Падший ангел за левым плечом Степанова Татьяна

Глава 27

Отвращение

Учитель химии Белкин – тот самый, кого допрашивали в школе полковник Гущин и Катя, – в этот день после уроков зашел в супермаркет «Пятерка», расположенный рядом со зданием городской больницы Рождественска.

В городе происходили какие-то странные вещи: во дворе больницы можно было заметить сразу несколько полицейских машин, а соседнюю улицу – Второй фабричный проезд – вообще перекрыли и для машин, и для автобусов. Там дежурили патрули ДПС и никого не пускали – просили выбрать для прохода и проезда другие маршруты.

Учитель химии Белкин отличался смекалкой и любопытством – он вспомнил: точно такая же суета происходила в Рождественске, когда пропала Аглая Чистякова, а потом ее бездыханный труп обнаружили совсем рядом со школой за трансформаторной будкой.

Тогда тоже нагнали уйму полиции.

И эти слухи о совершенно диких вещах, связанных с трупом бедной девочки, что ползли по городу, как чума.

А потом это сенсационное задержание Натальи Грачковской в учительской школы, где он проверял тетради с лабораторной работой по химии всего час назад…

Неужели в городе снова кого-то убили?

Но узнать новости – не у кого. Учитель Белкин взял в супермаркете «Пятерка» тележку и с тоской оглядел полки. Раньше он позволял себе питаться лучше, ходил в другие магазины. Но кризис заставил экономить даже на продуктах, не говоря уж о каких-то иных тратах.

Он брал товары с полок, вертел скептически, многие клал обратно. Толкал тележку дальше и вдруг…

Он наткнулся на это словно на ржавый гвоздь.

Чей-то взгляд – пылкий, настойчивый, зовущий, прожигающий насквозь.

Возле стеллажей с бутылками пива стояла бывший завуч и его прежняя пассия Наталья Грачковская.

Она смотрела на него. А он… он ощутил, что ноги его стали ватными. Он быстро пошел к кассам, толкая полупустую тележку, не оглядываясь, хотя и знал – она смотрит ему в спину, нет, она следует за ним, как ядовитая змея следует за кроликом или мышью.

Он пристроился в самый конец длинной очереди в кассу. Больше всего на свете он хотел спрятаться, скрыться от нее – тут, среди людей.

И на какой-то миг ему показалось, что это удалось. Он оплатил покупки, сложил их в пластиковую сумку и покинул супермаркет.

Он уже подходил к своему дому. Осталось пересечь парковую аллею – да, пройти по тому самому парку, что примыкал к школе и клином выходил вот сюда, к жилому микрорайону многоэтажек.

Как вдруг он услышал шаги за своей спиной и… резко, излишне резко обернулся.

Наталья Грачковская шла за ним по пятам. У нее в руках – тоже пластиковая сумка «Пятерки», там звякают пивные бутылки. Раньше в школе она никогда не пила, да и когда они коротали ночи у нее дома, редко-редко открывали бутылку шампанского для куража и раскованности в постели.

Она и так была раскованна в постели – с ним, молодым учителем, годившимся ей пусть не в сыновья, но в младшие братья.

– Здравствуй, – сказала Наталья Грачковская, – что, не узнаешь или узнавать не хочешь?

Учитель Белкин чувствовал подступающую к горлу тошноту. Это ощущение отвращения, брезгливости – он испытал его давно, пять лет назад, когда Грачковскую, с которой он делил постель и часто там, в постели, доводил до оргазма и полного блаженства, арестовали по обвинению в убийстве девочки Аглаи. Те жуткие слухи, что ползли и по городу, и по школе о том, как именно был изуродован труп школьницы…

Тошнота и отвращение вернулись и сейчас, подкатывая к горлу клубком. Его бывшая любовница и начальница – завуч за эти годы постарела, обрюзгла, опустилась. В этом он не соврал толстому лысому полицейскому, допрашивавшему его. Но не это было главное – не внешность Натальи Грачковской, столь подурневшей после ареста, тюрьмы, из которой ее весьма скоро отпустили, так ничего и не доказав, и всех этих лет, минувших с тех пор.

Главное было то, что… учителю Белкину было противно говорить с ней сейчас, после всего, и стоять рядом.

– Оставь… оставьте меня в покое! – заявил он, чувствуя, что его голос срывается на крик.

– Да я ж только поздоровалась с тобой, – ее голос шелестел как трава.

– Я не желаю иметь с вами никакого дела!

– Да я ж только поздоровалась, ты что? Я ж не в постель тебя приглашаю. – Грачковская ясным, светлым взором буквально жгла насквозь своего бывшего любовника.

– Уйди от меня! Отстань! Извращенка, убийца! – взвизгнул, не помня себя, Белкин.

Он не знал, что на него нашло, возможно, эта новая суета в городе, эта уйма полиции, эта перекрытая улица по соседству – все это слишком живо напоминало тот ужас, случившийся в городе пять лет назад по ее вине. Да, по ее – в этом Белкин был убежден.

– Чего ты орешь как ненормальный?

– Это ты ненормальная, маньячка! И всегда ею была, я это знал! Пошла вон от меня! Если еще хоть раз полезешь ко мне или заговоришь, я… за себя не ручаюсь, поняла?

Наталья Грачковская глядела на него в упор. Чтобы учитель, преподаватель химии, – молодой, интеллигентный, визжал вот так, весь трясясь от злобы и… да, от отвращения…

Кто бы мог подумать, что некогда близкие люди, делившие одну постель, жаркие поцелуи и любовную лихорадку ночи, станут в конце концов разговаривать вот так?

– А ты что, боишься меня, что ли, дружок? – Наталья Грачковская улыбнулась и поставила сумку с пивом на асфальт.

Потом она быстро шагнула к учителю Белкину, и тот…

Издав нечленораздельный вопль ужаса и отвращения, он пустился наутек бегом, прижимая к груди тощую сумку с жалкими покупками.

Он не бегал так никогда в жизни – ни до, ни после.

Он не мог толком объяснить, что его так безумно напугало в этот апрельский прозрачный теплый вечер – там, на аллее парка.

Он и не желал никаких рациональных объяснений.

Дружок – так Наталья Грачковская никогда прежде не называла его в постели. Так она обычно обращалась в классе к ученикам обоего пола. И когда она произносила это слово, по ее напудренному бесстрастному лицу невозможно было понять, что последует в дальнейшем – похвала или взрыв ярости.

Куда полиция смотрит? Она же психопатка, убийца – никаких сомнений. Почему ее отпустили тогда, а не упрятали за решетку?

Учитель Белкин подумал об этом, захлопывая дрожащими руками тяжелую дверь своего подъезда. Впервые в жизни он не жалел о плате, собираемой с жильцов за домофон, потому что в двери, как всегда, аккуратно сработал надежный магнитный замок.

Глава 28

Спеши медленно

Все события этого дня и позднего вечера Катя впоследствии оценивала совершенно иначе. Но в тот момент ей казалось, что полковник Гущин – и в Рождественске, и затем, когда опергруппа вернулась, в Главке на Никитском, ведет себя нерешительно, непоследовательно и странно.

Обычно в таких ситуациях он лучился энергией, а тут как-то странно затих, лишь задавал вопросы всем – и Кате, и эксперту Сивакову, забравшему труп Виктории Одинцовой на вскрытие, и своим подчиненным, и сотрудникам Рождественского ОВД.

Увы, случилось то, чего полковник Гущин хотел всячески избежать, – а именно подключения бывших сослуживцев Игоря Вавилова из Рождественского ОВД к расследованию. Но убийство Одинцовой произошло на территории Рождественска, и с этим ничего нельзя было поделать.

Катя все подробно рассказала – сначала им, дежурной группе ОВД, потому что они приехали в больницу по вызову «Скорой» и сразу же отправились осматривать кафе во Втором фабричном проезде. Затем, гораздо позже, она изложила свою историю Гущину, когда тот прибыл. Потом, уже по телефону, эксперту Сивакову, чтобы тот был в курсе. А в Главке вечером, когда они с Гущиным вернулись, она рассказала все Артему Ладейникову и сыщикам, продолжавшим «шуршать страницами многотомных дел».

Вообще-то, честно сказать, Катя ждала от Гущина и уголовного розыска Главка не вопросов, а действий, причем незамедлительных, связанных с…

Ну конечно! Вывод-то напрашивался сам собой – связанный с немедленным задержанием Павла Мазурова.

И сначала полковник Гущин послал опергруппу на его задержание, однако потом…

Да что там говорить – сыщики только во двор успели спуститься к служебным машинам, как Гущин позвонил старшему группы и неожиданно дал отбой. Никуда не едем.

Годим.

Чего годим?

Гущин точно ее мысли гневные подслушал и рассказал свою историю о посещении салона красоты на Садовом кольце и то, что поведала ему там Мимоза – Марина Приходько.

– Я хочу сначала знать, что скажет эксперт, – подытожил Гущин. – Прежде чем задерживать Павла Мазурова, я хочу знать результаты судебно-медицинской экспертизы, хотя бы первичные.

– Но время смерти Одинцовой нам известно, она же в больнице умерла при мне! – возразила Катя.

– Вот именно, поэтому время смерти для нас вообще роли никакой не играет. Я хочу, чтобы Сиваков хотя бы примерно предположил, как долго она была жива, как долго лежала там, в той подсобке.

Эксперт Сиваков с выводами не спешил. Он всегда работал скрупулезно. Осмотр в кафе во Втором фабричном давно закончился, давно закончились и поквартальный обход соседних улиц с поиском свидетелей, и выяснения в мэрии – работали ли на улице на зданиях камеры. Закончилась и оперативка, проведенная Гущиным для уголовного розыска Рождественска.

Они после всех этих оперативно-поисковых мытарств вернулись в Главк. А Сиваков все не звонил.

– Федор Матвеевич, я вас не понимаю, почему вы медлите? – Катя уже в кабинете Гущина в присутствии оперативников и Артема Ладейникова решилась на открытый бунт. – Ведь тут все ясно. Это Павел Мазуров ее убил. Кто еще, как не он? Как раз по этому убийству мы можем смело отсечь и Наталью Грачковскую, и Алексея Грибова-младшего. Они тут точно ни при чем. Это совершенно разные уголовные дела. Грачковская вообще Одинцову не знала. Грибов-младший мог слышать о деле об изнасиловании от отца-прокурора, но зачем ему убивать свидетельницу по чужому делу? Это Мазуров, это же очевидно!

– Его отпечатков пальцев нет ни в доме Вавилова, ни там, в кафе. Хотя в кафе полно всяких отпечатков – место людное, все захватано – витрина, стойка, дверь, косяки и дверь в подсобку. Отпечатки Павла Мазурова у нас в банке данных со времени его прошлого ареста. По компьютеру сравнить просто – и вывод один, отпечатков его нет.

– Да черт с ними, с этими отпечатками, – вспылила Катя. – На пиле и на молотке пневматическом в гараже Вавилова тоже ничего. Это лишь значит, что убийца очень осторожен и не хочет наследить. Почему вы не прикажете доставить Мазурова сюда и допросить его? Почему вы колеблетесь? Это же он ее убил, это всем нам тут ясно, потому что она свидетельствовала против него на суде, и он отомстил ей так же, как отомстил Вавилову. Что вы сидите, годите? Вы не видели, как она там умирала, вся в крови!

– Не кричи на меня, – сказал полковник Гущин.

– Вы не видели, как она умирала! – Катя чувствовала, что весь этот внутренний комок, который сжался, окаменел у нее внутри, когда она услышала слова врача о смерти Одинцовой, теперь расправляет внутри ее иглы как чудовищный еж, ощетинивается. – Вы там не были, а я была, и я… я не смогла ее спасти, даже до реанимации не довезла. Я ничем ей не смогла помочь, а вы убийцу задержать не хотите!

Кто-то сзади положил ей руку на плечо. Катя резко оглянулась – Артем Ладейников протягивает ей стакан воды.

– Выпейте водички, – сказал он тихо, – и поймите – тут и правда криком не поможешь.

Для своих молодых лет он говорил сейчас слишком рассудительно, как старый дед. А вот Гущин, годившийся ему в отцы, упорно молчал.

– Я вот что подумал, из того, что нам сейчас известно, это как новый алгоритм для программы. – Артем Ладейников буквально всунул стакан с водой в руку Кате. – Получается, что эта Мимоза – Приходько невольно или вольно, но создала Павлу Мазурову железное алиби. Так ведь, Федор Матвеевич? Вы об этом ведь сейчас думаете, потому и Мазурова не хотите задерживать?

Гущин все молчал. Катя, давясь, глотала воду. Ее всю трясло. Она видела перед собой лицо Одинцовой – восковое от потери крови. Как санитары тащили ее из той подсобки… Как Виктория лежала на каталке, а она, Катя, сидела рядом. И ничего уже нельзя было сделать, ничем помочь.

– Если Павел Мазуров сегодня приходил в салон красоты в Москве, то он не мог находится в Рождественске в том кафе, – рассуждал Артем Ладейников дальше. – И если бы это говорил нам кто-то другой, другой свидетель, не Мимоза, мы могли бы поставить под сомнение его слова – мол, тут возможен сговор. Но Мимоза – Приходько сама жертва Павла Мазурова, она жертва изнасилования. По логике вещей мы должны ей верить, потому что у нее нет причин выгораживать Мазурова и создавать ему алиби. Ведь так?

Катя взглянула на Ладейникова.

– Но именно при таком вот непогрешимом с точки зрения логики раскладе возможен сбой в программе. – Ладейников прищурился. – Я так понял, что там, в салоне, Павла Мазурова узнала только одна Мимоза. Другие, кто в салоне в тот момент находился, Павла Мазурова никогда прежде не видели. Они знают, как и мы, что туда именно Мазуров приходил, только с ее слов. Так вот я подумал – некто зашел в салон под видом клиента. И Мимоза объявила его Мазуровым. А на самом деле тот был в Рождественске и…

– Ты, парень, рассуждаешь верно, но как робот. – Гущин вздохнул. – Артем, жизнь не всегда в твои компьютеры-ноутбуки укладывается, понимаешь? Жизнь – великая загадка и порой такие финты с нами выкидывает. Ни одна твоя компьютерная программа этого не просчитает. Не способны компьютеры на такое.

Катя зло глянула на Гущина – к чему ты это сейчас? Вот это лирическое отступление-нравоучение юному уму?

– Ни в доме Вавилова, ни в кафе отпечатков пальцев Павла Мазурова нет, – повторил Гущин. – А вот там, в салоне на Садовом – на столике возле зеркала, на спинке кресла, где он сидел, когда его мастер стриг, – есть, и свежие. Я сразу же отправил туда криминалиста, как только мне дежурный передал, что Одинцову убили. В салоне Мимозы действительно сегодня днем побывал именно Мазуров, а не кто-то другой под его маской. В этом-то все и дело.

В этом все дело… У него алиби. Что же скажет нам эксперт Сиваков?

Катя почувствовала, как мысли ее путаются.

– Что она тебе сказала перед смертью? – снова, в который уж раз спросил ее Гущин.

– Она бредила, Федор Матвеевич. Пыталась рассказать про оружие, чем ее ударили. «Из железа» – вот что она сказала: «Он из железа».

– У нее три ножевых ранения, – кивнул Гущин. – Теперь сосредоточься и подумай хорошенько. Я хочу знать – что тебя в прошлый раз так насторожило в показаниях Одинцовой? Давай – пункт за пунктом, почему ты решила, что это важно?

– Артем, у тебя в компьютере обработаны все протоколы допросов Мазурова, когда Вавилов его допрашивал? – спросила Катя.

Ладейников кивнул и нашел в компьютере нужный файл, открыл. Катя, в свою очередь, попросила первый том дела об изнасиловании с протоколом осмотра номера отеля.

– Что можешь сказать по этим протоколам допросов, Артем? Ты их все читал. Кстати, сколько раз Вавилов допрашивал Павла Мазурова?

– Шесть раз, – ответил Артем. – И везде, скажем так, Игорь Петрович оперативного успеха не добился. Павел Мазуров категорически отрицал свою вину в избиении, а тем более в изнасиловании.

– Что он говорит о том вечере?

– Везде и на суде тоже – одно: он не помнит или плохо помнит, что произошло.

– Так не помнит или плохо помнит? – уточнил Гущин.

– Вот смотрите. Вавилов ему: у вас в крови алкоголь и наркотики. А Мазуров: да, я был пьян, с наркотиками никогда всерьез дела не имел. А потом Мазуров просит: разберитесь, я прошу вас, разберитесь, поверьте мне – я не виновен. И опять… вот опять: я очень прошу вас, разберитесь, я ее не трогал – то есть потерпевшую. А вот тут… «Не кричите на меня!» Игорь Петрович наверняка голос на него повышал, может, требовал признаться.

Катя глянула на Гущина – лицо того непроницаемо. Может, не только голос повышал, но и руку подымал… Эта вечная тяга добиваться признания подозреваемого даже по очевидному делу при полном комплекте улик и свидетелей у оперов неистребима.

– А тот вечер как Мазуров описывает? – спросила Катя.

– Вот тут в допросе, – Артем нашел, – «Я много выпил в баре, мы с ней слегка повздорили, но я не придал этому значения. Потом я нашел ее на танцполе. Она меня поцеловала. И мы пошли к ней в номер. По дороге снова зяглянули в бар, который у бассейна. Мы там с ней выпили. И дальше я не помню. Помню, мы в номере на кровати. Потом боль, голова болит, сильно болит. Дальше – ничего».

– Дальше – тишина, – хмыкнул Гущин. – Только от ее криков весь отель на уши встал.

– А на улице крики Мимозы кто-нибудь слышал? – спросила Катя. – Есть свидетели, слышавшие крики с улицы?

– А все гуляли внутри. Это ноябрь, не май месяц. Все в тепле в аквапарке на нудистской вечеринке расслаблялись. – Гущин смотрел, как Артем листает файл.

– Вот именно – ноябрь, холодрыга, – кивнула Катя, – вот именно – в тепле, как вы говорите. Они все были полуголые, кто из бассейна возвращался, – в плавках, в купальниках или просто полотенцем обернуты. И на холод никто не жаловался. Значит, с отоплением в отеле все в тот вечер было нормально. А вот в номере Мимозы, когда туда вошла Одинцова, было холодно. Очень холодно – Виктория сказала «пар изо рта». Это значит – холод стоял в комнате не минуту, не две, а гораздо больше.

– Эта девушка, Мимоза, зовя на помощь, распахнула окно номера, – вставил Артем.

– Где, в каком протоколе она об этом говорит Вавилову?

– Нигде, я такого не нашел, просто предположил.

– И тут в протоколе осмотра – вот глядите, черным по белому: окно и балконная дверь на лоджию закрыты, и шторы в комнате задернуты, – прочла Катя – уже не наизусть цитировала, а читала, чтобы избежать любой неточности.

– И что? – спросил Гущин. – Что в этом такого, что ты отправилась все снова уточнять?

– Я не знаю, Федор Матвеевич. Я просто увидела тут какую-то дыру, – ответила Катя. – Холодно в номере так, что у людей пар изо рта вырывался, могло быть по единственной причине, если долгое время там было открыто окно или дверь на лоджию. Но все было закрыто на момент, когда туда вошли Одинцова, Аркадий Витошкин и охранники. Показания свидетельницы идут вразрез с протоколом осмотра места преступления. Это всегда требует прояснения.

– Согласен. Но вряд ли Викторию Одинцову убили из-за такого пустяка.

– Ее Павел Мазуров убил, больше некому, – убежденно сказала Катя. – Отомстил ей за то, что давала против него показания, когда он все отрицал. И это он убил жену Вавилова, чтобы отомстить и ему за то, что тот не прислушался к его показаниям, не разобрался в этом деле досконально.

– Да только благодаря Игорю Петровичу это дело до суда дошло, как же он не разобрался досконально? – вспыхнул Артем. – Он все улики собрал, он такую проделал работу!

Полковник Гущин слушал их перепалку.

– Я звоню Сивакову, – произнес он наконец.

И включил громкую связь, чтобы все находившиеся в этот момент в кабинете могли слышать выводы эксперта.

– Что я могу тебе сказать, Федя. – Голос Сивакова звучал (как показалось рассерженной Кате) преступно расслабленно. – Два ножевых ранения – одно в область сердца, но сердце не задето, и в область брюшины с повреждением желудка. Третье – простая царапина на коже. Причина смерти – острая кровопотеря.

– Сколько она лежала в этой подсобке раненая? – спросил Гущин.

– Ты хочешь знать, сколько времени продолжалась кровопотеря? А этого ни я тебе не скажу, ни господь бог. Все зависит от организма, как она боролась, как она двигалась, переворачивалась – агонизировала. Могло быть и час, и два, и три часа. Оружие, по всему, аналогично тому, каким убили жену Вавилова: нож типа десантной финки – заточка лезвия, заточка скоса обуха, все это можно определить по внутреннему раневому каналу. Первый удар ей нанесли в живот, а второй уже в область сердца. Третья рана – царапина на внутренней стороне ладони. Преступник полагал, что он убил ее. Но он ее смертельно ранил. Он спрятал, как ему казалось, труп в подсобке, а Виктория все еще была жива. При таких ранах она громко кричать не могла, сил на крики уже не оставалось – она, видимо, лежала в полузабытьи, может, вообще без сознания.

– И час, и два, и три? – переспросил полковник Гущин.

– Два или три часа Павлу Мазурову с лихвой бы хватило, чтобы добраться из Рождественска до Москвы на Садовое в салон к Мимозе, – тут же ввернула Катя с торжеством. – Видите? Видите, Федор Матвеевич? Вот и Сиваков о том же – с лихвой!

– А часа бы не хватило. А Мазуров там побывал. В этом сомнений у меня нет, – возразил Гущин. Он выглядел усталым, каким-то потухшим.

А потом он спросил Артема Ладейникова:

– Тебе Вавилов сегодня звонил?

– Нет, – ответил тот, – мы сегодня с Игорем Петровичем не общались. Я думаю, ему ни до кого сейчас после похорон. Я еще думаю…

– Что?

– Вряд ли Одинцова лежала там так долго – три часа. Ее бы хватились, кто-то из покупателей непременно бы зашел в кафе за это время.

Катя вспомнила, как при ней заходила парочка и тут же сделала ноги. Нет, Артем, и тут ты ошибаешься – люди не хотят ждать лишней минуты в таких местах, если их никто быстро не обслуживает. Они просто идут дальше – до соседнего ларька с мороженым или кафе.

Глава 29

Вопросы, вопросы…

Два следующих дня Катя ждала, что же все-таки предпримет полковник Гущин. И на ее взгляд (а образ умиравшей Виктории Одинцовой преследовал ее неотступно), Гущин предпринял самые дежурные шаги. Обвинить в полном бездействии она его не могла, потому что ЦУ все же последовали.

Сыщики досконально через службу исполнения наказаний негласно проверили Павла Мазурова – пообщались с руководством и работниками кайтеринговой компании, куда он устроился на работу. Проверили его дом в коттеджном поселке.

Он жил с матерью, на работу ездил на автобусе и метро и уже в офисе фирмы пересаживался на пикап, на котором и развозил от фирмы продукты и алкоголь по ресторанам и кафе. График работы у него получался абсолютно свободный. На своем пикапе он мог переместиться куда угодно – и в Рождественск, и вернуться оттуда.

Однако все же часа или полутора часов ему в тот день не хватило бы, чтобы после убийства Одинцовой добраться на Садовое кольцо в салон Марины Приходько – Мимозы. Это подтвердил импровизированный следственный эксперимент, который для Гущина провели оперативники – с учетом всех дорожных факторов: пути, светофоров, пробок. Двух часов хватило бы в обрез, трех – свободно.

Однако эксперт Сиваков так и не решился дать конкретное заключение о том, сколько же времени умирала бедная Виктория Одинцова, его формулировка в официальном отчете по-прежнему давала лишь примерный прогноз.

И полковник Гущин не хотел рисковать. Он пока даже воздерживался от допроса Павла Мазурова. Не хотел он и обсуждать с Катей вопрос: зачем, собственно, с какой целью Мазуров приезжал в салон Мимозы?

Тут Катя и сама терялась в догадках. Если предположить, что Мазуров убил свидетельницу Одинцову (Катя в этом не сомневалась – потому что больше-то кому?), то получалось, что он сразу после этого убийства ринулся в Москву убивать потерпевшую, которую пять лет назад изнасиловал, но все же не убил.

Такая линия поведения попахивала безумием, однако если вспомнить отпиленные пилой руки несчастной Полины Вавиловой и ту надпись на стене, то именно в версию безумного мстителя-маньяка все и укладывалось.

Но полковник Гущин, как помнила Катя, версию безумного маньяка отмел еще с самого начала, когда они осматривали гараж и надпись. Нет, он говорил о холодном расчете. И о том, что месть – это холодное блюдо.

Павел Мазуров в тот день действительно побывал в салоне своей жертвы. Это подтверждали найденные там его отпечатки пальцев. Сыщики по приказу Гущина детально допросили работников салона. И что же получалось? Павел Мазуров приехал, чтобы постричься?

Ему действительно сделали стрижку, он вел себя как обычный клиент. На его одежде не было брызг крови, во взгляде и поведении Мазурова парикмахер не заметил ничего инфернального.

Тихий… Так его охарактеризовал мастер. «Тихий клиент». Сидел в кресле послушно, смотрел на себя в зеркало. Потом явилась Мимоза и…

Она сразу же подняла крик, а он расплатился и покинул заведение. Не выхватил нож, не напал. Просто скрылся.

Тут Катя каждый раз ловила себя на мысли – нет, это просто гениальный ход со стороны Мазурова, со стороны убийцы. Он специально явился в салон, чтобы создать таким образом себе железное алиби, причем со стороны жертвы! Это же конгениально.

Но тут она сама себе возражала – а откуда он знал, что Мимоза в тот день явится в салон именно в то самое время, когда он там стрижется? Она вполне могла приехать позже. Не собирался же он там околачиваться весь день.

Катя думала обо всем этом и ловила себя на мысли – во всем этом что-то не так. И в том, что Виктория Одинцова убита, а у двух из трех потенциальных подозреваемых по предыдущему убийству просто нет никакого мотива, чтобы покончить с ней. И в том ее замечании о холоде в номере отеля, так насторожившем Катю.

Означало ли это, что что-то не так во всем этом деле об изнасиловании?

Катя мысленно представляла себе Рождественск. Внешним декорациям и атмосфере, царившей в этом подмосковном городке, расположенном совсем близко от столицы, она как-то сначала не слишком отдавала должное.

А городок-то любопытный, очень любопытный. Катя вспоминала, как она проезжала по нему – в первый раз с Гущиным и второй раз сама. Экопоселок Деево, где убили жену Вавилова, – уже другой район, но до него рукой подать, и многие жители Рождественска даже не задумываются об административной границе. Там все рядом. Это все места, где наступающие новостройки уже здорово потеснили поля и холмы, где многоэтажные дома растут как грибы, но в кризис остаются темными и пустыми, потому что квартиры мало кто покупает – нет денег. Это место утлой промышленности, что пытается подать чахлые ростки, борясь с рецессией. Это место, где бывший прокурор взял взятку и попался, а бывший начальник уголовного розыска использовал (что уж скрывать, надо правду говорить) раскрытие этого преступления своего прежнего друга и наставника как трамплин для последующей блестящей карьеры в министерстве и в Главке вновь с прицелом на министерское повышение.

Место, где процветающий отель с аквапарком после произошедшего в его стенах скандала с изнасилованием растерял весь свой апломб и разорился, а его прежние сотрудники – как, например, Одинцова – вынуждены были искать новую работу, как-то пытаться снова зацепиться любой ценой и выжить в условиях кризиса и упадка – зацепиться хоть за крохотное кафе «Кофе с собой».

Место, где убили девочку-подростка, и так и не сумели доказать вину школьной учительницы, хотя стоустая молва обвиняла именно ее.

Эти места покинул без оглядки сын прокурора, в прошлом – блестящий адвокат, а ныне неизвестно кто. Его безуспешно вот уже почти неделю ищет весь уголовный розыск Подмосковья и не может найти.

Вряд ли кто-то мог счесть подобные места благословенными и процветающими. Но и навечно проклятыми они тоже вряд ли являлись.

Эти места таили в себе немало загадок – Катя чувствовала это. Вот в чем дело – в загадках, в нестыковках, в несовпадении деталей, в странных недомолвках.

Если у Рождественска – обычного провинциального городка, каких сотни, – есть другая, темная сторона, то…

Есть ли эта другая, обратная сторона у загадок, что он порождает? Где все словно оплетено паутиной тайны, а в центре этой паутины кто-то бьется, сочась одновременно и яростью, и местью, – не паук и не муха, не хищник и не жертва. А все вместе, все одномоментно?

Но жертва чего? Оперативной и судебной ошибки, некогда допущенной полковником Вавиловым, начальником розыска, за которую он расплатился чудовищной гибелью жены? Но за что тогда расплатилась своей жизнью Виктория Одинцова?

Итак, вопрос вопросов – есть ли у всех этих дел иная сторона?

Зачем Павел Мазуров приезжал в салон к Мимозе?

Где сын прокурора Алексей Грибов?

Кто убил девочку Аглаю Чистякову? Учительница Грачковская? Но почему ее вина так и не была доказана?

И что за недомолвки, связанные с обнаружением тела девочки?

Почему в ту ночь в номере отеля «Сказка» у Виктории Одинцовой шел пар изо рта? Если по причине открытого окна, то наверняка оно долго было открыто! Зачем? И кто из двоих находившихся в тот момент в номере – изнасилованная Мимоза или Павел Мазуров, утверждавший, что он «ничего не помнит», закрыл это окно и задернул шторы, перед тем как дверь в номер высадили охранники?

Катя чувствовала, что от всех этих «почему» у нее снова голова идет кругом. И она решила действовать вне логики, а как бог-случай распорядится.

На второй день выжидания она опять навестила приемную и кабинет полковника Гущина. Спросила у Артема Ладейникова, какие из томов уголовных дел свободны, чтобы она смогла продолжить изучение.

Артем порылся в кипе и протянул ей первый том дела об убийстве Аглаи Чистяковой.