Бермудский треугольник черной вдовы Донцова Дарья

Никто из ребят не произнес ни слова, все молча кинулись к выходу…

Людмила Игоревна повертела в руках пустую чашку.

– Я про вещи забыла, вернулась к Поповым, а утром до меня дошло: Генка поехал в тайное место, где его ждала Верка с бандой, и погиб. И вот еще: Верка предлагала Гене купаться голышом до прихода ребят. Звала его к десяти утра. Но в девять тридцать Сачков и остальные шли в лес. Похоже, компания Лазаревой имеет отношение к смерти брата.

Волкова отвернулась к окну.

– И вы никому об этом не рассказали? – спросила я.

– Сообщила участковому, – пояснила она, – забыла, как его звали.

– Вадим Глебович, – подсказала я.

– Точно, – кивнула гомеопат. – Такой тощий мужчина с нехорошим взглядом. Все ему выложила, как Вера Гену звала голышом купаться… про посиделки компании в чуланчике… про нападение на кошку Василису…

– И как поступил Кузнецов? – поинтересовалась я.

Волкова встала, пересела за письменный стол и начала что-то искать в ящике.

– Он меня поблагодарил и спросил: «Милочка, хочешь, чтобы преступника, убившего Гену и Федю, поймали? Тогда закрой рот на замок. Никому не сообщай то, что мне рассказала. Ты хорошая девочка, но сейчас ошиблась. Да, Лазарева и мальчики ждали Гену, но он не пришел. Ребята поспешили назад в деревню и увидели на берегу реки мужчину, тот мыл руки и не заметил их. А почему дядька ладони полоскал? Они в крови были. Он только что убил Гену. Сначала Вера испугалась и велела всем молчать, но сегодня она мне правду рассказала. Не распространяй информацию, она может дойти до преступника, и он скроется или приедет в Гуськово и убьет вас всех, включала твоих родных.

Я так перепугалась! И, конечно, никому более ни слова не вымолвила, даже маме.

Людмила достала из ящика блистер.

– Мама после случившегося сильно заболела и всего несколько лет прожила. Она была прекрасный врач, понимала, что скоро умрет, поэтому выдала меня в восемнадцать лет замуж. Я маме очень благодарна, не пришлось хлебнуть нищего сиротства. У меня появилось трое детей, я окончила медицинский институт, старалась не вспоминать то лето. Но через какое-то время меня вдруг посетила мысль: а ведь участковый тогда обманул меня. Если б мужчина, которого видели Вера и К°, мыл руки после убийства, то банда, идя назад в деревню, должна была наткнуться на тело Гены, оно лежало у дороги. Но брата нашла какая-то жительница Гуськова. И там, где убили Геннадия, никакой воды нет, река течет километра на два дальше. Убийца так далеко шел с окровавленными руками? Он не мог сорвать лопух и вытереть ладони? В то лето по ночам постоянно лили дожди, было много луж. Вдоль дороги, где умер Гена, тянулась канава, в ней воды полно было. Какой смысл идти на реку? И как Верка попала к речушке? Она не на пути в село.

– И как вы поступили, поняв, что Кузнецов солгал? – поинтересовалась я.

Волкова выщелкнула маленькую таблетку и бросила пустой блистер в пепельницу, я увидела название «Дронозепам».

– Никак, – пожала плечами собеседница, – просто подумала: «Врун! Почему он так себя повел?»

– Веру вы больше не видели? – спросила я.

– Один раз встретились, – сказала Людмила. – Она ко мне сюда пришла, записалась на прием как Виноградова, я и представить не могла, что увижу Лазареву, пока та в кабинет не вошла. Сразу ее узнала, вначале по волосам, ни у кого таких не видела, ну и лицо ее мало изменилось, и фигура такая же. Не самые приятные эмоции я испытала, когда мерзавка тут появилась, не справилась с ними и спросила:

– Почему ты Виноградовой назвалась?

Она улыбнулась:

– Замуж вышла, как и ты, но фамилию, в отличие от тебя, поменяла. Пришла за помощью, сердце после просмотра фильма Семена болит. Как ты к его творчеству отнеслась? Он там и тебя грязью обмазал.

Мне совершенно не хотелось с Лазаревой беседовать, но любопытство взяло верх, поэтому я поинтересовалась:

– О каком кино ты говоришь?

Она удивилась:

– Не знаешь? Кратов тебе письма не прислал? Он снял ленту про смерть Феди и Гены, ее по телику показали. Там одна ложь, мы все показаны монстрами, называется фильм «Убийственное лето», демонстрировали его на канале «Говорун». Если не видела, не смотри, заработаешь нервный срыв. У меня руки трястись начали, сердце щемит, пропиши каких-нибудь капелек.

Людмила встала и подошла к стенному шкафу.

– Я давала клятву Гиппократа и обязана помогать людям, – продолжала Волкова. – Но общаться с Лазаревой не могла. С трудом взяла себя в руки, чтобы не заорать, а спокойно объяснить: кардиологические проблемы – серьезная вещь, ей необходимо пройти полное обследование, сдать анализы, пообщаться с узким специалистом, ориентированным на лечение сердечно-сосудистой системы. Гомеопатия многое может, но если необходимо, например, шунтирование, то капли-шарики его не заменят. Короче, до свидания.

Вера поняла, что я не собираюсь ее лечить, и ушла. Спустя полчаса я вышла из кабинета и увидела Лазареву, та болтала с Элеонорой Михайловной, одной из моих помощниц. Я держала тогда трех ассистентов, дипломированных гомеопатов. Надежда Михайловна и Александр Петрович прекрасно работали со многими пациентами, я им только подсказывала, если они помощи просили. Сама я занимаюсь сложными случаями. А вот Элеонора Михайловна… Ей хорошо за шестьдесят было, стаж работы почти сорок лет, но Кирпичиной не стоило учиться на врача. Она не способна к лечебной деятельности. Я ее взяла по просьбе одной подруги, сын Элеоноры был ее приятелем. Он вместе с женой погиб в автокатастрофе. Кирпичина одна воспитывала внука, на пенсию не очень разбежишься, мальчик растет, рвет брюки, ботинки, просит всякие игрушки. Я знала, что пожилая дама ноль в гомеопатии, но совершила милосердный поступок. Платила Элеоноре, как остальным ассистентам, но к пациентам не подпускала, она по хозяйству хлопотала. Чай подавала, лекарства в шкафчике расставляла. Мне не понравилось, что Кирпичина с Лазаревой шушукается, и Вера сразу убежала. Я сделала Элеоноре замечание:

– Не надо болтать с посторонними.

Она ответила:

– Пациентка спросила, как быстрее добраться до метро, больше ничего.

На следующий день я улетала на семинар в Мюнхен, вернулась через неделю, Александр Петрович докладывает:

– Элеонора уволилась, она, оказывается, давно получила наследство от какой-то дальней родственницы в Испании. Вот скрытная какая! Год бумаги оформляла и молчала. А вчера вечером, уходя домой, объявила: «Александр, передайте Людмиле, что мне больше ее жалкая зарплата не потребуется. Утром мы с внуком улетаем в Аликанте, будем жить на море в собственном доме припеваючи. Счастливо оставаться».

– Я была здорово удивлена, занялась приемом пациентов…

Волкова открыла стеклянные дверцы, я увидела полки, заставленные пузырьками с этикетками.

– Видите, какой у меня порядок? – продолжила врач. – Гомеопатию считают ерундой, но она мощное оружие. Например, несколько капель вот этого средства вам помогут при аритмии, но если выпьете сто миллилитров, возможен летальный исход. У меня все посчитано. Стоит на местах, в строгом порядке. А в тот день смотрю: полки пустые, кто-то унес бутылочки сердечных сборов, все! И на кого подумать? Я ни на секунду не сомневалась, что их стащила Элеонора. Небось решила в Испании практиковать. Сама ничего составить не способна, забрала сделанное чужими руками. Глупость ее поступка изумила. Украденного Элеоноре хватит на некоторое время, а потом-то как? Извините, ситуация с Кирпичиной ни малейшего отношения не имеет к смерти моего брата. Почему я о ней вспомнила? Ах да, в последний раз видела Элеонору Михайловну, когда она с Верой беседовала.

Людмила села в кресло и вопросительно взглянула на меня.

– Если человек, имеющий проблемы с сердцем, например, которому сделали шунтирование, выпьет большую дозу унесенного Элеонорой снадобья, что с ним случится? – поинтересовалась я.

– Инфаркт, – отрезала Людмила, – стопроцентно. После этого оперативного вмешательства капли приведут к смерти. Очень сильный состав. И много его не понадобится, хватит одного пузырька. В особенности опасно его смешивать с «Омегаином»[5], это такая микстура, ее кардиологи всегда тем, кто шунтирование пережил, пожизненно пить прописывают. Я тщательно расспрашиваю пациента, прежде чем ему эти капельки дать.

– Понятно, – кивнула я. – А по вкусу человек не поймет, что его медикамент с добавкой?

– «Омегаин» не очень приятен, – пояснила Волкова, – с резким запахом, а капли как вода. Нет, бедняга ничего не сообразит.

– А если после смерти сделают вскрытие? – не успокаивалась я.

– Патологоанатом увидит картину обширного инфаркта, – пояснила гомеопат, – и его это не удивит, учитывая анамнез. А почему вы спрашиваете?

– Просто так, – сказала я.

В дверь кабинета постучали.

– Войдите, – разрешила Волкова.

На пороге появилась девушка.

– Извините, Людмила Игоревна, не хотела вам мешать, но приехало телевидение.

– Совсем забыла, – всплеснула руками врач, – у меня интервью для канала «Не болейте»! Для субботней программы.

Я встала:

– Спасибо вам за помощь.

– Не за что, – ответила Волкова, – если понадоблюсь, звоните.

* * *

Через три дня вся моя бригада в полном составе сидела в зале совещаний, а во главе стола в уютном кресле устроилась Вера. Войдя полчаса назад в кабинет, Лазарева сразу увидела меня и попятилась.

– Ты? Что здесь делаешь? Светлана Алексеевна сказала, что ты заболела гриппом и слегла.

– Уж извини, пришлось солгать, – призналась я, – на самом деле я – руководитель особой бригады.

– Что? – опешила Вера. – Какая такая бригада? Мне позвонили из свадебного салона, где я заказывала платье, сказали, что такую модель больше не шьют, а их офис переехал на новое место… Что происходит?

– Вы сядьте, – попросил Иван Никифорович. – Знаете Алексея Голикова?

– Конечно, – еще сильнее удивилась Лазарева, – это мой жених, у нас через пару месяцев свадьба, поэтому мне понадобился наряд. Я его выбрала, заказала… Что происходит? При чем тут Алеша? Он не должен видеть платье невесты до бракосочетания, это очень плохая примета.

– И уж совсем плохая примета вести в загс женщину, которая похоронила четырех мужей, – резко сказала Антонина.

– Вы на что намекаете? – взвилась черная вдова. – Да, к сожалению, все мои супруги оказались больными людьми. Так! Не понимаю, что тут творится, но разбираться не собираюсь и…

– Инна Валерьевна Голикова волнуется за своего сына, – сказала я.

– Скажи мне кто, что будущая невестка столько раз хоронила мужей, я бы тоже задергалась, – подхватила Тоня.

– Ах, вот в чем дело, – покраснела Вера, – мамочка Алексея! Она сумасшедшая! Никак не может понять, что сын взрослый, хочет иметь свою семью.

– Давайте поговорим спокойно, – попросил Глеб Валерьянович.

– С какой стати? – обозлилась Лазарева. – До свиданья! Не имею желания ни с кем беседовать.

Я быстро поставила на стол два флакона.

– «Омегаин» и гомеопатические сердечные капли Людмилы Игоревны. Что будет, если их смешать и дать выпить человеку, перенесшему шунтирование?

– Откуда мне знать? – вспыхнула Вера.

– Вы же бывшая медсестра отделения кардиологической реанимации, – напомнила я, – опыт не пропьешь.

Глаза Лазаревой превратились в щелки.

– Татьяна, в кардиореанимации не используют лабуду под названием «Гомеопатические капли Ларисы Ивановны».

– Людмилы Игоревны, – поправил Иван Никифорович.

– Хрен редьки не слаще, – отрезала Вера. – «Омегаин» врачи советуют пить пожизненно больному после выписки.

– Вы подкупили Элеонору, помощницу Людмилы Игоревны, – продолжала я, – мы позвонили Кирпичиной в Испанию, она призналась, что вы пообещали ей много денег в валюте, если она украдет большое количество пузырьков из шкафа. Элеонору Михайловну мучает совесть, она с радостью облегчила душу.

Лазарева широко распахнула глаза:

– Я? Большую сумму в долларах? Да у меня денег нет!

– Вы договорились с Элеонорой, будучи женой Бориса Виноградова, – остановил врунью Иван, – тогда имели в руках хорошие средства.

– Никогда не встречалась с Эльвирой! – закричала Лазарева. – Понятия не имею, кто такая эта Волкова! Вы все с ума сошли?

– С Элеонорой, – снова поправил Иван Никифорович, – и неужели вы забыли Милу? Сестру Геннадия, друга вашего брата Федора? Вы не помните то страшное лето, когда погибли мальчики?

Вера вскочила:

– Прощайте!

Дверь комнаты открылась, на пороге появился стройный мужчина.

– Леша! – ахнула Лазарева. – Зачем ты приехал? Как узнал, где я? Ты же на работе!

– Нет, я здесь с утра, – мрачно возразил Голиков, – много чего интересного узнал. Сядь, надо поговорить.

Вера опустилась в кресло:

– Лешенька, я ничего не понимаю!

– Сейчас разберетесь, – пообещал Роберт и подвигал мышкой.

Экран висевшего на стене телевизора замерцал.

– Сериал «Убийственное лето», – начал комментировать происходящее Троянов, – без особого успеха прошел на одном кабельном канале. Три серии, детектив. Сюжет таков. Веселая компания подростков проводит лето на даче в деревне. Королевой у них считается девочка Вера Лазар. Ей четырнадцать лет, у нее ушки на макушке, она обожает подслушивать, подсматривать, поэтому знает множество детских тайн и шантажирует ребят. Тинейджеры боятся, что девочка расскажет секреты взрослым, и служат Вере, исполняют все ее желания. Сначала речь идет о мелочах, Лазар просит Анатолия Аскина украсть у его матери деньги, а Владимира Сачкина заставляет утащить у соседей магнитофон. Обратите внимание на имена и фамилии. Они изменены, но реальные свидетели тех событий все понимают. Вера Лазар – Вера Лазарева, Владимир Сачкин – Владимир Сачков, Анатолий Аскин – Анатолий Паскин. Вера хитрая интриганка и знатный манипулятор. Заставляя приятелей с помощью шантажа врать, воровать, делать гадости, она получает над ними всеобъемлющую власть. Ее боятся, ей подчиняются. В конце концов Вера задумывает подшутить над Геннадием Зайцевым. Опять говорящая фамилия: Зайцев – Волков. Она приглашает мальчика на пикник, а сама велит Владимиру, Анатолию и Семену Ратову натянуть на дороге, по которой помчится на мопеде Гена, прочную проволоку, ее она приносит из дома.

– Генка упадет, – весело объясняет Вера, – угодит прямо в канаву с водой, то-то будет смеху.

Подростки, как всегда, безропотно выполняют ее приказ и прячутся в кустах, чтобы с радостным гиканьем выскочить оттуда, когда Геннадий рухнет в грязную лужу. Но получается иначе. Спешащий на пикник Гена не замечает натянутую проволоку, налетает на нее на большой скорости… металлическая нить ударяет его по переносице, взлетает фонтан крови… Гена мертв. Компания цепенеет от ужаса, одна Лазар не теряет самообладания. Она приказывает всем разбежаться по домам и молчать. Фильм завершается эпизодом ухода детей. Володя говорит Семену Ратову (и нам понятно, что это Семен Кратов):

– Нас никто не видел, нас не накажут.

– Мы не хотели причинить вред Генке, – плачет Сеня, – это же просто шутка.

Потом звучит закадровый голос: «Да, их не поймали, не наказали, но они не знали, что до конца жизни будут пребывать в постоянном страхе, боясь разоблачения».

– Теперь послушаем, что нам рассказали Михаил Иванович и Алевтина, – предложил Иван Никифорович, – а затем поговорим о страшной смерти всех ваших мужей.

Лазарева схватилась пальцами за край стола.

– Я не делала ничего дурного Боре, Степе, Макару и Паше. Они после шунтирования очень болели.

– От Виноградова вы получили недвижимость, – начал загибать пальцы Денис. – Криминальный авторитет Щипачев официально ничем не владел, но в банковских ячейках небось хранил…

– Перестаньте! – закричала Лазарева. – Они умерли сами. Леша!

– Что? – мрачно спросил Голиков.

– Ты мне веришь? – жалобно простонала Вера.

– Нет, – отрезал жених, – ты чудовище. Не испытываешь ко мне ни малейшей любви. Нацелилась на мои деньги.

Вера вскочила:

– Леша! Я специально выходила за них замуж.

– Не сомневаюсь, – отрезал Алексей.

– Ты не понял, – заплакала Вера, – это покаяние, искупление прошлого, я… я… сейчас расскажу, только выслушай. Пойми меня! Пожалуйста!

Голиков брезгливо поморщился и пошел к двери:

– Спасибо. Не имею желания тратить время на твою брехню.

– Лешенька, – взмолилась Вера и, упав на колени, протянула руки к уходящему Голикову, – пожалуйста, я люблю тебя всем сердцем. Я расскажу правду. До дна!

– Алексей, сделай одолжение, останься, – сказал Иван.

– Зачем? – пожал плечами тот. – И так все ясно. Разбирайтесь с ней сами.

– Считай, что прошу тебя от лица Ирины Леонидовны, – пояснил босс, – она остро переживает эту ситуацию, хочет выяснить правду до последней капли.

Голиков остановился:

– Хорошо, только из-за Рины, я ей многим обязан.

Борцов посмотрел на стоящую на коленях рыдающую Лазареву.

– Вера Петровна, сядьте, у вас есть шанс быть выслушанной. Не упустите его. Ни Алексею, ни нам не хочется наблюдать за вашей истерикой.

– Воды, – прошептала Лазарева, поднимаясь.

Я пододвинула к ней полный стакан.

– Пожалуйста, выпейте и начинайте.

Глава 36

Вера Лазарева рано поняла, что мама не любит их, своих детей. Дочку Евгения Федоровна постоянно ругала, без конца делала ей замечания. Как Верочка ни старалась, она всегда оказывалась плохой. Но, несмотря на то что девочка раздражала мать до зубовного скрежета, та не била ее, а ставила в угол, лишала сладкого, запрещала гулять, смотреть телевизор, порой отпускала подзатыльники, но за ремень не хваталась. А вот Феде доставалось по полной программе, его добрая мамочка мутузила до синяков. Живя в городе, Евгения Федоровна злилась меньше, а на даче ее несло по кочкам. Однажды бабушка не выдержала и сделала дочери резкое замечание:

– Если ненавидишь мужа, не стоит гнобить детей. Они чем виноваты?

Анна Ивановна не стеснялась в выражениях, потому что беседовала с Евгенией в своей спальне, где кроме них никого не было. Вот только она забыла про открытое окно. А хитрая Вера, чья детская находилась рядом, знала: если по-тихому распахнуть раму, услышишь все разговоры бабушки.

В тот день Верочка узнала много, мама долго говорила с бабушкой, плакала, но, если отбросить ее рыдания и припевом повторяющиеся слова: «Вот повешусь, пожалеете, что хамили мне», сухой остаток был таким.

Евгения не любила мужа. Она за него вышла по расчету. У Петра водились деньги, он быстро делал карьеру, Евгения полагала, что обретет материальное благополучие, перестанет вскакивать в шесть утра по будильнику, боясь опоздать на работу, поселит в своем доме маму, которая избавит ее от любых домашних забот. И тогда у Жени наступит райская жизнь. Муж целыми днями на службе, мать убирает-готовит-стирает, а она, Евгения, ездит по магазинам, покупает красивые вещи и расставляет дома цветы в вазах, поругивая Анну Ивановну за то, что не имеющая художественного вкуса мать по-деревенски украсила комод самовязаной салфеткой. В принципе все так и получилось. Вот только Женя не учла маленькую деталь: с мужем пришлось спать. Интимная близость не приносила ей ни малейшей радости. И, как назло, у Лазарева оказался хороший сексуальный аппетит, он, войдя в спальню в районе часа ночи, не стеснялся разбудить женушку, чтобы получить свое, и утром не покидал постели без удовлетворения. Женя покорно переживала его нападения и всякий раз слышала от мужа, что она бревно с глазами. Наверное, Петр первое время после свадьбы любил супругу, зачем ему в противном случае вести ее в загс? Евгения не имела богатых-чиновных родственников и ничего собой не представляла. Расчет со стороны Петра исключался. Но жизнь с «бревном» отрезвила Лазарева, и он начал воспитывать жену. На Евгению постоянно сыпались упреки, а потом Лазаревы потеряли первого ребенка, и Петр обвинил в этом Женю. Супруга насмерть обиделась, хотела перейти спать в отдельную комнату, но муж объяснил:

– Мне нужен наследник. Рожай сына, это твоя обязанность.

И куда было деваться? Евгения оттягивала момент новой беременности как могла, но в конце концов покорилась. Никакой радости от растущего живота она не ощущала, а когда на свет появилась здоровенькая Вера, мать затопило отчаяние: девчонка! Придется беременеть еще раз!

Став отцом двоих детей, Петр потерял к жене интерес, они перестали спать в одной постели. Евгения не верила своему счастью. Наконец-то она освободилась от тягостной повинности! Но появилась новая проблема. Дети подрастали, няню Петр Михайлович нанимать не хотел, Анна Ивановна не могла управляться и с домом, и с внуками, пришлось Евгении запрягаться. Чтобы отвести отпрысков в садик, она вставала в семь, а вечером ей приходилось терпеть шум, гам, разбираться в ребячьих скандалах. Малыши постоянно болели, сидели дома, прыгали у нее на голове. У Женечки не было времени на себя, и с деньгами стало хуже, ребятам постоянно что-то требовалось покупать. В общем, ад. Жуть. Катастрофа. Петр детьми не занимался, максимум, на что он был способен, это съездить с Федей на рыбалку. Веру Лазарев не замечал, девочка его не интересовала. В том, что сын и дочь не желают читать книги, растут лентяями, а Федор еще и плохо учится, муж винил жену, часто говорил ей:

– Эх, не ту я в загс повел. Вот Франциска у Игоря это баба! Врач прекрасный, по дому все сама делает, Мила красавица, отличница. Гена на одни пятерки учится, с мужем у них любовь. Какого хрена мне ты досталась?

Понимаете, как Евгения Федоровна «любила» Волкову? Да она бы ее никогда на порог не пустила, но Игорь Семенович и Петр работали вместе, поэтому летом приходилось ужинать с соседями в беседке, изображая радушие. Окончательно Женя возненавидела соседку в начале июня того рокового лета. Что же случилось? Пятого июня в местном клубе показали документальный фильм про Гуськово, который в прошлом августе снимал Семен Кратов. Мальчик проделал большую работу, осенью, зимой и весной монтировал ленту, и вот шедевр прокрутили на большом экране. Не стоит оценивать всерьез работу подростка, она не являлась образцом документалистики, но все гуськовцы пришли в восторг.

– Глянь, это я, – восклицали и мужики, и бабы. – Ой, вот умора-то!

Лента заканчивалась сценой детского праздника. Ребята, наряженные в карнавальные костюмы, читали стихи. Когда на экране вновь появилась Вера Лазарева, Аня Селезнева с обидой спросила:

– Почему ее два раза показывают? Она лучше всех, что ли? Или потому что ее отец у нас теперь за главного считается? Это нечестно, все дети равны.

– Не бухти, – велел Михаил Иванович, – и смотри внимательно. Сейчас не Лазарева декламирует, а Волкова.

– Сам глаза разуй, – возмутилась женщина, – волосы у нее рыжие, кучеряшками.

– Аня, это парик, – объяснила Алевтина, – дети специально нарядились. Успокойся. Все по одному стиху читают.

– На экране Мила? Ну ваще! Да они с Веркой просто одно лицо, близняшки, – затараторила Селезнева, – в жизни сходства не заметно, но когда Людмила волосы, как у Лазаревой, сделала… Гляньте! Они сестры! Я простая доярка, в науке не понимаю, но разве так бывает? Чтобы дети в разных семьях копиями рождались? Вон у Нинки Малаховой и у Катьки Телегиной сыновья как из одного яйца, так ведь Нинкин муж Катьку давно трахает!

В зале начали перешептываться, и на следующий день по Гуськову резвым конем поскакала сплетня: Франциска Яновна изменяет своему мужу с Петром Михайловичем.

Неизвестно, как на пересуды отреагировала жена Игоря Семеновича. А в Евгении Федоровне не пойми почему взыграла дикая первобытная ревность. Вроде ей, живущей давно в параллельном с мужем мире, должно быть все равно, с кем он спит. Ан нет! Она была в ярости, начала закатывать благоверному по любому поводу скандалы, но открыто упрекнуть супруга в неверности боялась, вдруг он скажет: «Да! Люблю Франциску». И что тогда делать законной половине? Гордо вскинув голову, уйти из дома? А на что и где жить? Остаться в семье? Но тогда муж окончательно распояшется, поймет, что она от него полностью зависит, и начнет вытирать о постылую бабу ботинки. Евгении Федоровне было очень плохо. Когда Петр отсутствовал, она придиралась к матери, ругала Веру, лупила за малейшее непослушание Федю крапивой, но истинную причину своего отвратительного настроения не озвучивала. В конце концов Анна Ивановна не выдержала, позвала дочь в свою спальню и объявила:

– Или ты ведешь себя прилично, или я прямо сейчас уеду в Москву. Оставайся на даче со своей семьей одна, занимайся сама хозяйством. Я устала от крика и упреков.

Женя закричала:

– Ты ничего не знаешь! Твоя дочь живет в аду! Терпеть не могу Петра! Он мне жизнь сломал.

– Если ненавидишь мужа, не стоит гнобить детей, – парировала бабушка.

Евгения истерически зарыдала и впервые рассказала матери все.

Притаившаяся в своей комнате Вера слышала вопли Евгении Федоровны.

– Я повешусь. Мне никто не помогает. Меня никто не любит. Верка смотрит на меня с ненавистью! Девка ничего для меня не сделала! Никогда! Ни разу!

– Она тебе вчера букетик принесла, – не к месту напомнила Анна Ивановна, – собрала в поле, а ты его в окно вышвырнула, девочка очень расстроилась, ясное дело, больше она тебе цветов не притащит. Ты сама во всем виновата.

– Не нужна мне лабуда! – взвыла Евгения. – Не так любовь к матери доказывают.

– А как? – спросила бабушка. – Расскажи, я не знаю.

– Как? – взвизгнула Женя. – Как? Верка…

– Тетя Аня! – раздался со двора веселый голос Гены. – Меня к вам за солью прислали. Бабуля купить забыла!

– А-а-а, – заорала Евгения и, как поняла Вера, высунулась из окна, – приперся! Попрошайка! Пошел вон! Ступай в магазин, нечего клянчить! Так бабке и передай!

Послышался быстрый топот, потом стук калитки.

– Женя, – воскликнула Анна Ивановна, – так нельзя! Ты ведешь себя ужасно, поэтому дети тебя сторонятся, боятся под удар попасть, но они оба тебя очень любят, возьми себя в руки…

– Пусть докажут свое чувство, – отрезала Евгения, – вот убьют Геннадия, тогда я пойму: да, ради меня это сделали.

– Боже! – ахнула бабушка. – Ты определенно сошла с ума! При чем тут Гена?

– Его мать спит с моим мужем, – заявила Евгения. – Франциска разбила нашу с Петей семью, отняла моих любимых детей. Верка и Федька дома не бывают, они у Волковых днюют и ночуют. Стерва Петю приворожила и моих… любимых… маленьких деток забрала.

Женя принялась рыдать.

– Пять минут назад ты орала, что на дух не переносишь мужа и детей, – пробормотала Анна Ивановна, – а сейчас вдруг завела речь о счастливой семье и обожаемых детках. Не лги, Евгения! Мы впервые поговорили по душам, но я прекрасно и до этого знала, как ты к нам всем относишься. Я у тебя «безумная дура-бабка», ребят ты обзываешь спиногрызами, а при виде Пети передергиваешься.

– Франциска все мое себе захапала, – завопила Евгения Федоровна, – но я ей смерти не желаю. Пусть живет и знает: ее сын мертв. А потом и дочь надо убить! Следом Игоря! Затем бабку!

– Ты сумасшедшая, – прошептала Анна Ивановна, – Женя, надо проконсультироваться с психиатром, он таблетки пропишет, тебе станет легче.

– Анна Ивановна, – крикнули со двора, – вы дома? Это Аля, что мне делать?

– Еще одна дура приперлась, – выпалила Евгения Федоровна.

– Иду, Алевтина, – ответила бабушка, и на этом ее разговор с дочерью завершился.

На следующий день Евгения Федоровна в девять утра решила пойти к Сачковым, чтобы отдать матери Володи кое-какие ненужные вещи. Это было странно, Женя раньше полудня никогда не вставала, с Надеждой Михайловной Сачковой не дружила, Володю на порог не пускала. Вера, всегда за всеми подглядывающая, решила посмотреть, чем на самом деле будет заниматься мама, и тайком проследила за ней. А Евгения Федоровна прямиком порулила в домик, который снимали Сачковы. Вера присела под открытым окном и услышала диалог:

– Где Надежда Михайловна? – поинтересовалась мать.

– На работу еще в семь уехала, – удивился Володя. – А что?

– Ты должен мне помочь!

– Если смогу…

– Сможешь! Слушай внимательно, – сказала Евгения Федоровна и перешла на шепот.

Как Вера ни прислушивалась, она смогла разобрать лишь несколько слов: «Геннадий», «три часа дня», «игра в войну»…

– Нет! – неожиданно громко воскликнул Сачков. – Никогда! Вы с ума сошли!

– Ты как со взрослыми разговариваешь! – возмутилась Евгения.

– А вы о чем меня просите? – закричал Володя. – Нет! Ни за что!

– Не хочешь – не надо, – неожиданно пошла на попятный Евгения. – Да, чуть не забыла, к вам иногда приезжает из Москвы симпатичный мужчина. Надежда Михайловна замуж собралась?

– Нет, это просто друг мамы, – пояснил подросток.

– Странно, он всегда появляется, когда она на работе. И гуляешь с ним ты, а не Надя.

– Это наш сосед, мой учитель музыки, он не женат, – затараторил Вова, – помогает маме, дает нам денег, чтобы хорошую дачу снимали, покупает мне одежду, он друг.

– Изучаешь сольфеджио?

– Да.

– Прекрасно. А что еще он тебе преподает?

– Пение.

– Отлично. А еще?

– Ну… мы посещаем музеи, консерваторию.

– Долго будешь…? – повысила голос Евгения.

Вера, сидевшая на корточках, плюхнулась попой на землю. Мама матерится? Девочке исполнилось четырнадцать лет, она, естественно, знала нецензурную лексику, слышала ее и в школе, и в деревне от ребят, и отец, разговаривая по телефону, мог отпустить крепкое выражение. Но мать?! Она даже слово «задница» считает неприличным. И вдруг такое!

– Хватит…! – повторила старшая Лазарева. – Мужика зовут Ираклий. Так?

– Кто вам сказал? – почему-то испугался Володя.

– Дней десять назад, – заворковала Евгения Федоровна, – я пошла в магазин, около вашей калитки споткнулась о камень, упала, разбила коленку, потекла кровь. Я не хотела платье пачкать, поэтому зашла к вам во дворик, собиралась попросить пластырь, постучала в дверь, но никто не отозвался. Я подумала, вдруг хозяйка или ее сын на завалинке в беседке, двинулась туда, смотрю: вроде кто-то в постройке есть. Приблизилась… И что я увидела, а? Тебя! С кем? Ха-ха! Откуда я имя мужчины знаю? Ты его так сладострастно повторял: «Ираклий, Ираклий…» Вы на топчане устроились, спиной ко входу оба. Я быстро ушла, а господа любовники так увлеклись, что ничего вокруг не замечали. Почему ты молчишь? Не бойся, я никому ни слова не скажу, но только если выполнишь мою просьбу. Если откажешься, о вашем досуге с Ираклием народ узнает, Надежде первой доложу. Тебе сколько лет?

– В октябре шестнадцать исполнится, – чуть слышно ответил Володя.

– Несовершеннолетний, – констатировала старшая Лазарева. – Ираклия посадят, если я в милицию обращусь.

– Все сделаю, что хотите, – выпалил Сачков, – только не выдавайте нас.

– Отлично! Но нужен результат. Если сегодня не получится, предпримешь другую попытку, третью, пятую, двадцатую, сотую. Понял?

– Так нельзя.

– Что? Забыл про Ираклия?

– Нельзя кирпич кинуть, как вы велите.

– Почему?

– В движущуюся цель можно не попасть. Промахнусь раз, второй, Гена всем расскажет, что в него кто-то камнями постоянно швыряется. Люди неладное заподозрят. Нужно так сделать, чтобы никто не сомневался. Вот смотрите.

– Что это?

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»