Падший ангел за левым плечом Степанова Татьяна
– Намечались кадровые перестановки в руководстве компании, – заметил Гущин, – Мазуров на что-то там претендовал, на какое-то повышение, причем серьезное повышение. На это адвокат его особо напирал в суде, зачитывал положительные характеристики – мол, в фирме консалтинговой на отличном счету, входил в руководящий состав, ждал повышения. В общем, никак тот его облик не вяжется с обликом насильника, наркомана и дебошира, избившего женщину. На суде это роли не сыграло, а вот в его освобождении по амнистии, думаю, сыграло роль, адвокаты – они как дрель, как зуда камень ходатайствами проточили. Однако карьера Мазурова рухнула безвозвратно – вон он сейчас черт-те чем занимается. Как подсобный рабочий продукты по ресторанам развозит. А вот у Витошкина Аркадия карьера в бизнесе в гору пошла. Возможно, он сейчас то самое место в фирме занимает, в больших кабинетах Москва-Сити, на которое прежде Мазуров рассчитывал.
– Вы это хотели выяснить у Витошкина?
– И да и нет. Тут надо осторожным быть. Труп у нас на руках этой Виктории Одинцовой. – Гущин потер подбородок. – Только я перестраховался и опоздал. Улимонил наш Витошкин-свидетель за границу. Интересно, так вдруг, так внезапно – и главное, после того как в Рождественске Одинцову прикончили.
Катя смотрела на Гущина – что ты хочешь всем этим сказать?
– Там и еще одна деталь любопытная, – сказал Гущин. – Марина Приходько – Мимоза владеет салоном красоты на Садовом всего три года. А до этого она никаким бизнесом не занималась – мои ребята это проверили через налоговую. После нападения на нее в номере отеля она сделала себе несколько очень дорогих пластических операций за рубежом. И это ей тоже кто-то оплатил.
– Мазуров по суду, он же обязан возместить причиненный вред. – Катя пожала плечами.
– Мимоза начала делать эти операции еще до вступления приговора в силу, деньги от Мазурова пришли потом уже по решению суда. А она откуда-то получила их раньше. И потом никаких денег от возмещения ущерба не хватило бы на то, чтобы приобрести этот бизнес в центре Москвы. У Мимозы какой-то иной источник.
Катя ждала продолжения. Но полковник Гущин надолго умолк. Потом он словно что-то решил про себя, хлопнул пухлой ладонью по столу и еще ослабил галстук.
– Ладно, что проку сидеть горевать, что мы этого типа из Сити упустили, раз в гости наведаться запланировали, надо идти.
– К Мимозе, узнавать про ее источники дохода? – осторожно спросила Катя.
– Нет, тут кое-что поинтереснее и поближе. – Полковник Гущин поднялся из-за стола. – Хотя как хочешь, может, у тебя иные планы.
– Нет, я с вами. – Катю уже снедало любопытство.
Они спустились на лифте вниз, в вестибюль, направились к центральному входу, а не вышли во внутренний двор. И Катя поняла, что машина Гущина им в этот раз не понадобится.
Они вышли из Главка, завернули за угол на Никитскую улицу. Полковник Гущин шел медленно, вразвалку, засунув руки в карманы короткого серого плаща. Он терпеть не мог носить куртки, потому что в них казался еще толще.
– Ну и что там, в торговом центре, было вчера? – спросил он вдруг. – Видели вы с Артемом учительницу?
Катя на секунду остановилась – вот, вот опять этот внезапный переход от одного дела к другому.
Она начала сбивчиво повествовать о том, как видела Грачковскую в роли уборщицы, о бутике белья «Мир в кровати», о том, как Грачковская собирала там мусор – коробки в свой мешок. О том, что сказал Артем – мол, в почте Полины Вавиловой были рекламные мейлы от фирмы «Мир в кровати». Она развила свою идею дальше – Наталья Грачковская имеет доступ к мусору из магазина, она могла набрать там коробок и явиться к Полине под видом курьера или рекламного агента магазина, про который Полина знала, а может быть, и делала там покупки. Это стоит проверить, потому что Полина Вавилова в день убийства (не забывайте этого, Федор Матвеевич!) открыла дверь дома сама и тому, кого она не боялась! Женщине, скромному курьеру из магазина белья…
В этот момент у Гущина громко и нудно зазвонил мобильный.
– Да, я… Ну? Как это до сих пор нет данных? Вы столько дней… Нам нужно его найти… Я настаиваю, нам надо его отыскать во что бы то ни стало!
Он с раздражением уставился на мобильный. Казалось, Катину тираду он и не услышал.
– Что опять не так? – спросила Катя.
– Они понятия не имеют, где прокурорский сынок, где Алексей Грибов. – Гущин покачал головой. – Говорят – все проверили, со всеми беседовали – как в воду канул. Не нравится мне это. Очень мне не нравится, что о нем у нас до сих пор никаких конкретных сведений. Я вот таких невидимок в процессе расследования терпеть не могу. Эти все на виду. А сына прокурора нет. Между тем из колонии, где отец его наказание отбывает, ответ на мой запрос пришел – Алексей Грибов три месяца назад побывал там, имел разрешение на свидание с отцом. О чем они там говорили? Чему прокурор учил сына? Парень вернулся от отца, а через какое-то время у Вавилова убили жену из мести.
Катя молча шагала рядом.
Это дело очень необычное… Надо его принимать таким, как есть, – во всем единстве и противоречии, во всей разрозненности фактов и действующих лиц. Нужно приложить усилия и постоянно повторять – это дело сложено из трех дел сразу, и никуда от этого не деться. И заниматься надо всем одновременно. Или никак.
Они завернули в переулок у театра имени Маяковского, Гущин смотрел на номера домов.
И вот – перед ними витрина маленького магазина со стеклянной дверью рядом с таким же крохотным кафе. Магазинчик «Восток».
Гущин уверенно направился прямо к двери. На тротуаре остановился.
– Оля Беляева девятнадцати лет – тебе имя это что-то говорит?
– Абсолютно ничего.
– Ты ж по делу об убийстве допросы школьниц Вавиловым от корки до корки прочла.
– Я, Федор Матвеевич… их там столько, целый том… Беляева из этого списка? Она училась с Аглаей Чистяковой в одной школе?
– В одном классе. И показания ее весьма любопытные, не схожие с показаниями других. – Гущин покачал головой. – Я вот Артема нашего вчера отчитал, мол, он чокнется со своими компьютерами. А в голове-то, оказывается, все не удержишь, даже читая внимательно. Так что я правильно поступил, обоих вас привлек – что-то ты прочтешь, запомнишь, что-то он выудит, в компьютер свой вобьет. Это он на эту девочку обратил внимание. И правда, интересные у нее показания были. Хотя Вавилов тогда ими особо не впечатлился. Оля Беляева выросла, теперь работает вот тут, в этом магазине, в двух шагах от нас. Сотрудники там, в Рождественске, нашли ее по моему поручению, но оказалось, что встретиться с девочкой проще в Москве. Жаль, что ты не в курсе ее показаний. Я думал, вы с ней проще общий язык найдете из-за возраста. Ох, самому все приходится.
Он толкнул стеклянную дверь. Звякнул колокольчик. У Кати возникло странное ощущение – все как тогда в кафе, где кофе с собой. Только тут витал аромат не ванили и кофе, тут тяжело и терпко пахло пряностями.
За стойкой из струганого дерева, где касса и стеклянные вазы с китайскими конфетами подозрительно яркого вида, – крохотная, как дюймовочка, брюнетка с пирсингом над бровями и волосами, стянутыми сзади в тугой мышиный хвостик, в облегающих джинсах и толстовке с надписью «Трепанг дальневосточный». Возле стеллажей с кукурузной мукой, тибетским чаем, мюслями, консервированными фруктами, банками с пастой для тайского супа и бразильским шоколадом копошится еще одна дюймовочка – ростом даже мельче. Гущину и высокой Кате чуть ли не по пояс. Она тоже жгучая брюнетка, стриженная под мальчика, и в толстовке с надписью «Снатка».
– Здравствуйте, девушки, – прогудел полковник Гущин, – а Олю Беляеву можно увидеть?
И тут до Кати дошло, что перед ними близняшки, но в разных толстовках и с разными прическами.
– А вы кто? – одновременно спросили дюймовочки.
Полковник Гущин представился и представил Катю.
– Так вы… сестры Беляевы? – Он слегка растерялся, потому что к этому готов не был.
А Катя подумала: вот что значит только дело уголовное читать, всего в протоколах не вычитаешь, а реальность богата на сюрпризы.
– У нас к вам вопросы возникли в связи с трагическим происшествием в школе, где вы учились. С убийством вашей одноклассницы Аглаи Чистяковой, – быстро ввернула она в помощь Гущину. – Так кто же из вас Оля?
– Она Оля, а я Неля. – Дюймовочка в толстовке «Снатка» кивнула в сторону сестры. – Это когда было-то… Так давно. Я все забыла. Мы ничего не помним.
– Вас допрашивал начальник уголовного розыска Вавилов, – напомнила Катя. – Вы тогда ведь обе учились вместе с Аглаей, да?
– Ну учились когда-то. Со школой покончено, в жопу эту школу. – Неля-«снатка» подбоченилась. – Мы все забыли. Мы ничего не помним о том, что было.
– Это ты не помнишь, а я все помню, – сварливо парировала Оля в толстовке «Трепанг». – И вообще не выступай тут. Смотайся лучше за сигаретами. Видишь, ко мне люди пришли. Так что исчезни.
Катя подумала – девочки выросли, грубость эта, конечно, напускная. Тогда был девятый класс, а сейчас, спустя пять лет, взрослая жизнь. Трудятся в Москве в магазине обе.
– Мы не могли бы с вами обеими поговорить? – примирительно попросила она. – Неля, вы тоже, пожалуйста, останьтесь. Дело это крайне важное, уверяю вас.
Неля подошла к сестре, встала за стойку.
– Ну? – Она сверлила Гущина и Катю недоверчивым взглядом.
И… Кате показалось, что могучий Гущин под взглядом этой малявки малость оробел.
– Оля, я внимательно прочел те ваши давние показания, – он кашлянул, – а вот сестренку вашу Вавилов не допрашивал…
– Неля ветрянкой тогда болела. Она потому и говорит, что не помнит ничего. Это мимо нее пролетело. А я все помню, как сейчас. Только что в этом проку? Кому это интересно?
– Нам, нам очень интересно и очень нужно, – снова встряла Катя.
Она понятия не имела, что именно отметил Артем Ладейников в показаниях этой девушки и на что обратил внимание Гущина и что того так зацепило, что он надумал поговорить через пять лет с Олей Беляевой. Но Катя решила помочь Гущину построить беседу с юным поколением.
– В убийстве Аглаи все подозревали вашего завуча, Наталью Грачковскую, – сказал Гущин.
– В школе все только об этом и трепались тогда, я помню. И все на географичку валили, да… Только не я. – Оля прищурилась. – То есть вполне возможно, что Наталья Глобус Пропил – это мы ее так после фильма звали – шарахнула чем-то Аглашу по башке там, за школой. Это вполне вероятно. Только вот винить я ее в этом… нет, не стану.
– А что, Аглая была такой скверной девчонкой? – быстро спросила Катя. – Мы вот узнали, что она отличницей была и по математике почти гений.
– Конечно, гений, она от этого пыжилась вся, больше-то нечем было гордиться, – фыркнула Неля.
– Умолкни, – приказала ей строго сестра, – ты ничего не знаешь. И вообще это я с Аглашей общалась, а не ты.
– Ты с ней рвалась за одной партой сидеть, бросила меня! – запальчиво выкрикнула Неля старую обиду. – Ты за ней хвостом таскалась, а она тебя послала на три буквы со всей твоей дружбой.
– Пойди купи сигарет, засмоли косяк. – Оля указала на дверь.
– Ой, пожалуйста, девочки не ссорьтесь, – умоляла их Катя. – Оля, почему вы не станете винить Грачковскую в убийстве вашей подруги?
– Да потому что я от Натальи Глобус Пропил ничего кроме добра не видела. Она мне помогала в учебе, я не очень-то в географиях была сильна. Она тянула меня, в общем, я о ней только хорошие воспоминания сохранила. И Нелька, кстати, тоже. Но она в этом вам не признается.
– А у Грачковской с Аглаей был конфликт на почве учебы? – спросил Гущин. – Я в деле читал, что ты… что вы, Оля, в этом как раз свою подругу винили, а не учительницу, в отличие от всех других ваших одноклассников.
– Аглаша много о себе мнила, чересчур. Конечно, это ужасно, что ее убили. И в классе все были в шоке. Но чтобы вот так прямо убиваться по ней – нет, такого не было. Она ведь чужая, пришла к нам в класс, она не училась с нами с самого начала. Я ей говорила – ты бы поменьше нос задирала, а она… она смотрела на меня как на пустое место.
– Но все же вы с ней дружили? – уточнил Гущин.
– Ага, я хотела. Я очень хотела сначала. Аглаша, она… тоже, наверное, потом она променяла меня на кого-то или что-то.
– На кого-то? – спросил Гущин.
– Я не знаю. Она вся была в этих своих уравнениях. Алгебру секла. Я ее столько раз просила мне помочь с контрольными по алгебре. Она сначала – да, помогала, даже списывать давала. А потом сказала: ты мне надоела. Я себя такой дурой глупой с ней чувствовала.
– Это она нарочно так себя с тобой вела, – фыркнула Неля. – Я же все видела. Она тебя отшила. А талант к математике она свой потому выпячивала, что больше нечем гордиться было. Вы знаете, как она жутко одевалась? Мать ей ничего купить не могла, какие-то тряпки, а врала, что это дизайнерские вещи, мол, мать у художников их в салонах покупает. А все такое дерьмо, дешевка.
– Аглаша от этого комплексовала, да, только она говорила – надо надеяться на себя. Никто нам ничего не даст и не подаст. Мы тогда такие глупые были, я ее слова только сейчас поняла. Она уже тогда знала – никто ничего не даст, даром ничего не будет, нужно уметь деньги зарабатывать. Она хотела много денег. Всегда.
– Аглая хотела денег? – спросил Гущин. – Она вроде как учиться мечтала в университете.
– Ну да, это тоже. Только она мне говорила: окончу школу на отлично, сдам ЕГЭ, поступлю на математический факультет. И дальше надо что-то делать. Одной алгеброй сыт не будешь. А вообще она хотела замуж.
– В девятом классе? – спросила Катя. – Не рано ли?
– Она просто строила планы. Она как в математике просчитывала наперед. И хотела замуж, и хотела денег.
– У нее был парень на примете, за кого замуж-то? – поинтересовался Гущин.
– У такой зубрилы? – фыркнула Неля. – Наши мальчишки ее в упор не видели. И она их в общем-то тоже.
– Она с вами на роликах каталась? – спросил Гущин.
– Нет, мы ее видели несколько раз по вечерам, она откуда-то ехала. Так, махнет рукой – и все. – Оля вздохнула. – А я хотела сначала, чтобы она меня на роликах научила кататься.
– Там, в протоколе допроса вы, Оля, упоминали, что незадолго до убийства у вас с завучем Грачковской состоялся весьма интересный разговор, – сказал Гущин. – Не могли бы припомнить, что именно говорила вам тогда Грачковская?
Катя насторожилась – а вот это интересно. Вот что зацепило и Артема, и Гущина. Но как-то прошло мимо Вавилова. Или не прошло?
– Аглаша умерла, я не хочу сейчас об этом. – Оля покачала головой.
– Пожалуйста, это важно.
– Ну, она меня попросила как-то задержаться в классе после урока географии.
– Грачковская?
– Да, она и сказала, что видит, как я стремлюсь к Аглае. Я ей сказала – ничего такого, просто я хотела сидеть с ней за одной партой, потому что ближе к доске. Но Наталья Глобус Пропил сказала, что прекрасно все понимает. И что дружбу близнецов нельзя разбивать кем-то третьим. – Оля оглянулась на сестру Нелю. – И еще она сказала, что от Аглаи лучше держаться подальше. Потому что она испорченная.
– Испорченная? – переспросил Гущин.
– Ну да, и Наталья Глобус Пропил напомнила мне о том случае в нашей школьной компьютерной.
– О каком еще случае?
– Это было еще в восьмом классе в начале года – мы делали лабораторку в компьютерном классе. Я-то корпела, и Нелька тоже, и все мы, Аглаша – гений наш – с заданием в минуты разделалась, а потом начала шуровать в Интернете. Благо он бесплатный. И Грачковская ее застукала, когда она про букаке читала и скачивала.
– Про что? – спросил Гущин недоуменно.
– Про бу-ка-ке, – повторила за сестру Неля по слогам так, словно Гущин был умственно отсталый. – Грачковская Аглашу за этим застукала и выгнала ее из класса. Она орала, что не допустит, чтобы Аглаша на уроке развращала нас, детей. С этого между ними все и началось, весь тот кипеж – а вовсе не с той гребаной олимпиады в МГУ, которую она якобы Аглаше запорола.
Катя видела по лицу Гущина, что он вот-вот спросит – а что это за букаке такое? И этим навечно все испортит и сам уронит себя в глазах юного многоумного и хорошо осведомленного в изнанке жизни поколения. Поэтому она лишь незаметно дернула полковника Гущина за рукав – не надо уточнять про букаке тут, мы уточним это вместе, в свое время.
Глава 37
Вавилов тоже приглашает
Насчет этого самого букаке Катя прояснила ситуацию через пять минут. Она буквально затащила Гущина в кафе напротив театра имени Маяковского, заказала два кофе и достала свой планшет.
– Вот, Федор Матвеевич, букаке, вечеринки… интимные публичные развлечения без сексуального контакта, популярны в Японии и в Юго-Восточной Азии, а также в Сети в виртуале. Тут написано, – Катя прочла, – в общем, когда собирается много мужчин, хорошо одетых, и одна юная обнаженная девушка, которая удовлетворяет себя у них на глазах, а они от этого возбуждаются и… кончают.
Полковник Гущин поперхнулся кофе и побагровел.
– И про это школьница читала в компьютере на уроке географии? – спросил он.
– Федор Матвеевич, современные подростки – они… их надо принимать такими, какие они есть. Когда начинают взрослеть, интересуются всеми делами, связанными с сексом. С годами же интерес затухает.
– Не иронизируй надо мной. – Гущин отпихнул от себя кофе. – Конечно, за такое Грачковская ее выставила из класса…
– Если Грачковская считала Аглаю испорченной, то… вот и мотив для убийства. Знаете что, Федор Матвеевич, позвоните сейчас Вавилову.
– Зачем?
– Он изымал компьютер Аглаи тогда, потом компьютер вернули уже ее тетке после самоубийства матери. Спросите Вавилова – что проверка показала и насчет этих оргий, насчет букаке. Остались ли в компьютере Аглаи какие-то следы ее интереса к таким вещам?
Полковник Гущин достал мобильный. Позвонил. Катя придвинулась – она могла слышать, что отвечает Вавилов.
Гущин весьма кратко, все гуще заливаясь краской, начал втолковывать ему про «букаке».
– Не было там ничего такого в ее компьютере, – сказал Вавилов, подумав. – Я сам просмотрел ее компьютер, но я не бог весть какой специалист, поэтому пригласил еще сотрудников отдела «К». Мы экспертизу не стали проводить, просто проверку – обычный домашний компьютер – ноутбук. Девочка пользовалась им вместе с матерью.
– С матерью?
– Да, та ведь дизайном на жизнь зарабатывала. Там разные проекты были, насколько я помню, переписка с художниками и заказчиками. Аглая же пользовалась какой-то математической программой, довольно сложной, уже для студентов. Сотрудники просмотрели ее профайл «ВКонтакте» – обычная ребячья болтовня. Ничего для нас в оперативном плане полезного и интересного.
– Ладно, я понял, спасибо, Игорь, – сказал Гущин. – Сам-то ты как?
– Держусь. Я собирался вам звонить, Федор Матвеевич. Хочу пригласить вас и коллег на девять дней по жене. Ресторан «Кисель» – это в Доме на набережной, мы там заказали с тестем зал. Будут друзья семьи, друзья тестя и тещи, ну и мои тоже – друзья и коллеги. Завтра в половине седьмого.
– Конечно, Игорь, мы приедем. И от управления тоже, – заверил Гущин и обратился к Кате, дав отбой: – Слышала?
– Все понятно, домашний ноутбук – если Аглая делила его с матерью, ясно, отчего про секс она пыталась узнать из Интернета на стороне, используя другой компьютер.
– Про извращения и непотребства. – Гущин снова придвинул к себе чашку с остывшим кофе. – Завтра все эти поминальные мероприятия… Я, наверное, к половине седьмого не успею в этот «Кисель», дел полно вечером, подъеду позже, а ты представишь меня там вместе с кем-нибудь из нашей опергруппы.
Глава 38
Домашние хлопоты
В этот день Павел Мазуров вернулся домой с работы рано. И, даже не поев, начал в доме генеральную уборку.
Он вытащил старый пылесос из кладовой, достал ведро и швабру. Он трудился до самого вечера – большой дом, что когда-то он строил для себя и для своей несбывшейся семьи, зарос грязью.
Павел закрыл неотделанные комнаты наверху и сосредоточился лишь на тех, где они с матерью жили. Пылесос гудел, в доме пахло пылью и мокрыми тряпками.
Мать Мазурова Алла Викторовна молча наблюдала за сыном. Она встала с кресла, оторвавшись от своего вечного пасьянса, и приковыляла на кухню, когда Павел начал убираться и там.
– Отдохни, – попросила она сына.
– Я должен доделать. Ты тут будешь в чистоте, пока…
Он не договорил, сгружая посуду в мойку. Посудомоечная машина давно сломалась, и они ею не пользовались. Павел включил титан для горячей воды.
Мать села за кухонный стол. В этот раз она не говорила ничего – не брюзжала, не предупреждала его об опасности, не отговаривала. Она просто терпеливо ждала, когда он закончит и они откроют холодильник и разогреют что-то на ужин.
Павел мыл посуду и вспоминал прошлое. Те самые вещи, что пытался забыть, потому что они причиняли почти физическую боль.
Вот они с Мимозой… с Мариной… нет, он все же звал ее Мимоза, как и Аркаша Витошкин… вот они идут через лобби отеля «Сказка». И он, Павел Мазуров, думает, что у этой женщины, наверное, светится кожа в темноте…
Вот Мимоза поворачивается к нему, и в ее серых глазах такое выражение – ай-яй-яй, большой мальчик, а я знаю, о чем ты мечтаешь…
Вот они с Витошкиным вдвоем в баре – и это не в отеле «Сказка», это примерно за неделю до корпоратива. Бар на крыше небоскреба Сити, откуда видно всю Москву. Они обсуждают грядущее собрание акционеров и шансы Павла Мазурова занять должность… какую же должность… ох, об этом лучше не думать, потому что челюсти сводит судорогой… И Аркаша Витошкин вкрадчиво втолковывает, что именно у него, у Павла, все шансы… Да, все шансы тогда…
Теперь ни одного.
А вот они с Мимозой уже в «Сказке», в аквапарке, в теплой воде бассейна, бурлящей от множества распаренных в сауне возбужденных тел. Павел обнимает в воде Мимозу, и она целует его. Ее рука под водой нежно ласкает его член, и он готов на все ради этой обольстительной женщины… Он так хочет ее… И ведь она сдается ему, да… Это он помнит четко – Мимоза отдается ему и вскрикивает, когда он входит глубоко.
И это не в бассейне происходит, нет, и не в ту ночь, закончившуюся кошмаром и кровью, а раньше…
А потом Павел Мазуров вспоминает комнату, похожую на тюремную, и голые крашеные стены, и свет лампы, потому что допрос – а это допрос – затянулся. И лицо этого опера Вавилова – такое приземленное, деловое, скучное выражение на нем, когда он говорит: я устал от вашей лжи. Вас с поличным свидетели поймали. А вы все бубните свое – я невиновен. В гробу я видел вашу невиновность. Если бы вы признались, нам бы было проще обоим. Мы сэкономили бы уйму времени. Слышите меня – в гробу я видел вашу невиновность. Это дело фактически кончено. Мне в общем-то все равно, что с вами станет – вы можете и дальше продолжать так глупо и упрямо лгать.
Мне в общем-то все равно, что с вами станет…
Этот Вавилов тогда и за человека его не считал.
– Сядь, отдохни, – снова как-то жалобно, совсем непривычным тоном попросила его мать Алла Викторовна.
Павел поставил последнюю вымытую тарелку на сушилку и обернулся, оглядел преобразившуюся после уборки кухню.
– Ну вот, – сказал он, – так уже лучше. Так для тебя здесь будет комфортнее, мама.
Алла Викторовна пристально глядела на сына.
– Завтра я работаю допоздна, – сказал он, – и может даже… В общем, ты не волнуйся, если я задержусь на всю ночь и дольше.
Глава 39
Поминальный обед
Полковник Гущин, хоть и обещал задержаться, однако прибыл в ресторан «Кисель» в Доме на набережной почти вместе с Катей, но разными путями. За этот долгий день он успел побывать во многих местах – и в прокуратуре, и в следственном комитете, и даже в Москва-Сити, в консалтинговой компании, которую столь спешно ради отпуска и зарубежной командировки покинул Аркадий Витошкин.
Катя провела этот день тихо, у себя в кабинете Пресс-центра, по-прежнему изучая дела. На этот раз она сконцентрировалась на судебных протоколах дела о взятке прокурора Грибова. Сын его Алексей на суде не фигурировал, его из судейских никто не допрашивал. Вообще этот человек действительно настоящий невидимка. Никаких материально-процессуальных следов, одни лишь домыслы и предположения о взлелеянной им ненависти и мести.
Катя приехала к Дому на набережной вместе с сотрудниками уголовного розыска и управления, которое возглавлял Игорь Вавилов. Возле «Киселя», смотревшего окнами на Москва-реку, – большое количество дорогих машин. Катя вместе с сотрудниками вошла в ресторан, и тут же они оказались в руках хостес, который распоряжался приемом гостей поминального обеда. Катя сразу поняла, что не только зал, но и весь ресторан зарезервирован, Вавилову это должно было влететь в копеечку.
Вавилов стоял в небольшом холле, отделанном безвкусным фальшивым мрамором, он был в штатском, выглядел сосредоточенным, погруженным в свои мысли. Его окружали гости и отвлекали своей вежливой осторожной болтовней, как это и случается на поминках. Тихие разговоры вполголоса, сочувственные взгляды. Но за всем этим Катя не заметила искренности. Все было как-то натянуто, искусственно. Наверное, потому, что компания собралась в «Киселе» слишком разная и слишком большая – с одной стороны «партия» тестя Вавилова, где преобладали «большие шишки» разного толка, с другой – скромные коллеги Вавилова – в меньшинстве.
Духа Полины, этой девушки, юной жены, погубленной так страшно и ни за что, тут нет…
Тут все торжественно и казенно…
Катя оглядела ресторан «Кисель». Он давил своим нелепым дизайном. Казалось, тут собрали какие-то осколки прошлого и попытались слепить воедино, но все это резало глаз – бархатные стулья и диваны, грубый хрусталь, тусклый искусственный мрамор стен.
Катя отошла в сторонку, и тут ее разыскал Артем Ладейников. Она была рада – хоть одно живое лицо во всем этом паноптикуме.
– Игорь Петрович старается держаться молодцом, – шепотом поделился Артем. – Он мне сказал, что и не предполагал, что будет столько народа. Это его тесть наприглашал. Даже здесь этим пытается напомнить, какая он значимая фигура. Игорь Петрович Юлю хотел позвать. И я ее довезти пообещал в целости и сохранности даже на ее костылях. Но она отказалась. Ей еще это не по силам с ее травмой.
– Юля славная, – Катя улыбнулась Артему.
Тут они увидели полковника Гущина – он прибыл и здоровался с Вавиловым и с коллегами из министерства.
В большом банкетном зале накрыт длинный стол. Хрустальные люстры сияли. Все было готово, по залу как челноки сновали официанты в форменных белых куртках. На них никто не обращал внимания.
И вот всех пригласили «трапезничать». Катя и Артем сели на дальний конец стола, почти у самой двери. Поэтому именно они стали первыми свидетелями и участниками того, что произошло в банкетном зале в самый разгар поминок.
Пока гости собирались, беседовали, рассаживались, поднимали тосты, на кухне ресторана «Кисель» царил сущий ад.
Там стояла невыносимая жара от работающих электрических плит и духовых шкафов. В центре кухни гремел сковородками, орудовал ножами, махал руками на нерадивых, орал матом шеф-повар Валера. Он был в одной тельняшке без рукавов, потому что с него пот катил градом, и он то и дело вытирал крахмальным полотенцем свою лысую голову. Подручных поваров и официантов он подстегивал ругательствами. Одновременно готовил сам сразу несколько блюд на «горячее» и на «десерт» – орудовал как бешеный, как сторукий Шива в кулинарном танце – шинковал, резал, смешивал соусы, украшал блюда, выкладывал муссы. И тут же все обязательно пробовал, с ложки, а порой просто тыча пальцем в миску с соусом или ванильной глазурью.
Необычный вкус…
У соуса и у глазури – пикантный какой-то…
Пару раз он застывал и вперялся взглядом в кого-то из официантов или помогающих – их тоже было немереное количество. Но словно не узнавал или делал вид, что не может припомнить имен в этой кутерьме и лишь орал матом, чтобы персонал «шевелил задницей».
Официанты сновали как угорелые. Но это лишь на кухне и в подсобных помещениях. В банкетном зале они превращались в бестелесные тени, пытаясь «служить хорошо» и в надежде на щедрые чаевые. В этой суете мало кто обращал внимание на то, что происходит вокруг. Поминки на девяносто персон – это не шутка, это большой куш для ресторана в кризисные времена. Это масштабное мероприятие. А ведь говорили сначала, что это будет просто скромный семейный поминальный обед на «девять дней». Но, видно, у заказчиков свое собственное понимание скромности и приватности.
Повар Валера в страшной запарке готовил и сервировал «блюда от шефа». Вот он завершил «последний штрих», переложил свои кулинарные шедевры на сервировочную тележку на колесах, полил коньячным соусом. И, стерев пот со лба, напялил на себя крахмальную шеф-поварскую куртку и колпак. Он собирался лично представить свою стряпню гостям. В животе неожиданно громко заурчало. Шеф-повар Валера погладил впалый живот свой и захлопал по карманам поварской куртки в поисках зажигалки. Коньячный соус а-ля фламбе он собирался поджечь уже в дверях банкетного зала.
Катя чувствовала себя неуютно. Ее подавляло обилие совершенно незнакомых людей. Некоторые с надутыми физиономиями явно считали себя весьма важными персонами и лишь снисходили до Игоря Вавилова и его горя.
Вообще все это пиршество мало походило на обычные поминки. О соболезнованиях семье и мужу Полины приглашенные говорили лишь первые пять минут. А затем разговоры за столом перешли в совершенно иную плоскость. Наблюдалась поразительная разобщенность и кулуарность в интересах и разговорах.
Гости разглагольствовали, сначала из приличия вполголоса, но затем все громче и громче. Мало кто слушал друг друга, иногда даже вспыхивали короткие перепалки.
На уголке стола иссохший как мощи старичок с пастозным лицом, порой мелькавший на телеэкране, истерично и пламенно толковал как глухарь на одну и ту же тему – о том, как он с единомышленниками заказал художнику, проспиртованному водкой еще с брежневских времен, картину… нет, что там картину – «лик иконописный» вождя всех времен и народов «великого Сталина». И когда сидящий напротив банкир-промышленник ядовито поинтересовался у него, в каком же это храме православном они намереваются освящать икону «Виссарионыча усатого», старичок вспыхнул как девственница алой зарей и застучал ножом по тарелке, требуя внимания собравшихся к своим нескончаемым филиппикам.
Его громко послали, но подскочивший официант щедро налил ему водки.
Гости, сидевшие в центре стола – «центристы», делились последними кремлевскими слухами и сплетнями – в основном кто кого «поимел и еще поимеет». В выражениях мало кто стеснялся, но, нашептавшись всласть, все как по команде прекратили злословить и громко наперебой, наперегонки начали заявлять о своей «полной лояльности».
Компания тяжеловесов, окружавших тестя Вавилова, солидно и степенно делилась воспоминаниями о том «как в молодости сидели резидентами от Уганды до Кубы». Тяжеловесы таким образом прозрачно, но многозначительно намекали, что когда-то работали в разведке. Угнездившийся напротив креативный субъект с золотым «Ролексом» на запястье и печатками на каждом пальце прокомментировал – мол, вот и досиделись до ручки. «Резиденты» сразу насупились и тихонько затянули хором песню «Любэ».
Им вежливо напомнили, что это все-таки поминки – мол, жена полковника полиции убита была зверски. «Резиденты» оскорбленно затихли. Весь вид их говорил – куда мы вообще пришли? Какой еще полковник полиции? Кто вообще это такие – полиция? Это не «наш круг».
Тесть Вавилова попытался смягчить их недовольство, говорил он с ними подобострастно.
Игорь Вавилов выглядел хмурым, он почти все время молчал.
Катя испытывала к нему острую жалость.
Обильный стол не радовал. В такой обстановке Кате кусок в горло не лез. Она ничего не ела. Видела, что и Артем Ладейников тоже почти ничего не ест.
А вот гости за всеми разговорами вкушали с аппетитом. Поминки все больше и больше походили на обычное застолье, где каждое новое блюдо встречали с радостным, хотя и тщательно скрытым нетерпением. Удивительно – собравшиеся были люди в основном весьма состоятельные и пресыщенные. Но вот насчет того, чтобы «пожрать», – тут почти никто не строил из себя «язвенников и трезвенников».
О «роли и работе полиции» вспомнил раскрасневшийся, явно находившийся в ударе от всеобщего внимания киношник – сморщенный, как кора старого дуба. Никаких слов сочувствия Игорю Вавилову он не произнес, он вообще, оказывается, не знал «про убитую жену полковника полиции». Он начал вещать об «экстремистских тенденциях в современном искусстве» и привел в пример Российскую империю, где «главными мишенями для критики и сатиры были поп и урядник». И стал предостерегать от повторения прошлых либеральных ошибок. Однако какие-то недоброжелатели тут же осадили его – причем очень изящно и тонко, – начав громко хвалить последний фильм Михалкова. И сморщенный, как кора дуба, киношник сразу поперхнулся заливным, затем побагровел словно от удушья, а потом тихо завял. Его терзала жгучая зависть, но он и вида не подавал, крепился.
В середине всей этой многоголосой какофонии у Игоря Вавилова, видно, не выдержали нервы. Он поднялся с бокалом и…
Он хотел говорить о своей погибшей жене, а не о попах и урядниках, кремлевских интригах, фильмах Михалкова и угандийской резидентуре времен застоя.
Катя читала это по его лицу – он хотел сказать им, всем собравшимся, о Полине, о том, какой она была, но…
В банкетном зале стоял гул голосов как в пчелином улье.
И в этот момент широко распахнулись двери, и шеф-повар Валера эффектно вкатил сияющую тележку, похожую на жертвенник богам, где курился на блюде коньячный фимиам а-ля фламбе.
Тележка звякнула. Голоса смолкли, все воззрились на шеф-повара Валеру – на одно лишь мгновение, но этого оказалось достаточно.
Повар Валера картинно протянул руку, указывая на свой кулинарный шедевр, но вдруг…
Лицо его исказила жуткая гримаса.
Дикий, почти первобытный коктейль эмоций – удивление, испуг, растерянность, благоговейный ужас, стыд, боль.
Он согнулся пополам, держась за живот обеими руками, и с хриплым воплем «мать твою!» рухнул на колени.
Тележка, дребезжа, покатилась вперед и, задев за край стола, опрокинулась на бок.
И тут…
Раздался придушенный вопль. Это вскрикнул как девственница пастозный старичок, подскочил на своем стуле чуть ли не до потолка и вдруг опрометью кинулся прочь из банкетного зала так, словно за ним, как за его обожаемым «Виссарионычем усатым», гнался весь двадцатый хрущевский съезд с разоблачениями культа личности.
И тут началось невообразимое. Некоторые гости тоже очень резво стали вскакивать и побежали, толкаясь в дверях. Другие, наоборот, сидели, будто пыльным мешком ударенные, с выражением тупого удивления на лице.
Кто-то кричал: «Вызовите «Скорую»!» – кто-то орал официанту: «Где у вас тут нужник, в смысле туалет?!»
И вот кто-то совсем уж заполошно воззвал к небесам: Господи, нас отравили!
В банкетном зале возник тяжелый тошнотворный запах экскрементов. Гости вскочили и со стонами и проклятиями начали штурмовать двери, пытаясь добраться до туалетов ресторана «Кисель».
Повезло лишь первым, тем, кто занял кабинки, угнездившись на толчках и успев спустить штаны.
Остальным же…
Увы, остальным повезло меньше.
Да, такого Москва еще не видела.
Дом на набережной, повидавший многое, в том числе и сталинские «чистки», от такой тотальной чистки многих и многих взбунтовавшихся разом организмов, извергавших из себя все съеденное и выпитое, мгновенно протух.
Вонь наполнила ресторан «Кисель» и как волна выплеснулась на набережную.
Водители служебных машин зажимали носы, немногочисленные прохожие шарахались.
Катя зажала рот рукой, боясь, что ее вот-вот вырвет от отвращения. Но внезапно…
Читать бесплатно другие книги:
