами летом сорок второго рвались к Волге, перемешивая красноармейцев в кровавый фарш, а мы теперь жалостливо показываем в кино, как они, бедненькие, в Сталинграде ужасно помирали. Если бы немцы победили, они снимали бы про нас такие фильмы? Они бы показывали нас людьми? Да вот хуй. Простите за мой французский, других слов нет.

Впрочем, кинопродюсеров этот факт вряд ли тревожит.

Боец Петров, что нашёл меня, явно не из массовки и снимается не в эпизодах… Видимо, у него тут хоть короткая роль, но с большим количеством слов. Воюет давно, уже потерял семьсот сорок шесть девушек, – особенно жалел одну, киевскую брюнетку: они успели лишь два раза поцеловаться. Сегодня спросил меня, когда я заведу себе зазнобу после гибели прежней. Я объяснил – не хочу. Чудом вырвавшись из мира порно, я НИЧЕГО не хочу. Во мне теплится надежда, что Жанна жива… Сто процентов, маленькую девственницу тоже перебросило сюда! Кто знает… Я иногда отчего-то чувствую её присутствие здесь. Но где она может быть? Петров объяснял: в этой местности, на равнине и в горах, множество городов – и больших, и маленьких. Есть Сталинград, есть некая Цитадель, занятая немцами, но, слава богу (или не слава, даже и не знаю), российская киноиндустрия клепает фильмы не только про войну. Помнится, в прокате косяком шли убогие комедии с бывшими кавээнщиками, разучившимися острословить, сляпанные на скорую руку боевики с участием смазливых сериальных звёзд, фильмы ужасов, полные чудовищ из папье-маше, потрясающе несмешные пародии и продолжения старых советских хитов, снятые явно по пьяни. Жанна могла угодить в один из этих городов… Возможно, в «Иронию судьбы-2», либо в римейк «Джентльменов удачи». Не исключено также, что бедняжка бегает по переулкам от вампиров «Ночного дозора» или едет в никуда на розовом танке «Обитаемого острова». О нет… Неужели надо проникнуть в ещё один фильм Бондарчука? А если она в «Девятой роте»? Кошмар. Я не знаю, где искать Жанну, – однако должен найти. Она честно пыталась спасти меня, поэтому я спасу её. Боец Петров моих романтических поползновений наверняка не разделяет. К счастью, у него не лицо Безрукова, а то бы я уже перебежал к немцам. Когда я ребёнком видел по телику советские фильмы о войне, мне было откровенно страшно! «Иди и смотри», «Иваново детство», «Горящий снег», «Аты-баты, шли солдаты»… А вот кого напугаешь нынешним кино? Это мультяшка, сусальный гламур, перемешанный с говном и кишками, благо чернуха в моде. Но попробуй вякни раскрученному режиссёру, что он хуйло и клепает откровенную лажу, тебя обвинят в гнусной творческой зависти. Дивное развлечение – взять из бюджета 50 миллионов баксов и объявить, что снимаешь великое кино о великой войне, посему кассовые сборы тебя не волнуют, это ж типа артхаус. Немцы российского кино похожи на реальный вермахт и СС, как ёлочная игрушка на средневековую дыбу. Сегодня я погулял на оккупированной территории (переоделся, конечно), и что? Одно и то же. Опять овчарки, опять солдаты с неизменным «шнель» – одинаковые, как клоны, блондины. У многих словарный запас в десять оборотов, для нашего фильма именно столько и требуется: «ахтунг, хальт, партизанен, капут, хайль, зер гут, я-я, фольксваген». Петров признаётся: наши редко берут немцев в плен, ну разве что офицеров: высокомерных типов с моноклями, – они чаще всего понимают по-русски, но общаются через губу. Солдата же поймаешь, фриц не то что по-русски, по-немецки толком не говорит, бедняга. Его спрашивают, где их часть, а он – «гут-гут», его прикладом по морде, а он – «ахтунг». Прям животное. Пристрелишь, признаётся Петров, а на душе как-то тревожно. О, забыл сказать. Бондарчук в «Сталинграде» счёл, что нельзя убивать немцев, когда они набирают воду для питья, мол, «даже звери у воды не жрут друг друга»[14]. Это он, видать, Animal Planet не смотрел, как крокодил хватает подошедшую к озеру зебру. Вот и тут немцы спустятся стадом к Волге, стоят, мнутся с ноги на ногу и мычат, словно коровы недоенные, пока вожак не даст сигнал напиться. Наши мучаются, но стрелять запрещено. Да ладно, пусть бога благодарят, что Бондарчук не решил создать в своём кинце «банановое перемирие» (раз уж в детстве «Маугли» перечитал), а то б наши с фрицами в африканских джунглях вместе фрукты рвали. Думаете, Федя не сможет? Запросто, а потом скажет, что это артхаус и авторское видение. Артхаус, он, сука, всё спишет. И наши, и немцы чисто выбриты (видимо, в траншеях «Жиллет» раздавали по промо-акциям), вымыты до блеска (пофиг, что баня была раз в полгода и все сидели во вшах), подруги их напомажены и сексуальны. Война-акварелька, раскрашенная кисточкой… Кстати, как втихую рассказывал Петров, у наших ещё нормально, зато в Берлине сейчас вообще творится лютый пиздец. Раньше Берлин был чёрно-белый, мрачный и злой, а потом враги как-то раз проснулись и обнаружили, что стали цветными. У Бормана нос розовый, на рейхсканцелярии флаг висит красный со свастикой чёрной, зенитчики в серо-зелёных мундирах на голубое небо смотрят. Гитлер от ужаса в окно хотел выброситься, еле за ноги поймали[15]. Тут бы нашим и застать супостата врасплох, но в современном российском кино нет эпического полотна про штурм Берлина. И посему всё осталось как есть. Сейчас придёт Петров, и мы пойдём на сафари за водой. А утром… Чем чёрт не шутит, с его помощью я переберусь в другой город. Главное – убедить парня, что я не дезертирую, иначе может и шлёпнуть, тут с этим просто. Хотя он моему появлению совершенно не удивился. Говорит, сюда иногда проваливались люди с маленькими ручными рациями, в дурацкой одежде, говорящие на весьма непонятном русском… Это Петров, как я понимаю, про фильм «Мы из будущего». Я обрадовался, спрашиваю: где они? Клёво ж с соотечественниками из своего времени потусить. А мы их, объясняет, смеху ради отправили танки жечь с одной гранатой на троих, да с тех пор больше и не видели… Я после по тому полю пробежался, айфон раздавленный нашёл. Чума. Только тут и понимаешь, какое убожество у нас снимают последние двадцать лет.

Я заканчиваю. Скоро идти в ночь – сквозь взрывы снарядов и очереди трассирующими пулями. Не знаю, будет ли лучше в следующем мегаполисе. Тут хотя бы нет рекламы».

Боец откладывает карандаш. Камера крупным планом показывает поленья в очаге: согласно традициям на них крупная смола – как слеза. Затем идёт панорама масштабного поля боя в дыму разрывов, причём дым достаточно жиденький, ибо бюджетно нарисован на компьютере. Высоко в небе парит свинцового цвета «цеппелин» со свастикой. Зачем он в принципе тут нужен и для чего, никто не спрашивает: просто так, для картинки, достаточно эффектно смотрится. Слышны автоматные очереди, видны цепи наступающих немцев с овчарками на поводках. Камера перемещается на окраину города. Среди развалин домов, нервно оглядываясь, шагает крепко сбитый офицер в форме вермахта, в фуражке с высокой тульей, – на серой ткани смотрит влево серебряный орёл. В одной руке у немца – пистолет «вальтер», другая сомкнута на шее хрупкой молоденькой женщины. Внезапно спутников останавливает патруль – двое жандармов на мотоцикле с латунными бляхами на груди. Офицер показывает сначала в сторону женщины, затем машет по направлению выхода из города. Жандарм мотает головой, прислушавшийся зритель разбирает слова «бригадефюрер», «бефель» и «найн»[16]. Офицер пожимает плечами и стреляет одному жандарму в голову, второму – в грудь. Девушка широко раскрывает рот, но зритель не слышит её крика. Пара исчезает среди развалин. Камера фиксирует мёртвого жандарма, свесившегося с мотоцикла, – по пальцам правой руки течёт кровь, капая на «шмайссер». Зрители мрачно перешёптываются и прижимают к груди бумажные ведёрки с попкорном.

Им очень хочется узнать, что же будет дальше.

Глава 4

Подмастерье

(Лима, Республика Перу, 24 октября 1931 года)

…Святые угодники, как же он чертовски устал. Грустно осознавать, но ничего не поделаешь: быть на вторых ролях ему с рождения предначертано судьбой. Красавчик – пышущий энергией изобретатель, творческая машина, созидатель идей, а он всего лишь орудие воплощения волшебства в жизнь, исполняет откровенно грязную и неприятную работу. Найти симпатичных моделей, выбрать запасные части для кукол, избавиться от кровавых отходов, замести следы – всё на нём. Не, он не жалуется. Буквально с детства Красавчик просто верхом на нём ездил, их отношениями в гимназии заправлял именно он… Зато сейчас в трущобах все завидуют, кто у Подмастерья друг, – ну надо же, самолично приезжает, вежливо здоровается с соседями из грязных халуп, не гнушается обществом старого знакомца. И действительно, тут к Красавчику просто при желании не придерёшься: хоть паренёк и «белая кость», он никогда не воротил от приятеля нос. Случалось не раз платил взятки легавым после поножовщины в переулке и родителям деньжат подкидывал, пока Подмастерье время от времени прохлаждался в кутузке – то за драку, то за мелкую кражу. Он не упускает случая отпустить шутку по поводу аристократизма дружка, но в их отношениях всё честно: Красавчик от природы заводила, а он не смог бы стать команданте. Главное – несмотря на разницу в положении и росте, они до сих пор отлично ладили. Первое и единственное разногласие у них произошло три года назад – в тот момент, когда они окончательно поняли, что не смогут поделить одну любовь. Вот не смогут, и всё тут. Крайне тяжёлый случай, и общие знакомые в трущобах смеялись над их увлечением… недолго. Парочке особенно активных Подмастерье с удовольствием начистил рыла, остальные вежливо заткнулись сами.

Любовь поразила обоих, как молния с небес.

Красавчик с высоты своей образованности брезгливо счёл бы такой словесный оборот банальностью, но Подмастерье любил выражаться цветисто и пафосно. Целыми ночами напролёт они бродили, напрочь упоённые своей любовью, сочиняли стихи и распевали серенады (приземлённые соседи жаловались в полицию, что кто-то мучает кошек). Ревности не было. Оба прекрасно отдавали себе отчёт: любовь никогда не обратит на них внимание. Они – лишь пыль на носках её туфелек, два ничтожества, возомнившие себя равными венцу творенья. Приятели страдали молча: ни один человек в их окружении не замечал боли истекавших кровью сердец и скупых мужских слёз на подушках.

До тех пор, пока Красавчику не пришла в голову ИДЕЯ.

Откровенно говоря, Красавчик и раньше увлекался подобными штуками. В нём по складу характера, если так можно выразиться, всегда имелось нечто авантюристское. Нет-нет, вовсе не желание резать бабёнок и набивать их животы пахучими травами, – девицами, собственно, парень совсем не увлекался. Зато был просто помешан на древних ритуалах. Например, много раз подряд пытался вызвать Дьявола. Всё честь по чести, начертил пентаграмму, зажёг свечи, прочитал наоборот «Отче наш», залил пол кровью жертвенных кошек и кур, а Дьявол и не подумал являться. Другой бы плюнул и успокоился, но… не таков уж наш Красавчик. Он собрал группу единомышленников и занялся другим – археологическими раскопками. Скучное хобби, сугубо для барчуков, не брезгующих пачкать в грязи свои нежненькие ручки. Подмастерье все эти тёмные подземелья, разрушенные храмы и старинные инкские дворцы в принципе не интересовали, – до дворцов ли тут, когда ты с утра горбатишься, чтобы к вечеру наскрести три четверти соля и купить себе маисовых лепёшек? А вот Красавчика-то кукурузой не корми – дай повозиться в земле да поглядеть на запылённые осколки статуй богов. понятно, чей он сын, – яблочко от яблони недалеко падает. Тогда-то нашему аристократу и стало любопытно: а с чего это вдруг испанский вице-король в одночасье приказал завалить все расщелины с пещерами, а кое-где и ручьи осушить? Как узнал про судьбы инкских императоров да конкистадоров Писарро, ну прям захватило парня. Три месяца на раскопках пропадал, вернулся сам не свой, вызвал Подмастерье на беседу и говорит эдак серьёзно, без обычных ухмылочек господских: я, мол, точно знаю, как решить наш вопрос. Сели, выпили по стаканчику, Красавчик поведал свою точку зрения: весь спокойный, ледяным тоном, без сомнений. Подмастерье сперва-то Красавчика на смех поднял, но тот предложил взять да проверить… Вот только способ проверки слегка смущал. Причём Красавчик с ходу отрезал: без этого никак. Те, кто преподнесёт им любовь на блюдечке, способны выполнить абсолютно любое желание. Однако, в отличие от чёрных месс сатанистов, коты и петухи в оплату не принимаются: нужна человеческая жертва, и обязательно женщина. Про женский пол Подмастерье не сильно и удивился – понятное дело, и утка вкуснее селезня, и курица лучше петуха, и овца помягче барана. А вот убийство… Сам Красавчик, как обычно, пальчики свои беленькие заляпать не пожелал, возложил проведение процедуры на него. И опять Подмастерье согласился, хотя отнёсся к ритуалу, так сказать, скептически… Убивать впустую не хотелось, но Красавчик наседал, а Подмастерье не то чтобы и противился. Ответственности тоже не страшился: в Лиме душегубов арестовывали не так часто, для этого надо сначала труп найти, а уж прятать покойничков уроженцы трущоб чуть ли не с детства научены. Полиция Города Королей создана, чтобы служить эль президенте и по забастовщикам стрелять. Одной девкой больше, одной меньше – кто заметит? Особенно ежели выбрать квартальчик потемнее, а девку пострашней. Ну, так они и сделали. Пошли вечерком к Плаза де Майор, там Подмастерье быстро первой попавшейся шлюхе рот заткнул тряпкой с эфиром и привёз туда, куда Красавчик указал. А дальше… дальше уже начались такие вещи, от которых видавший виды Подмастерье и то едва не сблевал. Мало того, что пришлось перерезать девке горло, Красавчик потребовал разделать её, как поросёнка. Рядом стоял, руководил, личико тряпочкой прикрыв. Объяснял: кровушку спусти в ведёрочко, сердечко клади сюда, косточки туда… Тут уж самого Подмастерье замутило, а Красавчику – да хоть бы что. Не пожалел для такого дела ножи, которые привёз с раскопок. Удивительно было на них смотреть: ишь ты, красотища, дымчатые от лезвия до рукояти! Как шепнул старый приятель, откопал на руинах храмов в Куско… Сделаны из вулканического стекла, ибо только его можно отточить до небывалой остроты лучше любой стали. Именно такими ножичками жрецы инков взрезали тела пленников, принося их дымящиеся сердца в жертву великому богу Виракоче. Один взмах – и грудь распорота, а сердце бьётся на блюде. Но друзья собирались разговаривать не с Виракочей… Красавчик сразу сказал: проси что угодно, они всё сделают. Ну, хорошо. Распотрошили девку по ритуальным правилам, труп утопили в ручье, Подмастерье загадал желание… Утром встаёт ни свет ни заря – родителям помочь перед работой, огород вскопать, тут раз – лопата на что-то натыкается… Старый кувшинчик, а в нём – три десятка золотых испанских дублонов, ещё времён богобоязненного вице-короля Фернандеса де Кастро, упокой господь его душу[17]: ужас сколько деньжищ, если в современные соли перевести. А на самом сосуде глиняном – эмблема: чёрная морда с горящими глазами и два больших рога. Подмастерье обнял этот кувшин обеими руками да так и сел, прямо на грядку. Поначалу мелькнула мысль: небось разыграл его подлый Красавчик, сам это золото зарыл, знал ведь про огород! Но нет-нет-нет-нетушки. Не стал бы наш барчук в живого человека ради дешёвых шуток кинжал втыкать. Тогда и убедился Подмастерье, что всё получится… Свяжутся они с грозными силами Уку Пача, и те помогут им завоевать любовь. Относительно своей дальнейшей судьбы Подмастерье не особенно волновался… Любовь сама выберет, с кем из двоих ей быть, а проигравший уедет из страны, дабы не мешать сказочному счастью. Окончательно Подмастерье поверил в подземную страну, когда через два дня повозка, где ехал его отец, сорвалась в пропасть. Папа чудом выжил, зацепившись за дерево на склоне, но сломал обе ноги. Всё стало на свои места: обитатели Уку Пача намекнули, что, пусть испанцы и заперли их намертво в недрах Земли, они по-прежнему принимают жертвы. Нерождённые охотно выпьют дарёной крови и честно выполнят заказ. Ему ещё повезло. Как правило, триумф того, кому помогли подземные жители, недолог, – скоро нерождённые утащат душу к себе, в скалистые разломы Уку Пача… Как императоров Атауальпу и Манку, как великих конкистадоров Писарро и Альмагро… Однако, следует отдать должное Красавчику, умный сукин сын и это предусмотрел. Он предупредил: проигравший добровольно берёт на себя обет «мутэльма» – несчастья, а там уж пусть обитатели подземелий разыскивают беднягу по всему свету. Подмастерье согласился без лишних экивоков – предложение честное, чего уж там. Если любовь выберет Красавчика, ему всё равно такое не пережить, а драться за неё с другом он не станет: выбор любви священен, насильно мил не будешь. Уедет в Чили или в Боливию, а то и, того гляди, подастся в Северо-Американские Штаты, пока час расплаты не пробьёт. В том, что он пробьёт, Помощник не особо сомневался. Но… Впрочем, ещё не вечер. Очень может быть, фортуна изменит своему баловню Красавчику. Барчук слишком сахарный, слишком изнеженный, слишком беспомощный без своих денег… Случись неприятность, разве он заработает на горсточку риса? Ведь любовь привыкла к определённому стилю существования, более того – к богатству, и не захочет жить иначе. Подмастерье парень надёжный. Он будет грабить за неё. Убивать. Мучить. Сделает всё, что угодно, – но любовь продолжит купаться в роскоши. И, если уж откровенно, девки вешаются на него куда охотнее, нежели на Красавчика, так и не познавшего сладость бабской конфетки. Что такое деньги? Мятая бумага, амиго. В Подмастерье женщины чувствуют горячего мачо, самца, способного вцепиться зубами в загривок и поволочь спариваться в логово. Именно это девочки по-настоящему ценят в мужчинах, а не какие-то вшивые фантики с солнцем[18]. Пусть, пусть Красавчик радуется своей грядущей победе, – всё ещё не так однозначно: финальная битва впереди. Одержав верх, Подмастерье встанет на колени и подаст любви на ладонях своё сердце. Ох, но всё-таки тяжело. Кто бы раньше сказал, через какие муки придётся пройти. Нет, девок ему не жалко. Его самого не очень-то жалели, так почему он должен сострадать незнакомым людям? А вот вся эта суета: выпотрошить, слить кровь, омыть, поместить в соляной раствор – семь потов сойдёт, пока справишься. Красавчик, разумеется, помогает по мере сил, иногда полностью берёт на себя разделку, как во время отъезда сообщника за лепестками магнолии… Однако толку-то с этих белоручек – больше вреда, чем пользы. Правда, как чучельнику ему следует отдать должное, Красавчик настоящий мастер. У него природный талант создавать великолепие: обволакивает всей душой, иначе не скажешь. Подмастерье отошёл и, откинув голову, откровенно залюбовался последним творением своего приятеля. Тереза стояла как живая. Она глядела на него с холодной улыбкой, неприступная, подобно снежной королеве, щёки отсвечивали ледяной синевой: дабы выкрасить кожу, Красавчик смешал кровь с толчёными фиалками – эстет, ну просто куда деваться. Впрочем, Подмастерье согласен: надо не бояться экспериментировать, в Уку Пача не терпят однообразия… Требуется лишь одно – кукла обязана быть безумно красива, пуста внутри и ароматизирована… По слухам, магнолию в подземельях любят больше всего. Надо же, сколь много сходства у испанцев и кечуа, недаром оба верования так быстро смешались. Культ Девы Марии – это Пача Мама, мать всего живого у инков, воскрешённый из мёртвых Виракоча – Иисус, ну а Уку Пача – разумеется, ад. С той разницей, что у христиан про нерождённых вообще не сказано ни слова (умершие младенцы становятся ангелами), а вот у инков – довольно много. Нерождённые вечно остаются в подземельях, никогда не видя солнечного света, они слепы и всю жизнь обитают во тьме. Эти создания – самые страшные демоны, каких только можно себе представить. Напрямую к существам тьмы Красавчик и обращался, они уже доказали своё могущество Подмастерью с помощью золотых монет. Скоро, даже очень скоро демоны разрешат давний спор двух безнадёжных романтиков и подарят любовь одному из них. А большего и не надо. Золото хорошая штука, и дублоны Подмастерью пригодились, однако продаваться за деньги – неразумно. У нерождённых жёстче, чем у банкиров: они всегда возьмут свой процент. Несмотря на условия сделки, в клиентах у демонов недостатка не было: и тогда, и сейчас люди готовы расстаться со всем, что имеют, ради сиюминутного триумфа. Разве не так, сеньоры? Любой заплатит жизнью за соблазн хоть два-три месяца побыть властителем страны… Эх, не зря испанцы завалили ходы в Уку Пача. По сути, оно и есть сущий ад.

Подмастерье не отрывал взгляда от мёртвого лица Терезы.

Да. Пусть и шлюха, а всё-таки красавица. И ведь выбрали её совершенно случайно. Она могла уцелеть, если бы не предложила им своё тело, пока Красавчик и Подмастерье вместе шагали до бойни в Баррио де Чино. Едва отошли от Терезы, Подмастерье осенило: хороший вариант, народу на улице никого, давай заберём девицу, а попозже вместе пристально рассмотрим – годится или нет. Сказано – сделано: забежал вперёд, подстерёг в переулке, тряпку с эфиром на морду, и всего делов. Надо было видеть глаза дурёхи, когда она узнала Красавчика. Эх, все бы такие ангелочки попадались – гораздо меньше потом возни с требухой. Это уже третья кукла. Осталась последняя, друзья стараются успеть к определённой дате. Он предупреждал Красавчика: под них копает русский легавый, очень опытный, раскрывший массу преступлений. Однако Красавчик лишь отмахивался: нас, говорит, не посмеют тронуть, наверняка полиция ищет маньяков вроде Хищника из Трухильо и думать не думает о человеческих жертвоприношениях во славу религии инков… Здесь не Гаити, мы добрые христиане. И зря… Честное слово, лучше от греха убрать русо, пока тот не разузнал самого важного… Хотя вот в одном Красавчик прав: времени у русо почти не осталось.

Ведь праздник уже скоро начнётся.

А после праздника, когда придут нерождённые, расследование русо станет бессмысленным. Избранный уедет со своей любовью в свадебное путешествие, неудачник так или иначе погибнет ужасной смертью. Подмастерье взглянул на часы. Ровно два ночи. Пора ставить куклу на подмостки, а Красавчик запаздывает. Уж не случилось ли с ним что-нибудь? Нет, опасаться не следует: Красавчик никогда не сдаст друга легавым, но если вдруг творца арестуют, Подмастерье в одиночку не завершит создание новой красотки. Не сошьёт, не выкрасит – и, таким образом, не привлечёт внимание демонов Уку Пача. Ему останется вечно смотреть на свою любовь издалека и, скрипя зубами, наблюдать, как она улыбается другим мужчинам и щедро дарит им поцелуи. А такого больше быть не должно! Подмастерье почувствовал острую нервозность. Ну, где же шляется этот идиот? Вероятно, пора звонить ему на бойню. Иногда он просто сидит там, медитируя над кусочками кукол в соляном растворе. Эстет придурочный. Тут с ума сойдёшь, пока…

В дверь деликатно постучали – условным стуком.

Раз-два-три. Два. Раз-два-три. Два. Подмастерье улыбнулся. Надо же, наконец-то.

О, сладкая ночь чудес. Они поедут дарить нерождённым Уку Пача третью куклу…

Глава 5

Царство майонеза

(100 км от Сталинграда, кинокопия Москвы)

…Панорама прекрасного летнего города в очень ярких красках. Бьют, искрясь водой, фонтаны, гуляют девушки с мороженым, модно одетые люди на экране вообще, судя по виду, крайне довольны жизнью. Их причёски уложены лучшими стилистами, у всех на лицах широкие улыбки, прекрасные белые зубы без признака кариеса, многие смеются, некоторые даже пританцовывают. Словно невзначай в центре съёмки проходит широкоплечий блондин с чёрно-жёлтым шарфиком (он странно смотрится летом, но тем не менее), и камера фиксирует шарфик крупным планом. Юноши даже на первый взгляд очень красивы, а девушки с кудряшками и идеальным макияжем так и вовсе просто неотразимы. Камера приближает двух людей, сидящих на скамейке у ВДНХ. Оба одеты в форму бойцов Красной армии, но прохожие мало обращают на это внимание. Наверное, где-то рядом снимают кино. Зрители в зале усмехаются: они обо всём догадались. Какая-то женщина начинает пересказывать подруге на ухо мысли по поводу следующей сцены, на неё шикают. Она смотрит фильм с надменным лицом, делая вид, будто ей ничуть не интересно.

Петров не устаёт ошалело оглядываться вокруг. Он матерится (разумеется, в стиле цензуры нового российского кино с запретом мата: «ёрш твою медь» и «япона мать») и одновременно крестится. Кстати, бойцы в Сталинграде исключительно верующие, все с иконками и обязательными крестами: мода на религию началась с фильмов Михалкова.

– Я даже не чаял, шо такое существует, – обалдело говорит Петров. – Нет, наши, хто на разведку сюды ходил, часто рассказывали, но я думал: ить, собаки, завираются же…

– Я тоже, – честно сообщаю я ему. – Хотя много раз слышал про этот город.

В общем-то, Москва коммерческого кино напоминает настоящую, пусть и не до такой степени. Рекламы в ней в сто раз больше, чем в реальной жизни. Вот, например, к нам подсела девушка. Улыбается обоим (помня мир порно, я сильно осторожен) и говорит:

– Вам известна марка майонеза «Мальве»? Не правда ли, она потрясающая! Я всегда кладу его в салаты, и они ничуть не портят мою фигурку! – Встаёт, крутится перед нами и снова садится. – Лёгкий, чудесный, нежный, на перепелиных яйцах… Бесподобно!

Я вздыхаю и пристально смотрю ей в лицо:

– Вы вообще в своём уме?

– Конечно, – абсолютно не смущается она. – И знаете, благодаря чему? Я очень часто кушаю салаты с «Мальве», мой мозг получает нужные витамины, и поэтому…

Хряск. Взвивается платьице, девушка исчезает за спинкой скамейки. Это не привыкший к рекламе Петров не выдержал и ударил её прикладом. Не гламурно, зато действенно. Думаете, помогло? Как бы не так. Свято место пусто не бывает: тут же подсаживается некий вёрткий чувак и с ходу начинает орать моему армейскому другу в ухо: «О'кей, Гугл!» Петров застыл, как скульптура, – видимо, от шока. Тот самый блондин с чёрно-жёлтым шарфиком, в тёмных очках, вдруг разворачивается и идёт к нам медленным, тяжёлым шагом, – опять слоу-мо. Ну конечно, мы сейчас определённо в кино Бекмамбетова, а там иначе не бывает, не то фильмы были бы в два раза короче.

– Привет, друзья, – сообщает блондин, подойдя к нам. – Вы слышали о новом тарифе «Пчелайн»? Интернет всего за сто пятьдесят рублей, делайте с ним, что хотите… А ещё… Вы попросту не представляете, какие возможности открывает волшебная скорость…

Выстрел. Блондин мешком валится на асфальт. Из дула винтовки Петрова поднимается сизый дымок. Тип с «Гуглом», подавившись на полуслове, ложится ничком и, пятясь, словно рак, отползает. Я не знаю, как реагировать. С одной стороны – прямо на моих глазах произошло убийство. С другой… Ну я же сам ВСЕГДА хотел ЭТО сделать.

Петров дёргает затвор «мосинки». Гильза падает и катится, звеня.

– Заколебал, – говорит боец с мужицкой откровенностью. – Дурной какой-та. Шо делать, шлёпнул гада по законам военного времени, он к нам лишнее внимание привлекал.

Публика на звук выстрела даже не оборачивается. В российском гламурном кино ведь главное напихать в кадр брендов по самое извините, а остальное, включая сюжет, – не важно. Вот и тут – сюжет таинственный. Идет дождь, платья липнут к девичьим телам, волосы повисают с капельками воды, и девушки романтично начинают целоваться с возлюбленными. Взвиваются ввысь струи фонтанов. У меня стойкое ощущение: кругом не люди, а скалящиеся целлулоидные манекены. Уметь играть в современных фильмах вовсе не нужно, это доказал Василий Степанов в том же «Обитаемом острове» и дети многочисленных маститых режиссёров. Делается простой микс: пара узнаваемых лиц, много рекламы (фильм должен окупаться ещё на стадии его создания) и убогие спецэффекты, содранные у Голливуда. Да вот и всё. А, ну плюс патриотизм, чтобы отсыпали лишнее бабло из госбюджета. В небе с визгом тормозов пролетает раздолбанная «Волга», оставляя следы дымных полос, – кажется, «Чёрная Молния». В соседнем кафе посетители пьют пиво, – повернувшись к камере с застывшими улыбками, они демонстрируют зелёные этикетки. На нашу скамейку опять присаживаются (вот реально, настоящий конвейер) – мужик в телогрейке и со щетиной, явно косящий под бомжа. Однако при ближайшем рассмотрении видно, что телогрейка сшита Лагерфельдом, щетина надушена парфюмом от Пако Рабана, подстрижена профессиональным стилистом, а сам бомж – откровенно нетрадиционной сексуальной ориентации. Хотя кто так уже говорит? Это гетеросексуалы стали нетрадиционны, особенно в кино.

– «Распутинка», – информирует бомж, глядя в пространство. – Просто отличная водка. Вот, казалось бы, что в той водке? Между тем мягчайшая вода из подземных источников и…

– Пристрели его, – не оборачиваясь, прошу я Петрова.

– Не надо, – оперативно реагирует опытный мужик. – Я сам уйду.

Сунув бутылку в карман, он исчезает в толпе гуляющих. Петров крутит головой:

– Слухай, братуха, иде мы ваще? Шо энто за страна такая? Китай?

– Пока ещё нет, но лет через пятьдесят будет, – с ухмылкой отвечаю я ему.

– А почему нам всё время шота предлагають? Пиво, водяру, майонез?

Я, конечно, не могу сказать ему правду. Он меня убьёт и сам застрелится.

Неподалёку от нас девушка, запрокинув руку, брызгается дезодорантом – с таким умирающе-томным видом, словно только что пережила групповуху. А, ну да, «Регина Ультрадрай». Мы на работе, помню, всегда ржали с этой рекламы. Сначала мужик, не выдержав запаха потной девицы, выбегает из лифта, а в конце ролика дарит ей цветы на корпоративе. Видать, кто-то ему подсказал: «Помнишь ту бабу в лифте? Так вот, от неё больше не разит, как от козла. Иди и поздравь её». Хуже только сумасшедшие мегеры, упорно таскающие с собой в дамских сумочках огромные бутыли ополаскивателей для белья «Маска». Случись такое в жизни, изнасилований было бы намного меньше: залепишь ёмкостью с ополаскивателем в лоб негодяю, тот не скоро очухается.

– Ну как тебе объяснить, братуха. Я знаю этот город как облупленный. Общий смысл его существования следующий: тут обязаны показывать строго определённые бренды…

– Чего?

– А, ну да, ты же из другого фильма. Короче, чтобы этот мир процветал, он должен впаривать населению майонез, водку, масло, автомобили, жвачку и всё такое прочее. Без рекламы продюсеры схавают меньше бабла. Поэтому втюхивают в кадре любое барахло по поводу и без. А о фильме при этом забывают… Им же главное со спонсоров деньги содрать и выдохнуть: всё, заработали, теперь не важно, сколько народу в кинотеатр придёт. И знаешь, ещё хорошо, что мы пробрались сюда. Стопудово, тут есть города значительно хуже, например «Ёлки», вот где полное говно. У нас кино… то есть… э-э-э… города строить давно не умеют. Либо их воздвигают вчерашние клипмейкеры, рекламировавшие в телероликах банки и колбасу, либо мудаки, которые на кассовые сборы положили с прибором. Они тащат бабло из бюджета, радостно пилят его, а потом отчитываются, что кровью своей поучаствовали в возрождении российского продукта. С отечественными шедеврами в России, как с автомобилями. Четверть века приглашаем маркетологов, рекламируем наши убогие тачки с помощью президента и порнозвёзд, зовём иностранных менеджеров, а тачки как были вёдра с гайками, так и остались. Тут такой же вариант. Зачем снимать хорошую вещь, если деньги создатели по-любому получат?

Петров отставляет винтовку в сторону и озабоченно щупает мой лоб.

– Я ни хрена не понял, – признаётся он. – «Бабло», «порнозвёзды», «маркетологи», «спонсоры». Недоглядел я за тобой… Когда контузило? Жар у тебя, вот и несёшь невесть што, мозги вскипели. В лазарет, братуха, надоть… на-ка вот, водички давай попей.

Пока он хлопочет, отвинчивая крышку фляги, я мысленно ругаю собственную судьбу. Отборным матом. Если уж мне суждено провалиться в искусственные миры грёз, тогда почему я не влетел хоть во что-то реально интересное? Скажем, в «Игру престолов», а? Только представьте: кругом белые ходоки, а впереди я такой весь из себя на коне, рублю их мечом, громогласно призывая воинов уничтожать нечисть… Гм, о чём это мы? Какой конь, какой меч, какой я? Да меня бы там в первые пять минут загрызли, истыкали стрелами и отправили на Стену. Или казнили к чёртовой матери. Блядь, я неудачник из неудачников. Ни карьеры сделать, ничего. В фильм нормальный и то не провалюсь.

Я поливаю голову водой из фляги Петрова.

– Да, – вяло отвечаю ему. – Наверное, снаряд фрицевский. Рвануло прям над ухом. Хорошо, я согласен в лазарет, но сначала надо разобраться, что нам делать дальше.

– Вот, братуха, энто и мне антиресно, – говорит он. – Под обстрелом сюды выбрались. Ты сказал, позарез надоть. А мы сидим тута, на баб смотрим, и всякие вражины до нас докапываются. Вдруг немцы в атаку пошли, пока мы прохлаждаемси? Давай, решай быстрее.

Хочется сказать ему, что наши немцев уже давно победили, но я понимаю: без толку. Они в своём мире будут отражать атаки вермахта ещё много веков подряд. В этом смысл их жизни. Они умирают и вновь воскресают для сражения, как в викинги в Вальгалле.

Я лихорадочно соображаю.

Где именно искать Жанну? В обычной Москве, насколько я знаю, можно обратиться в справочное бюро. Но чёрт разберёт, существуют ли эти бюро в российских гламурных фильмах?! Здесь, безусловно, в наличии мешок фотомоделей, реклама, безголосые певцы и актёры-куклы. Модные рестораны, дорогие бутики, неприятные миллионеры, пластиковые девушки… и опять повсюду, как и в Сталинграде, Безруков, Куценко, ещё немного Гармаша плюс дикое количество бывших кавээнщиков.

– Давай поймаем такси, – нахожу я выход. – Возможно, они знают адрес.

Мы направляемся на стоянку машин с шашечками и, конечно же, табличкой с рекламой автопарка. Таксисты, как на подбор, красивые молодые парни славянского типа.

Да, такое сейчас увидишь только в кино.

– Куда ехать? – спрашивает один из них – нос картошкой, на голове рыжие кудри.

– Шеф, – говорю я, – ты в курсе, где тут «Справочное бюро»?

– Э… – возводит он глаза к небу. – Кажется, недалеко от Белорусского вокзала.

– Поехали, – решительно машу рукой. – Найдёшь – не обижу.

Я блефую – разумеется, денег у нас нет. И откуда бы? Если у Петрова и найдётся какое-то бабло, то это либо трофейные рейхсмарки, либо «сталинки». А их вряд ли примут к оплате. Петрову таксист ничуть не удивляется, видимо, бойцы заглядывают сюда из Сталинграда не так уж редко. Он заводит мотор, и мы едем по широкому проспекту.

– Оценили мою машину? – улыбается водитель. – Это суперкласс. «Тояма Замри». Обратите внимание, какой тихий ход, расходует мало бензина. Заводится с полтычка, сами убедились. Только сегодня спецпредложение – всего за семьсот тысяч рублей.

– Хлебало своё закрой, – отчётливо произносит Петров.

– Усёк, – профессионально реагирует водитель. – Не стреляй, брат.

– Не брат ты мне, тварь рекламная, – отворачивается Петров.

Я страшно удивляюсь, это же не гламур, фраза-то из культового фильма девяностых Сергея Бодрова: тогда снимали жёстко, кроваво, тупо и за два рубля. А потом понимаю: да здесь же всё перемешалось. Это не порно, где боятся сунуться в лагеря друг друга, поскольку подобный визит закончится смертью от полового истощения. Российское кино тоже рассредоточено по разным резервациям, но, видимо, они как-то сообщаются, связаны караванами, торговлей… Куда-то ж надо девать майонез. Мы несёмся по свободному проспекту, и всюду рекламные билборды – призывают покупать безвкусную жвачку и водянистое пиво, брать кредиты в банках-хищниках. Наконец машина тормозит у некоего здания с советским гербом. Правда, дом вполне себе новый, с запахом свежей краски… Такие офисы в нашем кино всегда с иголочки. Слава богу, что я не попал в чернуху типа «Груз 200» или «Левиафан», вот тогда бы мне точно мало не показалось. Чернуху у нас снимают такую, что повеситься хочется сразу же после начальных титров: беспросветность, продажные суки, алкаши, наркоманы, скинхеды, все в жопу пьяные, всё умирает, блядство, взяточничество, гниль. А тут о'кей. Туда-сюда снуют мужички начальственного вида, в шляпах, очках и с портфелями, плюс девушки в строгих юбках и жакетах и в уродских туфлях, при виде коих хочется опубликовать греческую трагедию в трёх актах. Водитель аккуратно заглушает мотор и поворачивается:

– С вас восемьсот рублей, пожалуйста.

Я жду решения вопроса с помощью винтовки Петрова, но тот ведёт себя нелогично.

– Охренел ваще, – злится боец и вытряхивает из карманов старые бумажные деньги, больше похожие на салфетки-полотенца. – Советскими возьмёшь, змеюга, али как?

– Без проблем, доблестный воин Красной Армии, – невозмутимо кивает шофёр. – Но должен огорчить: «обменника» в пешей доступности здесь нет, поэтому давайте честно рассчитаемся по курсу «чёрного рынка»: пятьдесят наших рублей за ваш сталинский.

– Тебе не жирно ль будет? – возмущается Петров. – Месяц назад сержант Аннушкин из фронтовой разведки к вам ходил, баял опосля – по шестьдесят с руками оторвали.

– Ну, я ж тоже что-то должен поиметь, верно? – резонно отвечает водитель. – Время терять, идти в «обменник», бумажки заполнять. Если бы вы рейхсмарками заплатили, другой коленкор, – у коллекционеров хорошо котируются… А «сталинок»-то завались.

– Почему такой курс высокий? – спрашиваю я. – Сталинский рубль почти как доллар.

И боец, и таксист смотрят на меня с удивлением.

– Уважаемый, вы чего? – интересуется бомбила. – Сравните, сколько за сталинский рубчик раньше можно было купить и сколько за наш сейчас? Это ещё хреновый курс, челноки в Сталинград ездят скупать военную форму да оружие для криминала, ещё и туры для иностранцев есть… А покупательная способность – так ваш за триста наших рублей должен идти. Просто в Сталинграде мало что приобретёшь, выбор плохой, магазины разрушены.

– От немцев отстоим, сразу отстроим, – весело парирует боец.

…Мы уже на ступеньках «Справочного бюро», и тут я вдруг осознаю: а кого здесь спрашивать? «Привет, мне нужна девушка Жанна, маленькая такая, с короткой стрижкой, мы ещё вместе в порнофильме снимались». Почти как у Маршака: «ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы в нашей столице, ищут давно – но не могут найти бабу какую-то лет двадцати». Ну ладно, хватит паниковать, смотрим по обстоятельствам. Это всё же кино, здесь чудеса – не редкость, а норма жизни. У положительного героя не заканчиваются патроны, он не умирает от смертельных ранений и всегда спасает свою любовь. Пусть я не уверен, что я – положительный герой, однако выбора в любом случае нет. Мы заходим, и я сразу поражаюсь… Внутри «Справочной» – ни души. Вот только что туда-сюда сновали работники учреждения, а теперь всё обезлюдело, гуляет ветер, несёт по коридорам бумажки с пустыми целлофановыми пакетами – господи, прямо «Сайлент Хилл». Неужели здесь туннель в отечественный фильм ужасов? Все три окна «Справочной» пусты изнутри. Куда же делся народ?

В затылок больно упирается ствол «трёхлинейки».

– Du bist schon hier?[19] – спрашивает кого-то невидимого Петров.

Он говорит по-немецки свободно, без малейшего акцента. Словно это его родной язык.

– Ja, – отвечает ему голос изнутри комнаты с окошечками. – Hast du ihn gefhrt?[20]

– Alles in ordnung, – смеётся Петров позади. – Kamerad, ich komm ja gleich[21].

…Размахнувшись, он бьёт меня прикладом по голове. В глазах темнеет.

Камера показывает панораму сверху, от крутящегося старого вентилятора на потолке. Виден боец в форме Красной Армии, перед ним человек, стоящий на коленях, прижимающий ладонь к голове… Сквозь пальцы просачивается кровь. Из боковой двери помещения с окошком «Справочная» выходит коротко стриженная девушка – руки связаны за спиной. Её подталкивает пистолетом офицер вермахта – в запылённой серой форме и фуражке с высокой тульей. У зрителя пугающее ощущение, что фильм закончился: вот-вот сейчас пойдут титры…

Глава 6

Кровь и цветы

(Лима, Республика Перу, 26 октября 1931 года)

…Кока уже не помогала. Михаил с ненавистью сплюнул чёрно-зелёный комок в переполненную аналогичными отходами пепельницу, подумал и… потянулся за новым брикетом листьев. На столе не было ни сантиметра свободного места. На одном «пятачке» горой громоздились папки с фотографиями, пачки листов с опросами свидетелей, запылённые фолианты из Исторической библиотеки Лимы, ну и, конечно, изрядное количество грязных чашек. Чайник выпустил струю пара, Мартинес залил листья водой.

Три куклы. Уже целых три куклы.

Эль президенте, ясен пень, в ярости. Заместителя министра Хуареса отправили в участок, чтобы «постоянно следить за ходом расследования», – отныне толстяк-индеец сидит за соседним столом, периодически кидая на него умоляющие взгляды, полные горя и страха. Ну конечно, у него большой повод трястись за свою шкуру. Снимут с должности – все знакомые отвернутся. Жена из белых перуанцев, большой признак престижа, сбежит, а имущество явно записано на неё. Иногда хорошо не занимать высокое кресло: падать потом не так больно. Скольких эль президенте Мигель уже пережил? Кажется, Санчес Серро за последний год уже номер шесть[22]. Государственные перевороты здесь следуют с такой же частотой, как и дожди, – исключая климат, сиесту и писко, Латинская Америка страшно похожа на родимую Россию. Но это не имеет значения, решать вопрос с Художником следует как можно быстрее, иначе неведомые убийцы добьются своего. Хочется думать, если бы он точно знал, кого именно призывают из Уку Пача, то вёл бы себя увереннее… Но разве так? На Руси демонов прогоняли молитвой, святой водой и крестом, в конкретных случаях, вроде восставших из гроба красногубых вурдалаков, – серебром. С нерождёнными всё значительно проще. Они просто НЕ убиваются. Ничем. Никакие инкские летописи не содержат саг о борьбе с таинственными жителями подземных глубин, преданий о храбрых витязях, одной левой рукой сразивших целую тьму чудовищ. После бегства из Владивостока Мигель не верил уже ни во что. Он больше не носил крест, не закреплял в «красном углу» икону и не молился на ночь, как в былые времена. По идее, ему следовало оптом плюнуть и на инкских демонов, и на красочные наркотические видения, обуявшие его в деревне Корпус Кристи. Это же Южная Америка. Тут развелось столько галлюциногенных трав и ягод, что можно сорвать плод с ветки, надкусить и через минуту увидеть, как ты летишь на Луну. Однако… Художник старается вызвать нерождённых СЮДА. Значит, он в них верит, как истово верили и инкские императоры, и испанские конкистадоры. Пускай сие банальный метод любого полицейского следователя из дешёвых бульварных романов, но если хочешь поймать убийцу, надо попробовать думать, как он… А это нелегко. Слишком много в черте города ущелий и шахт с засыпанными ходами в Уку Пача, и в каждом месте не оставишь засаду, не выследишь, куда именно злодеи повезут четвёртую куклу. Да и на чём её возят, чёрт побери? Он сделал всё, что мог, наизнанку вывернулся. Машины в Лиме тщательно (без посторонних глаз) проверены. Нигде нет следов крови. Никакого запаха амазонской магнолии. Вообще ничего. Но ведь кукол доставляли к «подмосткам» на автомобилях, он даже не сомневается. Оставив в покое частных автовладельцев, Михаил отдал приказ осматривать таксомоторы. Кто в Перу позволяет себе гонять на этих баснословно дорогих машинах? Только богачи и североамериканские туристы, остальное население передвигается на извозчиках. А если автомобиль с трупами приезжает из окрестностей Лимы? О, ну тогда его тем более не найдёшь – стоит себе в хлеву у сельского нувориша, замаскированный под соломой.

…Заместитель министра разговаривал по телефону с женой и сыном. Уже в восьмой раз. Он ужасно страдал от своего ничтожного положения и жаловался близким на несправедливость судьбы. Полицейские тактично молчали. Мигель взял со стола фотографию, всматриваясь в последнюю куклу. Да, понятно, почему Художник не стал собирать её из кусков четырёхшести девиц. Семнадцатилетняя проститутка Тереза Чаморро, царствие ей небесное, была просто ангельски красива, – опознали её довольно быстро, с помощью подельниц из злачного квартала. Пещера на окраине Лимы. Прелестное лицо, выкрашенное кровью пополам с толчёными фиалками, – новый метод работы Художника. Золото на щеках. И пустое туловище без костей, набитое сотнями лепестков амазонской магнолии. Теперь этот запах преследовал эль капитано езде, после ночи в деревне Энрике Михаил не мог от него избавиться. Кстати, сам уборщик пропал… Словно в воду канул, и не было времени выяснять, куда он делся. Выпив залпом (как водку) чашку остывшего настоя коки, Мигель подтянул к себе одну из пыльных книг на столе. Листая выцветшие от времени страницы фолианта, он погрузился в чтение:

«Уку Пача – обиталище мёртвых, нерождённых и богов зла. Там никогда нет света, но все создания подземного мира прекрасно ориентируются в темноте. С самой древности инки приносили царству демонов жертвы: они оставляли в расщелинах и шахтах картофель, кукурузный самогон, куски мяса гуанако, чтобы получить хорошие урожаи или вызвать дождь. Видавших виды конкистадоров до крайности перепугали мрачные ритуалы, проводимые инками ради подземных созданий. Каждый человек мог обратиться в Уку Пача с самыми отвратительными, жуткими и мерзкими желаниями, например, с мечтой об овладении своей родной сестрой, убийстве отца или захвате власти через горы трупов… И «подземные» никогда не подводили. Требовалось лишь одно – многочисленные человеческие жертвы. Чаще всего, согласно инкской мифологии, обращались к нерождённым – детям, появившимся на свет мёртвыми. Эти существа представляли собой отряды самых отвратительных демонов Уку Пача. У них не было глаз, на сморщенном младенческом личике присутствовал один лишь огромный рот с острыми зубами. Монстры постоянно испытывали невероятную жажду крови и ради неё были готовы на всё. По свидетельству очевидцев, для победы императора Атауальпы, сражавшегося со своим братом, жрецы еженедельно сбрасывали в ущелья тела сотен девушек. Если верить преданиям, демоны ненавидели всех живых и иногда нападали на старателей, добывающих серебро в глубоких шахтах. Не сказать, чтобы часто, но временами нерождённые появлялись на поверхности Земли в образе безжалостных монстров-убийц… Завершив свою миссию, они возвращались обратно, в подземелья Уку Пача. Испанские исследователи и священники уверяли: царство демонов обладало всеми приметами ада, однако в действительности это далеко не так. Мёртвые души в Уку Пача никто не мучил: в подземельях расположилось своеобразное государство существ, упивавшихся злом. Туда после смерти попадали все люди (рая в христианском понимании у инков не существовало): нерождённые являлись влиятельной кастой, повелевая прочими мертвецами, и даже боги зла в Уку Пача обращались с ними уважительно.

И индейцы, и конкистадоры верили в реальность мира мёртвых.

Испанцы боялись козней дьявола и чертей, им оказалось легко перенести свои страхи на Уку Пача. В конце концов, и в христианской религии черти по разным причинам выбираются наружу из преисподней, чтобы сеять соблазн и смущение среди мирян. Испанцы в итоге уяснили: здешнее зло нельзя убить, но можно лишить его крови. Таким образом, получается, если конкистадоры закрыли ходы в Уку Пача, нерождённые голодают уже сотни лет. Поздние общества поклонения Уку Пача приносили редкие жертвы царству демонов, но без пользы, – закрытая со всех концов подземная страна была способна лишь на исполнение мелких желаний: с помощью бесплотных духов, доставляющих мешочки с золотом. Посему индейские жрецы до сих пор считают: обезумев от отсутствия крови, нерождённые готовы на что угодно ради угощения».

Мигель вздохнул, порылся среди кладбища грязных чашек, выбрал оттуда одну и жадно сглотнул с донышка остатки настоя. Понятно. Художник и его соратник специально разливают на земле кровь и оставляют кукол в местах бывших жертвоприношений. Раньше инки и конкистадоры спускались в Уку Пача, а теперь убийцы желают, чтобы нерождённые сами прорвались к ним – на запах крови и цветов. Что хочет обрести взамен Художник? Власть, золото, вечную жизнь? А вообще не важно. Нечто грандиозное, иначе он в принципе не стал бы связываться. Его приз – то, что невозможно получить иначе, другим путём. Деньги следует исключить, он и без того богат, это очевидно.

Мигель обвёл взглядом серую комнату.

Страдающий, потный чиновник-кечуа, битый час жалующийся по телефону. Канцелярист, сортирующий бумаги. Фотограф. Патрульные полицейские. Скучающий в ожидании приказа водитель. Запах варёной кукурузы, размякших листьев коки и овечьего молока. Да, вот с таким составом и ловим маньяков… Михаил вновь открыл книгу. Перелистнул страницу:

«Первого ноября в государстве Тивантинсуйю всегда широко праздновался «день открытых дверей». Это разновидность европейского и американского Хэллоуина, но несколько в ином ключе. Только один день в году существам Уку Пача дозволялось выйти на поверхность, погостить на Земле – и оставаться в городах Тивантинсуйю до двух недель… Согласно указу императора инков, дабы люди не пугались мертвецов, во избежание атмосферы всеобщего страха, любой гражданин, показавшийся на улице между первым и пятнадцатым ноября, был обязан надеть маску чудовища. И никто не мог отличить, где люди, а где демоны. Впоследствии этот праздник, пусть и в сильном искажении, сохранился у перуанских и боливийских индейцев: так называемая diablada, или «Танец Дьяволов». Как правило, торжество начинается демонстрацией десятков тысяч танцоров в гриме Сатаны – розовые панталоны, маски с рогами и клыками, а также короны Великого Дракона и библейского Зверя числом Шестьсот Шестьдесят Шесть. Танцующие сквернословят на каждом шагу, пристают к девушкам, без меры пьют самогон, стараясь показать окружающим, что они являют собой сплошное воплощение греха. Праздник продолжается три дня, заканчиваясь театрализованной битвой сил зла с архангелом Михаилом и обливанием дьяволов святой водой, после чего те с криками разбегаются. Подобные шествия копируют древние церемонии, когда-то проводимые индейцами-кечуа в честь богов Тиву, защитника источников и озёр, и Анчанчу, уродливого демона пещер».

Михаил рывком встал. Сел. Снова встал. Опять сел.

Боже мой! Точно! Теперь всё ясно. Художник готовит своё последнее жертвоприношение в ближайшие три дня, прямо перед diablada, чтобы вызвать на поверхность не только нерождённых, а существ значительно более сильных с точки зрения магии. Нерождённые злобны и безжалостны, но являются разновидностью домашнего скота. По сути, их интересует только одно – еда, ради неё они готовы выполнить любое требование. Эти демоны, обернувшиеся из мёртвых детей, не слишком-то эстетичны. Им просто сбрасывают человеческое мясо и сливают кровь – элементарно кормят, как свиней в хлеву. Имеется и другая подсказка. Если на лице есть только рот, отсутствует нос и, соответственно, обоняние, то как нерождённые способны учуять тончайший аромат амазонской магнолии? Если и унюхают, для них это не более чем лёгкое дополнение к мясу. А вот прекрасно сделанные, потрясающего уровня куклы, возбуждающие не только аппетит, но также и обоняние гурманов, – совсем другой уровень. Воистину, это словно редкий деликатес на легендарных пирах Валтасара: жертва царя царей, кушанье, подающееся на золотом блюде. Художник не хочет вызвать из Уку Пача кровожадных демонов.

Он вызывает богов.

«Нерождённые» – лишь подспорье, боевая сила, солдатские массы: не щадя себя, они проложат дорогу своим повелителям, помогут им оказаться на поверхности. Боги, не выдержав искушения куклами и кровью, явятся в наш мир после начала diablada, первого ноября… Значит, в ближайшие часы принесут ещё одну жертву, возможно, последнюю. И тогда по приглашению Художника в Лиму придёт НЕКТО. Или Тиву. Или Анчанчу. Или другой царь чудовищ, не важно. Всю последнюю неделю Город Королей потряхивает – каждый день мелкие землетрясения… Чуть-чуть, никаких разрушений. Но инки, как гласит книга, свято верили: это верный знак, что армии демонов прорываются наружу.

Словно в подтверждение его слов, комната содрогнулась.

С потолка просыпалась чёрная от старости пыль, задребезжали и поползли по столам чашки, мелко замигали лампочки. Хуарес выронил трубку телефона, полицейские бросились к выходу. Михаил не шелохнулся, и к нему подскочили два капрала.

– Эль капитано, – мягко взяли они начальника за локти. – Извините, пора на улицу…

…Стоя на тротуаре, Мигель вдыхал запах моря. Полицейские истово крестились, призывая на помощь Деву Марию. Крестным знамением осеняла себя и целая толпа собравшихся на улице индейских женщин – в цветастых покрывалах и шляпах-котелках. Михаил усмехнулся. В XVII веке вице-король Перу под страхом тюрьмы обязал индейцев носить европейское платье, но они так и не поняли, какое мужское, а какое женское, – с тех пор в простонародье девушки надевают котелки. Религиозный экстаз длился недолго: хлынул дождь, и молитвы в одночасье сменились ругательствами. К счастью, трясти тут же перестало, и сотрудники полиции (с той скоростью, с коей покинули обжитые рабочие места) вернулись. Михаил сразу обратил внимание на хрипящий телефон.

– Слушаю.

– Эль капитано, – задребезжала трубка. – Мы с Луисом выполнили ваше задание.

– Прекрасно, – кивнул Мигель. – Вы нашли Энрике? Срочно доставьте его сюда. Полы уже с неделю не мыты, и вообще – у нас никто не прогуливает работу без объяснения.

Трубка издала странный треск, похожий на всхлипывание.

– Прошу прощения, сеньор, – хрюкнула мембрана. – Но это никак невозможно. Он мёртв.

– Что?!

– Его труп наверху, на плато у святилища Корпус Кристи. Там ещё человек пятнадцать, индейцы из охраны. Мы прошлись по всем хижинам. Кто-то перерезал им глотки, судя по всему, это случилось ночью, пока они спали. Что прикажете делать, сеньор?

Не ответив, Михаил повесил трубку.

…Он теперь точно знал, что нужно делать. Но этим следовало заняться в одиночку.

Глава 7

Галлюцинация

(конец августа – начало октября 2015 года)

…Сцена снята в довольно модной сейчас манере «дёргающейся камеры», по типу «свифт-колора»: вроде бы и не чёрно-белое, но в то же время и не цветное. Персонажи чуточку расплываются и светятся по краям, как это принято в современном кино, когда показывают воспалённый бред или наркотические «трипы». Съёмка немного замедлена, хотя и не слоу-мо. Обычно главные герои фильма так вспоминают сон, который видели очень давно.

…Аэропорт в Москве. Кажется, Домодедово или Шереметьево – самый стандартный. Царит отпускной сезон, залы переполнены: стада потных людей в шортах и цветастых рубашках тащат за руки ноющих детей, скрежещут чемоданы на колёсиках, громом гремят объявления о прибывших-убывших рейсах. Камера плавно «наезжает» на розовощёкого туриста в тёмных очках, с рюкзаком за плечами, – он ничем не выделяется из толпы: в шортах по колено и гавайке с зелёными пальмами стоит в очереди на регистрацию. Зритель сразу узнаёт Олега Смолкина. Камера переключает картинку, как бы отматывая время вперёд, и вот Олег уже летит в самолёте, ёрзая в неудобном кресле экономкласса. Стюардессы, скучно улыбаясь, везут по салону тележки, Олег пьёт томатный сок из пластикового стаканчика. Затем пассажиров спрашивают, курицу или рыбу они желают, и большинство голосует за курицу, хотя она неотличима по вкусу от микроволновочно-целлофановой рыбы. Аэропорт пересадки. Судя по громадным свиным ногам с копытцами, массово висящим на крюках в duty free, – Испания. Олег бесцельно бродит между прилавками, сонно покупает пару упаковок с хамоном, бутылку текилы, думает, взять ли конфет, но в итоге кидает коробку обратно на полку. Говорит по мобильнику, и зритель едва различает его голос посреди аэропортовского шума. «А, Саш, привет. Не, я в отпуске. Не-не. Всё время на Кубу да на Кубу, а тут решил по Южной Америке прокатиться по приколу. Венесуэла там, Рио-де-Жанейро, Боливия, Перу. Да, ништяк. Согласен, бабла жалко, кризис… Но я три года собирался, и сам понимаешь: один раз живём. Что такое бабло? Умрёшь, с собой не возьмёшь. Не, Вика не поехала, ты ж её знаешь – она вируса эбола боится. А? Да ей пофиг, что эпидемия в Африке. Она ж курица и никогда в географии не разбиралась. Что? Чего? Ааааа… Да нет, недельки на четыре, по полной программе. Потом фотки в Фейсбуке вывешу, Вика от зависти сдохнет – она дальше Антальи своей носа не высовывала. Да, давай, обнимаю, счастливо». Щелчок. На экране – новый самолёт: больше, комфортабельнее. Стюардессы в зелёной униформе. Олег спит, свесив голову набок, на откидном столике катается пара стаканчиков, внутри точно был не сок, – какой же турист не поддастся русскому народному способу сократить долгий перелёт? Авиалайнер снижается, заходит на посадку со стороны лазурного океана, в окошко видны пальмы и жёлтенькие здания так называемого мавританского стиля. Зевающий во весь рот Олег у кабинки пограничного контроля. Розовый штампик на странице паспорта, получение чемодана (пришлось побегать за ним, догоняя ленту), встреча с представителем отеля, гонки в раздолбанной машине по улицам города, регулировщицы – исключительно женщины[23]: Смолкин с удивлением рассматривает из окна драндулета смуглых сеньорит в оливковых мундирчиках. Гостиница – по виду «трёшка», обшарпанная, но в то же время приличная. Посапывающий на кровати Олег. Вечер. Бар. Знакомство, беседа, объятия смуглой девушки с ярко накрашенными губами: рот похож на мишень. Олег склоняется к её уху, она кивает, смеётся, он роется в портмоне, достаёт пятидесятидолларовую бумажку. В номере. Девушка верхом на мужчине, ритмично двигается, бёдра лоснятся от пота, – камера показывает соитие с разных сторон, но весьма целомудренно, грудь и ягодицы партнёрши Смолкина прикрыты тонкими чёрными полосками. Утро. Олег кидает в стакан круглую таблетку, и она сейчас же взрывается пузырьками пены. Жадно пьёт, держась за голову. Падает в постель и спит дальше – рядом с обнажённой мулаткой, зарывшейся в одеяло.

Затемнение. Следующие кадры, как новой серии.

Олег запечатлен в океане, на фоне ревущих морских львов и пингвинов, борт лодки украшает табличка: «Экскурсии на острова у города Писко». Он же, борясь с тошнотой, разглядывает с приличной высоты рисунки в пустыне: сидит справа от пилота в двухместном самолётике, надпись на крыле: «Naska Airlines»[24]. Снова Олег – с довольным лицом делает селфи на айфон у стен помпезного колониального собора, он же – среди развалин и зелени Мачу-Пикчу, уже куда менее улыбчивый, со следами от укусов насекомых на лбу и щеках. Рядом пасутся ламы, – заметно, что Смолкин старается встать поближе к животным ради хорошей картинки. Вечер. Покупка репеллентов против мошек, а также пилюль от горной болезни («сороче») в аптеке. Бар в тёмном помещении. Олег пьёт пиво «Кускена» из бутылки с узким горлышком и почёсывается во всех местах, матеря кровососов. Светлое время дня. Наш герой гуляет по улицам среди величественных зданий эпохи Средневековья, стоящих на фундаменте из чёрных плоских камней. С удивлением рассматривает фреску внутри католической церкви: Иисус и апостолы с лицами индейцев на тайной вечере едят жареную морскую свинку[25]. «Щёлкает» изображение со вспышкой. Ругается со служителем храма (фотографировать запрещено!), суёт ему цветастую бумажку. Выбирает сувениры у торговцев на Плаза де Армас. Вновь в аэропорту, зевает во весь рот с недосыпа. Летит в другом направлении. Пляж с белым песком. Танцы извивающихся мулаток в цветастых платьях. Стук барабанов. Сплетение тел, тёмного и белого, в гостиничной кровати. Быстрое мельтешение кадров – лодка, бирюзовая вода, пальмы, попугаи, кокосы, гидросамолёт, подпрыгивающий на гребешках волн, коктейли с бумажными зонтиками в бокалах, перекрестье лазерных лучей на танцполе, бесшумное бурление таблетки аспирина, смазывание кожи на плече кремом от солнечных ожогов. Вновь перелёт внутри огромного авиалайнера, спящий Олег. Его кислое лицо – крупным планом при выходе на улицу из здания аэропорта. Жуткая метель: на загорелые щёки туриста, закручиваясь в воздухе, садятся снежинки. Такси до дома – как обычно, по диким пробкам, колёса вязнут в размякшем снегу, с резины стекают струйки чёрной воды. Олег на работе – подарки, сувенирные статуэтки, ром, общение с начальством. Звонок Вике, – судя по мимике говорящего, вряд ли обсуждают что-то хорошее. Вечер. Олег в гостиной на диване смотрит по телевизору порно, рядом столик с бутылками пива. Под рукой на тарелке – полупрозрачные ломтики вяленого мяса, упомянутый хамон из duty free. Вскорости (идёт отчаянная перемотка кадров) тарелка пуста, Олег идёт на кухню подрезать ещё ветчинки. Нож скользит, попадает по пальцу. Кровь, ругательства, пластырь из аптечки. Смолкин возвращается, ставит тарелку, но задевает бокал с пивом – тот падает и разбивается вдребезги. Олег устало матерится. С ужасным неудовольствием убирает осколки, затем на полке возле телевизора, отодвигая ненужные предметы, ищет новый бокал. Вновь включает пультом экран и с усмешкой наблюдает, как пара мужчин сосредоточенно пытаются удовлетворить крашеную блондинку. Бутылки одна за другой пустеют, на свет божий предсказуемо является шкалик «Белой лошади». Конец пиршества. Олег склонил голову набок, его рука бессильно свесилась с кресла. Он спит.

…Внезапно в комнате начинают мигать лампочки. И торшер у кресла, и люстра на потолке, и бра в коридоре. Резко, сильно, пугающе. Спустя минуту они разом взрываются, наполняя пространство искрящейся радужной пылью. Она не оседает, а висит в воздухе, постепенно обволакивая тело спящего Олега. Проникает сквозь кожу, лицо уснувшего начинает блистать оттенками радуги. Голова и туловище растворяются, смешиваясь со сверкающей пылью. Вихрь взвивается к потолку, шарахается вправо и влево, как пчелиный рой, мечется, словно пытаясь найти выход… И замирает перед погасшим экраном телевизора. Проходит мгновение. Рой, в котором смешались стекло, распылённое на молекулы тело Олега и капли пива с горлышек бутылок, начинает всасываться в телевизор, покрывает поверхность экрана целиком, наподобие радужной плёнки. Камера показывает настенные часы. Стрелка сдвигается с десяти до двенадцати. Загадочная плёнка исчезает. Нет больше ничего – даже следа на гладкой и тёмной стеклянной поверхности, словно болото сомкнулось, поглотив свою жертву. Грохот. По экрану ползут трещины, постепенно сливаясь в клубок паутины. Взрыв. Из дыры в телике вырывается тень. Расплывчатые очертания посреди мёртвой сумрачной комнаты. Силуэт борется, пытается вырваться… Но его возвращают обратно. Комната погружается в полнейшую тьму. Мигает одинокая уцелевшая лампочка, вспышки похожи на конвульсии умирающего. После этого – совершенно чёрный экран.

Обрыв плёнки.

Глава 8

Голова

(район Баррио де Чино, Лима, 27 октября 2014 года)

…Художник торопился. Он должен сделать модель последней куклы к вечеру, иначе трудновато будет успеть на свидание. Любви не нравится ждать, она всегда назначает встречи в определённое время. Опаздывать ни в коем случае нельзя – всё закончится тем, что они долго не увидятся. Он всегда смотрит на неё, чуть скосив глаз, ревниво ловя взгляд соседа-Подмастерья. Любовь коварна. Она цинична и игрива. Действует по-разному. Порой, похоже, она выбирает сразу двоих и готова отправиться с ними в постель, предавшись оргии, как жена императора инков. Иногда любуется лишь Художником и сразу же завлекает в свои сети Подмастерье, ни дать ни взять опытная шлюха из Баррио де Чино. Она горяча, холодна, изменчива, верна – и эти качества возбуждают до безумия, до дрожи в глубине сердца. Он любит её без памяти… как никого прежде.

Художник и Подмастерье изнемогают. Терзаются. Ждут.

Он уже свыкся с запахом крови на скотобойне и почти не замечал его. Главное – хорошо отмыться. Убийца специально кипятил воду после процедур, добавляя в ванночку лавандовое масло. Чаще всего он заходил сюда как богатый сеньор, в пиджаке и галстуке, периодически – в обличье бездомного бродяги. Однако бойню всегда покидал денди – в чистой новенькой одежде (покупалась заранее), вымытый, надушенный, элегантный.

Мёртвая женская рука звучно шлёпнулась в соляной раствор.

Он внимательно рассмотрел ногти покойницы. Вроде всё отлично, но безымянный палец подкачал – придётся заменить другим. Сколько друзья уничтожили моделей, чтобы собрать нормальную куклу? Трудно сказать. Они долго тренировались, и большинство первых образцов, если так можно выразиться, ушло в утилизацию. Сорок девушек? Или пятьдесят? Значения не имеет. Их бы вообще не начали искать, не установи они кукол на видных местах Города Королей. К счастью, почти успели. До diablada осталось совсем немного, и тогда… У него захолонуло в груди от мысли, что будет ТОГДА… Он глянул вниз – прямо в огромную ванну, полную разрубленных тел. В бело-розовой жидкости, пахнущей морской солью, колыхались головы, руки, ступни, женские груди разного размера. Художник брал их, деловито примерял, сравнивал, чётко представляя будущую куклу, брезгливо выкидывал «ненужные» части в стоящий у ног железный ящик.

Ох, святая Дева Мария, сколько на этот раз отходов!

Но зато получится полный идеал. В Уку Пача оценят подношение, и во время «дьяблады» явится некто, на чью помощь он очень и очень рассчитывает. Художник не такой дурак, как Подмастерье. Того пришлось долго убеждать, доказывать и уговаривать… И он, похоже, до сих пор подозревает, что это приятель закопал на огороде горшок с золотом. Да вот, конечно, делать ему больше нечего. Деньги приносят именно нерождённые, хотя эти злобные твари ему изначально не нужны. Уродливые подземные демоны – лишь свита для могущественного короля: пажи, официанты, слуги. Что могут даровать нерождённые? Да господи боже мой: славу, богатство, власть, призрачную армию мертвецов. Но на чудеса они не способны… А для обретения истинной любви требуется самое настоящее чудо – от опытного обитателя Уку Пача, профессионала своих дел. Там, в подземелье, он почти бессилен и не использует и половины своей магии, однако кровь жертв сквозь землю напитает его сердце мощью. И монстр, безусловно, отблагодарит скромных поклонников. Ведь на самом деле ему ничего не стоит сотворить чудо… А Художник и Подмастерье способны предложить существу из подземелья кое-что взамен. Скажем, оставить демона на Земле на долгие годы, даровав ежедневное вознаграждение в виде человеческой плоти и крови. Художник улыбнулся, вспоминая раскопки в Куско… Бестолковые испанцы, впервые вплотную столкнувшись с потусторонней силой, пришли в ужас, особенно после гибели одного за другим братьев-конкистадоров. Вице-король в панике и вовсе повелел уничтожить ходы в Уку Пача. Глупец. Ну и что сейчас представляет собой Испания, раньше вся из себя сказочная, роскошная империя, где никогда не заходило солнце? Даже короля нет – свергли, бедняга Альфонсо сбежал, теперь у власти в Мадриде республиканцы. А ведь всё могло обернуться иначе… Пожертвовав жалкой тысячей девушек для насыщения нерождённых, испанцы овладели бы не только Южной Америкой, но и всем остальным миром.

Ему самому царствовать даром не нужно. Деньги – тлен, а власть – для военных и импотентов.

Единственное, что правит планетой, – любовь, и только она одна. В последних классах гимназии на уроках истории Художник изучал деяния монгольского полководца Чингисхана – и был поражён… Уже совсем состарившись, полководец без памяти влюбился в молоденькую наложницу, свою младшую жену Кулан-Хатун. Вот подумать только: океаны крови, завоевания от Китая до Европы, и пожалуйста – могущественный завоеватель у ног девочки с обкусанными ногтями, от одежды которой пахло потом и верблюдом (они ж кочевники). И чем Художник лучше? Мог ли он думать, что станет сходить с ума по этой женщине? Засыпать с её именем на устах? Целовать её портрет? И, стыдно признаться, ублажать себя руками под простынёй, представляя, как она оседлает его тело в самую первую ночь их физической близости.

Художник зажмурился, ощутив эрекцию.

Он опустил ладонь в розовый от крови раствор, мечтательно и плавно пошевелил пальцами – словно музыкант, примеряющий смычок к виолончели. Жизнь бренна, и куски моделей подтверждают самые грустные догадки. Любая женщина всего лишь мясо и кости. Да ещё комок довольно зловонных кишок, не заметных в животе под красивым платьем, пока ты флиртуешь с ней за бокалом вина. А едва её полюбишь – так сразу и фея, и котик, и невообразимая прелесть. И цепенеешь в пылу любовного сумасшествия, и понимаешь, что дышать-то без неё не можешь, жизнь тебе не мила. Вот у него аналогично. Лишь Уку Пача поможет излечить болезнь. Там вообще могут всё. Нет, даже и не думайте, он не заставит Любовь вожделеть его – это было бы неправильно и кощунственно. Их следует просто познакомить… А дальше посмотрим, кому повезёт, мужлану Подмастерью или утончённому эстету Художнику. Да уж, посмотрим.

Впрочем, Подмастерье определённо молодец.

Когда он сказал подельнику, что завтра требуется вырезать хранителей алтаря инков в Корпус Кристи, Подмастерье даже не стал спрашивать, почему так рано. Он сам понимал, Художнику видней, – не говоря уж об элементарных мерах безопасности. Русо ведь неспроста ездил в запретное селение. Энрике… Они с Подмастерьем в начале своего пути думали обратиться к нему, посвятить в грандиозные планы, но… вовремя остановились. Он не настоящий жрец. Жертвоприношения в Корпус Кристи – театрализованное представление, там нет человеческих смертей, не льётся людская кровь: позор для служителя настоящей инкской религии, кормящего богов зла свиньями. Отступник заслужил свою смерть, да и его соглядатаи – тоже. Подмастерье неплохо организовал казнь: захватил с собой пятерых лихих ребят из знакомых, пообещав хорошо заплатить. Ну а после резни хватило и пары револьверов, чтобы расправиться с сообщниками. С близкого расстояния, со скорострельным оружием это так просто: десять секунд, двенадцать пуль и пять трупов… Пусть Энрике обижается лишь на себя самого – став на путь фальшивых жертвоприношений, он был обречён. Для заключительного ритуала друзьям крайне необходима «площадка» рядом с магнолией на алтаре Корпус Кристи, – и лучше захватить её самим, нежели выпрашивать у ренегата. Художник не признается Подмастерью, но друг прав: зря они не прикончили русо. Увы, опьянённый успехом, творец не догадался сделать это в начале своего пути, а сейчас уже поздно. Дом следователя охраняют, в полицейском участке стрелять бесполезно (слишком много людей вокруг, схватят), по улице русо просто так не гуляет. Была идея нанять специалиста (в трущобах их пруд пруди), но вдруг убийцу поймают за исполнением и у него развяжется язык? Тогда всей истории конец. Нет уж, так даже интереснее. Художник не ищет лёгких путей, ему не хочется небрежно намалевать картину валиком, как жалкий маляр: он не мелочится, создавая шедевр на века. Да, пусть русо доживёт до триумфа Художника. Увидит, что случится во время diablada. Ощутит свою ничтожность в сравнении с гениальностью противника. А уж в том, что он гений, Художник не сомневался. Ему это говорили в семье даже чаще, чем следовало. И мама, и папа души в нём не чаяли. Ныне покойный отец спал и видел, чтобы Художник посвятил жизнь изучению наследия предков… Пусть он и не пошёл по родительским стопам, избрал другую профессию, но зато преуспел в качестве любителя. Изучил наследие на славу – вся столица ночами трясётся, ему это даже льстит. Художнику сразу стало ясно: религия инков – это вообще-то по-настоящему. Народу смешно, что в просвещённом XX веке можно верить в нерождённых и призрачную армию Уку Пача? Да ладно. Они – продукт своего времени. Сейчас людей не удивляют штуки вроде: снял трубку телефонного аппарата и слышишь голос другого человека в Северной Америке или в Европе. Они даже не задумываются, благодаря чему это происходит. Автомобили, аэропланы, радио, электричество… Да чего только нет! И человечество воспринимает такие вещи как должное, не расценивая их как колдовство и сумасшествие. Зато мёртвых и нерождённых демонов в подземельях, конечно же, быть не может. Это выдумка, бред чокнутых жрецов индейцев-кечуа, вообразивших себе невесть что под воздействием дыма коки. А между тем инкская цивилизация была значительно богаче нищих оборванцев под крестом и в рыцарских доспехах, притащившихся сюда с другого конца света. Те молились, прося Иисуса на небесах выполнить их желания, а инки давно и прочно усвоили: мечты о завоеваниях, власти, деньгах вовсе не бесплодны, но за их осуществление надо платить. Мертвецы Уку Пача сделают всё для тебя, пусть ты и недолго будешь пользоваться плодами их услуг, – но они придут за процентами. Напыщенные жители XX века считают себя слишком современными, чтобы осознать: мифология инков – не выдумка.

Художник выбрал в растворе голову. Самую красивую, какую мог.

Слипшиеся от соли пряди. Помутневшие глаза. Раскрытый рот с белыми кристалликами на губах. Подойдёт. Взяв голову за волосы, он понёс её вниз – в специально оборудованную комнату. Спустившись по ступенькам, Художник пригнулся и вошёл в маленький грот… Раньше здесь хранили свиные потроха, пол пропитался бурой кровью. В нише, у стены, меж двух чёрных свечей стояло изображение Повелителя. Художник с порога встал на колени, обращаясь к его величию. Держа голову в вытянутой левой руке, запел песнь – посвящение на кечуа, раскачиваясь вперёд-назад, как болванчик в одной из китайских лавчонок Баррио де Чино. Песнь, сколь мелодичная, столь и заунывная, отражала единство скорби и радости от встречи с Повелителем. Статуя взирала молча, но он знал: Повелитель всё слышит. Схватив лежащий на полу дымчатый нож из вулканического стекла, Художник рывком поднялся с колен и без колебаний нанёс себе лёгкую рану ниже левого соска – туда, где татуировка изображала лицо Исполняющего Желания. Струйки крови синхронно стекли к лобку, окрашивая татуированную кожу в алый цвет. Ещё один, более глубокий разрез. Ах, как же сладко, да. Пожалуйста, ещё. Он прижал к себе голову мёртвой девушки, чувствуя нос и мягкие губы, вытираясь волосами, как полотенцем (пряди сейчас же намокли от крови), и начал ритмично двигаться, высоко подпрыгивая, почти взвиваясь в воздух. Художник пел Великую Песнь Уку Пача, которую в стародавние времена исполняли жрецы инков.

Я клянусь тебе в верности.

Я дарую тебе мои жертвы.

Желание за кровь – я плачу.

Приди ко мне, поднимись.

Станцуем вместе, не отказывай.

Я дам тебе, что хочешь ты.

Даруй мне то, что хочу я.

Умоляю. Умоляю. Умоляю[26].

Этот же танец когда-то плясали и Инка Атауальпа, и Инка Манка. Неизвестно, избежали ли его Франсиско Писарро и Диего Альмагро. Зато они обращались к сонму духов, нерождённым, армии мёртвых, да хоть и к полубогам (проблема как раз в слове «полу»), жертвуя обычное мясо. Он дарит Повелителю произведения искусства, и сомнений быть не может – бог обязательно откликнется. Конечно, трудно оценить, насколько чувство прекрасного развито у существа, тысячелетиями живущего в темноте среди мертвецов, не поднимающегося на поверхность. Но он должен прийти. Скоро. Скоро. Скоро.

В ушах Художника зазвучал барабанный бой.

Он закрыл глаза. Ему виделись легионы инков, раскрашенные золотой краской, с перьями на шлемах, в кожаных доспехах, зажавшие короткие мечи в мускулистых руках. Жрецы, провозглашая славу Виракоче, возлагали на жертвенники только что вырванные из грудей дымящиеся человеческие сердца – на прямоугольных камнях по-змеиному адски шипела кровь. Пленников толкали к алтарям, и они шли с безволием обречённых, без сопротивления подставляясь под ножи. Словно работа на фабрике. Р-раз – и грудь пленника взрезана, фонтан красной жидкости, сильные руки жреца с хряском раскрывают рёбра, сердце вырвано под торжествующий крик толпы. Боги получают свой завтрак, как положено издревле. Император Атауальпа, чей золотой трон покоится на плечах сильнейших воинов, запрокидывает голову и видит чёрного орла в небе… Это знамение: боги Уку Пача жаждут напиться. Короткий взмах руки с перстнями, и к пещере гонят толпу пленниц. Самых лучших, самых красивых. Не надо скупиться, от богов ничего не скроется. Если ты тайком оставишь себе сладчайший кусок – они узнают.

И накажут тебя.

С девушек срывают одежды. Инка улыбается. Ножи. Кровь. Запах магнолии. ДА-А-А-А…

Барабаны резко, в одну секунду, замолкли.

Художник открыл глаза. Пошатнулся и вновь упал на колени. Протянул к статуэтке отрубленную голову. Воздух вокруг него поплыл волнами, как от жары. И он в который раз ясно увидел: у Повелителя зажглись оба глаза, мягко осветив пространство…

…Он встретился с Подмастерьем около полуночи – уставший, измотанный, замученный вконец. Четвёртая кукла высосала все его силы, но видит господь, это будет нечто особенное. Последний штрих перед началом «дьяблады». Им необходимо напиться из божественного источника, вкусить счастья, обрести мощь для завершающего рывка. Художник был чисто выбрит и одет в отглаженный костюм с хризантемой в петлице. Подмастерье тоже прифрантился: пусть и не столь дорогие, но прекрасного качества пиджак, брюки, шляпа, ни дать ни взять благородный сеньор. В руках он сжимал букет бордовых роз и, как было видно по его состоянию, заметно волновался. Художнику даже стало смешно – сугубо на секунду, «эль моментино»: громила, убийца, мясник, а вот поди ж ты, нервничает, как монахиня перед поцелуем. Художник подошёл к приятелю: