Оно Кинг Стивен

Роза сама принесла им десерт – огромную гору запеченных «Алясок», которые она поставила в центре стола, недалеко от Майка.

– Это, наверное, самый лучший обед в моей жизни, – сказал Ричи голосом человека, который умер и попал на небеса.

– Ну, конечно, – сказала Роза удовлетворенно.

– А если я сейчас лопну, вы исполните мое желание? – спросил он ее.

– В «Нефрите Востока» все желания исполняются, сэр, – сказала она.

– Благодарю вас, – сказал Ричи, улыбаясь. – Но я и впрямь переел.

Все же они съели и почти всю запеченную «Аляску». Когда Билл остановился – ремень начал жать, он обратил внимание на стаканы. Ему показалось, что их сотни на столе. Он усмехнулся, вспомнив, что выпил еще два мартини перед едой, а за едой Бог знает сколько бутылок пива. С другими было нечто подобное. Но он не чувствовал себя пьяным.

– Я с детства не ел так, как сегодня, – сказал Бен. Все посмотрели на него. Он немного покраснел. – Это я образно выразился, но по крайней мере я не ел такого количества пищи со школьных времен.

– Ты придерживаешься диеты? – спросил Эдди.

– Да, – сказал Бен. – Свободная диета Бена Хэнскома.

– В чем же она заключается? – спросил Ричи.

– Вам, наверное, неинтересно слушать эту старую историю... – смущенно сказал Бен.

– Не знаю, как остальным, – сказал Билл, – но мне интересно. Давай, Бен, рассказывай. Что превратило Гаргантюа в журнальную модель, которую мы сегодня видим перед собой?

Ричи фыркнул:

– Да, тебя звали Стог, я и забыл.

– Это и не рассказ вовсе, – сказал Бен. – После того лета 1958 года мы прожили в Дерри еще два года. Потом мама потеряла работу, и мы переехали в Небраску, потому что там жила ее сестра, которая предложила взять нас к себе, пока мама снова не встанет на ноги.

Мама искала постоянную работу в течение года. Но к тому времени, когда мы перебрались в Омаху, я уже весил на 90 фунтов больше, чем тогда, когда вы меня видели последний раз.

Эдди присвистнул:

– Это получается...

– Это получилось 210 фунтов, – сказал Бен угрюмо. – Да, так вот. Я ходил в среднюю школу в Ист Сайд в Омахе и по физкультуре у меня было все плохо. Мальчишки звали меня Туша. Можете себе представить? Все это продолжалось месяцев семь, и вот однажды, когда мы переодевались после физкультуры, двое или трое мальчишек принялись хватать меня за грудь, это называлось у них «наказанием жирных». Очень скоро еще двое присоединились к первым. Потом еще четверо или пятеро. А потом все они начали бегать за мной по раздевалке, потом выбежали в зал и били меня по груди, по голове, по спине, по ногам. Я испугался и начал кричать. А они стали ржать, как сумасшедшие.

Знаете, – сказал он, глядя вниз и поправляя свой браслет, – тогда я в последний раз вспомнил Генри Бауэрса, пока Майк не позвонил мне два дня назад. Мальчишка, который первым начал меня бить, был из деревни, с такими большими руками, и, пока они гонялись за мной, я вспомнил Генри и решил, что все началось сначала. И запаниковал.

Они бежали за мной по залу мимо кладовки, где хранился спортивный инвентарь. Я был голый и красный, как рак. Я потерял чувство собственного достоинства или.., или даже потерял себя. Я не понимал, где нахожусь. Я звал на помощь. А они бежали за мной и кричали: жирная свинья, жирная свинья, жирная свинья! Там была скамейка...

– Бен, не нужно снова переживать это, – неожиданно сказала Беверли. Ее лицо сделалось пепельно-бледным. Она вертела в руках стакан и чуть не уронила его.

– Пусть закончит, – сказал Билл. Бен посмотрел на него и кивнул.

– В конце коридора стояла скамейка, я упал на нее и ударился головой. Они все окружили меня через минуту, а потом чей-то голос сказал: «Все! Хватит, повеселились!»

Это был тренер, он стоял в дверях в спортивных голубых штанах с белыми полосками по бокам и в белой футболке. Представить себе не могу, сколько времени он там стоял. Они все посмотрели на него, кто-то усмехнулся, кто-то стыдливо спрятал глаза, а кто – как ни в чем не бывало. А я расплакался.

Тренер стоял в дверях, спиной к гимнастическому залу, глядя на меня, на мое голое красное тело, глядя, как этот жирный ребенок плачет на полу. Наконец он сказал: «Бенни, почему бы тебе не заткнуть свой сраный рот?»

То, что учитель употребляет такие слова, так шокировало меня, что я на самом деле замолчал. Я посмотрел вверх на него, а он подошел поближе и сел на скамейку, где я валялся. Он наклонился надо мной, и свисток, висящий у него на шее, стукнул меня по лбу. Мне пришло в голову, что он хочет поцеловать меня или что-то в этом роде, поэтому я отшатнулся от него, но он только схватил меня обеими руками за груди и разгладил их, потом убрал руки и вытер их о штаны, как будто взялся за что-то грязное.

«Ты думал, что я буду тебя успокаивать? – спросил он меня. – Не собираюсь. Ты вызываешь отвращение не только у них, но и у меня тоже. По разным причинам, но это только потому, что они дети, а я нет. Они не знают, почему ты вызываешь у них чувство отвращения, а я знаю. Ты хоронишь свое прекрасное тело, которое тебе дал Бог, под этим слоем безобразного жира. Это просто глупое потакание своим слабостям, и меня тошнит от этого. А сейчас послушай, Бенни, потому что я в первый и последний раз говорю тебе это. Я тренирую футбольную команду и баскетбольную, и команду по легкой атлетике, и скоро буду тренировать команду по плаванию. И я говорю тебе: ты заплыл жиром вот здесь, – и он стукнул меня по голове, как раз в том месте, куда ударил его проклятый свисток. – Вот где у вас всех заплывает жиром. Ты пропустишь мимо ушей все мои слова о диете, о том, что надо сбавлять вес. Такие парни, как ты, никогда этого не сделают».

– Каков ублюдок, – сказала Беверли негодующе.

– Да, – усмехнулся Бен. – Но он не знал, что он ублюдок. Наверное, он смотрел фильм «Д.Ай.» с Джеком Веббом раз шестьдесят и в самом деле думал, что делает мне добро. И, как впоследствии выяснилось, он был прав... Потому что в то время я сам думал о чем-то похожем...

Он посмотрел вдаль, нахмурив брови, и Билла одолело какое-то странное чувство, будто он знает, что Бен собирается сказать дальше.

– Я уже говорил вам, что в последний раз подумал о Генри Бауэрсе, когда мальчишки гнались за мной. Нет, на самом деле последний раз я подумал об этом, когда тренер встал и пошел. Вот тогда я подумал о том, что произошло летом 1958 года.

Он опять заколебался, глядя на каждого, стараясь поймать их взгляды. Потом начал осторожно:

– Я думал о том, как хорошо нам было вместе. Я думал о том, что мы сделали и как мы это сделали, и все это поразило меня; если бы тренер когда-либо увидел бы нечто подобное, он бы, наверное, поседел, а сердце остановилось бы, как старый часы. Это было несправедливо, но и он был несправедлив ко мне. Случившегося было достаточно, чтобы...

– Чтобы свести тебя с ума, – сказал Билл. Бен улыбнулся.

– Ты прав. Я позвал: «Эй, тренер!» Он обернулся и посмотрел на меня.

«Тренер, ты сказал, что работаешь с командой по легкой атлетике?»

«Да, но для тебя это ничего не значит», – сказал он.

«Слушай меня, ты, тупой, твердолобый сукин сын! – сказал я, и рот его широко раскрылся, а глаза почти вылезли из орбит. – Я буду готов к соревнованию в марте, что ты на это скажешь?»

«Я скажу, что тебе лучше попридержать язык, а то плохо будет», – сказал он.

«Я обгоню всех, кого ты выставишь, – сказал я. – Я обгоню самых лучших твоих бегунов. А потом получу от тебя твое сраное извинение».

Он сжал кулаки, и я подумал, что он собирается применить их ко мне. Но он разжал их. «Поговори, поговори, толстяк, – сказал он мягко. – У тебя язык без костей. Но когда ты обгонишь моих лучших, я уйду с работы и пойду на поля собирать зерно». И он ушел.

– И ты похудел? – спросил Ричи.

– Да, – сказал Бен. – Но тренер был не прав. Ожирение началось не в голове у меня, а с моей мамочки. Тем вечером я пришел домой и сказал маме, что хочу немного похудеть. Мы оба выдержали схватку, оба плакали. Она завела свою обычную песню, что я на самом деле не жирный, просто у меня широкая кость, а большие мальчики становятся большими мужчинами, если они много едят. Это была своего рода защита для нее, я думаю. Очень трудно ей было поднимать мальчишку самой. У нее не было ни образования, ни каких-то особых навыков в чем бы то ни было, ничего, кроме желания много работать... А когда она давала мне добавку.., или когда смотрела на меня за столом, как я солидно выгляжу...

– Она чувствовала, что выиграла битву, – продолжил Майк.

– Да, – Бен выпил последнюю бутылку пива и вытер пену с маленьких усиков тыльной стороной руки.

– Так что вы понимаете, что самая большая борьба была не с самим собой, а с ней. Месяцами она просто не принимала этого. Она не убирала мою старую одежду и не покупала новую. А я тоща бегал, бегал везде, иногда сердце так билось в груди, что, казалось, вот-вот выскочит оттуда. Первая миля бега досталась мне тяжело, меня вытошнило, и я потерял сознание. Потом меня просто рвало. А вскоре при беге мне уже приходилось поддерживать штаны. У меня был маршрут, и я бежал в школу с сумкой на шее, которая била меня по груди, а я в это время держал штаны, чтобы они не упали. Рубашки стали, как паруса., А ночью, когда я возвращался домой, я съедал только половину того, что было на тарелке, мать начинала рыдать, говорила, что я морю себя голодом, убиваю себя, что я не люблю ее больше, что я не думаю о том, как много ей приходится работать, чтобы прокормить меня.

– О, Господи, – промычал Ричи, зажигая сигарету, – не представляю, как ты вынес все это.

– Лицо тренера всегда стояло передо мной, – сказал Бен. – Я представлял, как он смотрел на меня, когда разглаживал складки на моей груди в зале, около раздевалки, и вот так я выдержал. Я разносил газеты, и когда бежал по маршруту, всегда видел это перед собой. На газетные деньги я купил себе джинсы, а сосед-старик с нижнего этажа проковырял пять новых дырок в моем ремне. Я еще вспоминаю первые джинсы, которые мне пришлось покупать, – это когда Генри столкнул меня в Барренс и они разорвались по швам.

– Да, – сказал Эдди, – а ты рассказал мне о шоколадном молоке. Помнишь? Бен кивнул головой.

– Если я тогда вспоминал что-то, то только на миг – раз, и вылетело из головы. В то время я стал брать завтраки в школе «Здоровье и Питание», и обнаружил, что можно съесть очень много всякой зелени и овощей и не потолстеть. Однажды вечером мать положила мне кучу салата и шпината с яблоками – все это покрошила и добавила немного постной ветчины. До этого я никогда не любил этой заячьей еды, но тут я три раза просил добавки и ел да нахваливал, как все вкусно. Это решило все проблемы. Ей было все равно, что я ем, лишь бы побольше. Она завалила меня салатами. Я ел их еще три года. Появилась необходимость иногда смотреться в зеркало, чтобы убедиться, что у меня не заячья губа.

– А что случилось с тренером? – спросил Эдди. – Вышел ли ты на соревнования? – Он дотронулся до аспиратора, как будто все эти мысли напомнили ему о нем.

– Да, вышел. – сказал Бен. – К тому времени я потерял 70 фунтов и вырос на два дюйма, так что вес распределился ровно. Я выиграл первые два забега и подошел к тренеру, который был готов кусать локти и чистить конюшни. И я сказал: «Похоже, пора собираться на поля собирать урожай. Когда вы собираетесь в Канзас?» Сначала он ничего не сказал, только хлопнул меня по спине. Потом велел мне убираться с поля, потому что он не потерпит в своей команде трепача и ублюдка. «Даже если президент Кеннеди меня попросит, я все равно не пойду в твою вонючую команду, – сказал я, утирая кровь в уголках рта. – То, что ты меня прогнал, я сейчас как-нибудь переживу, но в следующий раз.., ты сядешь за большую тарелку с кукурузой, попомни мои слова». Он сказал, что если я тотчас же не уберусь, он из меня дух вышибет.

Бен улыбался, но ничего ностальгического в этой улыбке не было.

– Это были его точные слова. Все смотрели на нас удивленно, включая детей, которых я победил. «Вот что я скажу тебе, тренер, – обратился я к нему, – ты слишком стар, чтобы учиться чему-либо. Но если ты меня хоть пальцем тронешь, я постараюсь, чтобы ты потерял работу. Я не уверен, что у меня получится, но я очень постараюсь. Я похудел, у меня есть чувство собственного достоинства, и я имею право на капельку покоя».

Билл сказал:

– Все это звучит замечательно, Бен.., но писатель во мне изумляется: может ли ребенок в самом деле разговаривать таким образом? – и он улыбнулся.

– Ребенок, которому выпало на долю перенести то, что перенесли мы, смог. Я сказал эти слова. Тренер стоял, упершись руками в бедра, он открыл рот, потом опять закрыл. Никто не промолвил ни слова. Я отошел, и больше мне не пришлось иметь дело с тренером Вудлеем. Когда мой воспитатель отдавал табель за этот год, кто-то написал слово «освобожден» против «физкультуры», и он подписал это.

– Ты победил его! – воскликнул Ричи и поднял сжатые в кулаки руки над головой. – Так и надо, Бен. Бен пожал плечами.

– Я думаю, что я победил что-то в себе самом. Тренер просто подтолкнул меня.., но только память о вас, ребята, заставила меня поверить, что я могу сделать это. И я сделал. Это Конец Правдивой Исповеди. Только мне хотелось бы еще пива. От разговоров всегда жажда.

Майк подозвал официантку. Все шестеро стали заказывать что-то еще и говорить о чем-то неважном, пока не принесли напитки. Билл смотрел в стакан с пивом, наблюдая, как тают хлопья пены. Он удивился и ужаснулся, осознав, что надеется: не он, а кто-то другой начнет сейчас разговор о прошедших годах, может быть, Беверли расскажет им о замечательном человеке, за которого она вышла замуж (даже, если он скучный, как большинство замечательных людей), или Ричи Тозиер вспомнит о смешных случаях на студии телевидения, или Эдди расскажет, что из себя представляет Тэдди Кеннеди, или сколько дает на чай Роберт Рэдфорд.., или проявит проницательность и расскажет, как Бену удалось похудеть, а ему приходится пользоваться аспиратором.

Дело в том, -думал Билл, – что Майк собирается вот-вот заговорить, а я не уверен, что хочу выслушать, что он скажет. Дело в том, что сердце и так бьется быстрее, чем мне хотелось бы, а руки уже слишком холодны. Дело в том, что уже двадцать пять лет я так не боялся. Да и все остальные. Лучше говорить о чем-то другом. Лучше говорить о карьере и что вы рады встретиться со старыми друзьями, лучше говорить о сексе, о бейсболе, о ценах на бензин, о будущем пакте о ненападении. О чем угодно, но только не о том, ради чего мы собрались. Говорите же, говорите!

Кто-то начал. Эдди Каспбрак. Но он начал говорить не о том, кто таков Тэдди Кеннеди, и не о том, сколько дает на чай Рэдфорд, он спросил Майка, когда умер Стэн У рис.

– Позавчера ночью, – сказал Майк, – когда я стал звонить.

– Это как-то связано с тем, из-за чего мы здесь?

– Мне самому хотелось бы знать, но так как он не оставил записки, никто не может быть в этом уверен, – ответил Майк. – Но так как это случилось сразу же после моего звонка, такое предположение вполне основательно.

– Он убил себя, не так ли? – спросила Беверли. – О, Боже, бедный Стэн.

Остальные смотрели на Майка, который закончил пить и сказал:

– Да, он покончил жизнь самоубийством. Сразу же после того, как я позвонил, он пошел в ванную, набрал воды, залез в нее и вскрыл себе вены.

Билл посмотрел вниз, ему казалось, что вокруг него сидят одни только лица, лица без тел, бледные лица, как круги, белые круги. Как белые воздушные шарики, шары-луны, связанные старым обещанием, которое длится так долго.

– А как ты обнаружил это? – спросил Ричи. – Здешние газеты сообщили?

– Нет, но с некоторых пор я подписываюсь на газеты тех городов, в которых вы живете. У меня целы подписки за несколько лет.

– Все понятно, – сказал Ричи. – Спасибо, Майк.

– Это моя работа, – сказал Майк просто.

– Бедняга Стэн, – повторила Беверли. Она казалась пораженной, не способной осознать эту новость. – Но он тогда был таким храбрым, таким.., решительным.

– Люди меняются, – сказал Эдди.

– Ты думаешь? – спросил Билл. – Стэн был... – он сжал руки на скатерти, стараясь подобрать нужное слово. – Он был человек порядка. Человек, который делит книжки на своей полке на беллетристику и не беллетристику.., а потом располагает их в двух этих секциях в алфавитном порядке. Я вспоминаю, он однажды говорил – где мы были в то время и что делали, – не помню, но думаю, это было в конце всей нашей истории. Так вот, он сказал, что может вынести страх, но ненавидит грязь, не, хочет испачкаться в этой грязи. Это, мне кажется, сущность Стэна. Может быть, чаша переполнилась, когда Майк позвонил... Он видел два пути: остаться в живых и испачкаться, или умереть чистым. Может быть, люди не настолько меняются, как мы думаем. Может быть.., может быть, они просто становятся жесткими.

Они молчали, пока Ричи не спросил:

– Хорошо, Майк. Но все же расскажи, что происходит в Дерри?

– Кое-что расскажу, – сказал Майк. – Я могу рассказать, например, что происходит сейчас, и могу рассказать немного о нас самих. Но я не могу рассказать, что происходило летом 1958 года, да и не думаю, что когда-нибудь смогу. В конце концов, вы помните это сами. И еще я думаю, что если я расскажу слишком много, прежде чем вы будете готовы к тому, чтобы вспомнить, тогда то, что произошло со Стэном...

– Может случиться с нами? – спокойно спросил Бен. Майк кивнул головой.

– Да. Именно это я имел в виду.

– Тогда расскажи то, что считаешь нужным, Майк, – сказал Билл.

– Хорошо.

Неудачники узнают...

– Убийства снова начались, – сказал Майк решительно. Он осмотрел стол, переведя взгляд с одного на другого, пока наконец не остановился на Билле. – Новая серия убийств, если вы позволите мне этот довольно страшный отсчет, начались на мосту Мейн-стрит, а закончилась под ним. Первой жертвой был веселый и ребячливый человек по имени Адриан Меллон. У него был тяжелый случай астмы.

Эдди протянул руку и дотронулся до аспиратора.

– Это случилось прошлым летом – 21 июля, в последнюю ночь Фестиваля на Канале, это разновидность праздника.., э...

– Ритуал Дерри, – сказал Билл низким голосом. Его длинные пальцы медленно массировали виски, и было нетрудно понять, что он вспоминает своего брата Джорджа... Джорджа, который почти наверняка открыл дорогу тому, что когда-то произошло.

– Ритуал, – сказал Майк спокойно. – Да. И он торопливо рассказал им историю о том, что случилось с Адрианом Меллоном, сокрушенно наблюдая, как округляются у них глаза. Он рассказал, что печаталось в «Ньюз», а что нет.., последнее включало свидетельские показания Дена Хагарти и Кристофера Унвина о каком-то клоуне, который был под мостом, как некогда сказочный тролль. Этот клоун, по показаниям Хагарти, выглядел как что-то среднее между Рональдом Макдональдом и Бозо.

– Это был он, – сказал Бен хриплым голосом. – Это был этот чертов Пеннивайз.

– Вот еще одно, – сказал Майк, глядя на Вилла. – Один из офицеров, занимающихся расследованием, тот, который действительно вытащил Адриана Меллона из Канала, – был городской полицейский по имени Гарольд Гарднер.

– Господи Иисусе Христе, – сказал Билл слабым голосом.

– Билл? – Беверли посмотрела на него и положила свою руку на его. Ее голос был полон участия. – Что-то не так, Билл.

– Гарольду тоща должно было быть пять лет, – сказал Билл. Его ошеломленные глаза искали взгляд Майка, стараясь найти подтверждения. – Да?

– А кто это, Билл? – спросил Ричи.

– Гарольд Гарднер – это сын Дэйва Гарднера, – сказал Билл. – Дейв жил недалеко от нас, когда ууубили Джорджа. Это он подобрал Дждж.., моего брата и принес его домой, завернутого в кусок одеяла.

Они посидели молча, Беверли плотно закрыла глаза руками.

– Все сходится, не правда ли? – сказал Майк наконец.

– Да, – сказал Билл низким голосом. – Сходится нормально.

– Я вел досье на всех вас шестерых на протяжении всех этих лет, – продолжал Майк, – но только сейчас я начинаю понимать, зачем я это делал. Благодаря этому я продолжал следить за развитием событий. Понимаете, я чувствовал, что должен быть абсолютно уверен, прежде.., прежде, чем побеспокоить вас. Я должен был быть уверен не на 90%, не на 95%, а на все 100%.

– В декабре прошлого года восьмилетний мальчик по имени Стивен Джонсон был обнаружен мертвым в Мемориал-парке. Как и Адриан Меллон, он был страшно изуродован перед смертью или сразу же после, но выглядел он так, как будто умер от страха.

– Изнасилование? – спросил Эдди.

– Нет, просто изуродован.

– Сколько их всего? – спросил Эдди, не поднимая головы, как будто вовсе не хотел знать об этом.

– Очень много, – сказал Майк.

– Сколько? – повторил Билл.

– Девять. Вот как далеко это зашло.

– Не может быть! – вскричала Беверли. – Я должна была прочитать об этом в газетах.., увидеть в новостях по телевизору! Когда этот сумасшедший полицейский убивал женщин в Касл Рок, в Мэне.., и те дети, которых убили в Атланте...

– Совершенно верно, – сказал Майк, – я много думал об этом. Эти случаи очень похожи на то, что происходит здесь. И Бев права: они должны были сообщить об этом в новостях. В каком-то смысле, сравнение с Атлантой страшит меня больше всего. Убийство девятерых детей.., тут должны были понаехать корреспонденты и из газет, и с телевидения, и псевдо-психиатры, и репортеры из «Еженедельника Атланты» и «Роллинг Стоун».., короче говоря, весь журналистский люд.

– Но этого не произошло, – сказал Билл.

– Нет, – сказал Майк, – не произошло. Ну, не совсем так, – в воскресном приложении к «Портленд санди телеграф» было короткое сообщение, да еще в «Бостон глоуб» – о первых двух убийствах. Телевизионная программа Бостонского TV «Добрый день!» в феврале показала фрагменты нераскрытых убийств, и один из экспертов упомянул об убийствах в Дерри, но только фрагментально.., и, конечно, не говорил ни о каких связях с подобными убийствами в 1957-1958 годах и в 1929-1930.

Есть, конечно, внешняя причина. Атланта, Нью-Йорк, Чикаго, Детройт.., это все большие города с развитой информационной структурой, и когда там что-нибудь случается, поднимается шумиха. В Дерри нет ни теле-, ни радиостанций, только маленькие радиостанции в средней школе. А Бангор тоже стоит в стороне от средств массовой информации.

– За исключением «Дерри Ньюз», – сказал Эдди, и все они засмеялись.

– Но мы все знаем, что дело не в этом. Средства связи сейчас таковы, что некоторые вещи должна знать вся нация. Но этого не произошло. И я думаю, причина вот в чем: Оно не захотело этого.

– Оно, – прошептал Билл почти про себя.

– Оно, – повторил Майк. – Если мы хотим как-то обозвать Это, то лучше всего называть его ОНО. Я пришел к мысли, что, понимаете, Оно пребывало здесь так долго.., чем бы Оно ни было.., что стало как бы частью Дерри, так же, как Городской парк, Труба, Канал, Бассей-парк или библиотека. Только Оно – не часть географии города, вы понимаете. Может быть, когда-то и было так.., но сейчас Оно – внутри. Каким-то образом Оно проникло внутрь. Это единственное, чем я могу объяснить происходящие здесь ужасные вещи, номинально – объяснимые, а фактически – нет. В 1930 году здесь был пожар в негритянском ночном клубе «Черное Местечко». А за год до этого несколько грабителей было казнено на набережной Канала прямо среди бела дня.

– Банда Брэдли, – сказал Билл. – ФБР поймало их, да?

– Так говорят исторические источники. Но это не совсем точно. Насколько мне удалось разузнать – и я почти уверен, что так оно и было, потому что я люблю этот город и многое бы дал, чтобы это было не так, – банда Брэдли, всего их было семь человек, фактически была расстреляна примерными гражданами Дерри. Когда-нибудь я вам об этом расскажу.

Также произошел взрыв на чугунолитейном заводе Кичнера во время Пасхи 1906 года. Затем была серия чудовищных увечий животных в том же году, которые в конце концов приписали Эндри Рулину – сейчас его внучатый племянник заправляет на Фермах Рулина. Очевидно, его до смерти забили дубинками те самые депутаты, которые и притащили его с собой. Ни одного из депутатов ни разу даже не вызвали в суд.

Майк Хэнлон вытащил небольшую записную книжку из внутреннего кармана и пролистал ее.

– В 1877 году произошло четыре линчевания в черте города, – заговорил он, не поднимая глаз. – Одним из тех, кто вздергивал людей на веревку, был проповедник из мирян из Методистской церкви. Впоследствии он утопил своих четверых детей, как котят в ванной, а потом убил свою жену выстрелом в голову; он вложил ей в руки ружье, чтобы это походило на самоубийство, но никого не удалось одурачить. За год до этого четверо бродяг были обнаружены мертвыми в хижине вниз по течению Кендускеага, они были буквально разорваны на части. Исчезновение детей и целых семей – вот что записано в старых хрониках.., но ни в одном официальном документе нет даже упоминаний об этом. Подобное продолжается и поныне. Что вы думаете по этому поводу?

– Я думаю, что происходящее здесь носит частный характер, – сказал Бен.

Майк закрыл свою записную книжку, положил ее во внутренний карман, а потом спокойно посмотрел на них.

– Будь я страховым агентом, а не библиотекарем, я, возможно, нарисовал бы график. Он бы показал необыкновенно высокую степень жестокости в каждом известном нам насильственном преступлении; я имею в виду изнасилования, кровосмешения, грабежи и кражи, угоны автомобилей, плохое обращение с детьми, супружеская неверность, угрозы физическим насилием. В Техасе есть город средних размеров, где степень насильственных преступлений гораздо ниже, чем можно было ожидать от города таких размеров и с таким смешанным по расовым признакам населением. Чрезвычайная безмятежность жителей города была объяснена весьма незначительным количеством естественного транквилизатора в воде. А у нас как раз наоборот. И в обычные годы Дерри – неспокойное место, но каждые 27 лет – хотя цикл этот никогда не бывает абсолютно точным – насилие возрастает до чудовищных размеров.., но это никогда не становилось достоянием широкой общественности. Дерри процветает.., каким-то странным недостойным образом. Это преуспевающий маленький город в относительно малонаселенном штате, где слишком часто происходят вещи непотребные.., а раз в четверть столетия – просто чудовищные.

– И периодичность соблюдается? – спросил Бен. Майк кивнул:

– Да, соблюдается. 1715 – 1716 годы; с 1740 почти до 1743; 1769 – 1770 и так далее и тому подобное. И так до настоящего времени. И я чувствую, что раз от разу становится все хуже и хуже, может быть, потому, что в конце каждого цикла людей в Дерри прибавляется, а может быть, по какой-то другой причине. А в 1958 году, судя по всему, цикл закончился преждевременно. И причиной тому – мы.

Билл Денбро подался вперед, глаза его неожиданно засверкали:

– Ты в этом точно уверен?

– Да, – сказал Майк, – прочие циклы достигали пика где-то в сентябре и завершались очень страшно. Жизнь более или менее начинала стабилизироваться к Рождеству.., а то и к Пасхе. Другими словами, «плохие годы» длились от 14 до 20 месяцев каждые 27 лет. Но плохой год, который начался в октябре 1957 года, когда убили твоего брата, резко завершился в августе 1958 года.

– Почему? – спросил Эдди настойчиво. Дыхание его стало свистящим. Билл вспомнил этот высокий свист, когда Эдди втягивал воздух, и знал, что скоро ему придется воспользоваться своим аспиратором. – Что мы такого сделали?

Вопрос повис в воздухе. Казалось, Майк раздумывает.., наконец, он тряхнул головой.

– Вы вспомните, – сказал он, – скоро вы вспомните.

– А что, если нет? – спросил Бен.

– Тогда Господь поможет нам.

– Девять детей погибли, – сказал Ричи, – Господи!

– Лиза Албрехт и Стивен Джонсон в конце 1984 года, – сказал Майк. – В феврале исчез мальчик по имени Дэннис Торрио. Старшеклассник. Тело его нашли в середине марта в Барренсе. Изуродованное. Здесь недалеко.

Он вытащил фотографию из того же кармана, в который положил записную книжку. Она пошла по рукам. Беверли и Эдди посмотрели на нее в замешательстве, но Ричи отреагировал неожиданно. Он бросил ее, как будто она жгла ему руки.

– Господи, Господи, Майк! – Он взглянул на Майка, глаза его были широко открыты и полны боли. Спустя мгновение он передал фотографию Биллу. Билл посмотрел на нее, и весь мир перевернулся, покрылся серой дымкой. Он был уверен, что потеряет сознание. Он услышал стон, и знал, что это стонет он. Он уронил фотографию.

– Что это? – услышал Он голос Беверли. – Что все это значит, Билл?

– Это школьная фотография моего брата, – наконец сказал Билл. – Это Джорджи. Фотография из альбома. Та самая, которая оживала. Та, которая подмигивала.

Фотография пошла по кругу, а Билл сидел во главе стола, как каменный, глядя в пространство. Это была фотография с фотографии. На картинке было изображение рваной школьной фотографии, положенной на белый фон, – улыбающиеся губы открывают две дыры вместо зубов, которые никогда не вырастут (если не вырастут в твоей могиле, – подумал Билл и его передернуло). На полях под изображением Джорджа были слова Школьные друзья. 1957-58.

– Ее нашли в этом году? – снова спросила Беверли. Майк кивнул и повернулся к Биллу.

– Когда ты видел ее в последний раз?

Билл облизнул губы, стараясь заговорить. Ничего не получалось. В голове эхом проносились слова, которые он хотел сказать, но ничего не выходило, кроме заикания, он боролся с ним, боролся с ужасом.

– Я не видел этой фотографии с весны 1958 года, когда исполнился год после смерти Джорджа. Я хотел показать ее Ричи, но она иисчезла.

В это время раздался хрипящий звук втягивания воздуха, все переглянулись. Эдди клал свой аспиратор на стол, он выглядел немного смущенным.

– Эдди Каспбрак продувается, – дурачась закричал Ричи, а потом неожиданно произнес мрачным голосом Диктора из Киножурнала:

– Сегодня все население города Дерри двинулось на Астматический Парад, гвоздем программы был Большой Эд Сопливая Голова, известный всей Новой Англии как...

Он резко остановился, одна его рука поднялась к лицу, как будто для того, чтобы прикрыть глаза, а Билл неожиданно подумал: Не прикрыть глаза, а поддернуть очки, спадающие с носа. Очки, которых нет вовсе. О, Боже! Что здесь происходит?

– Эдди, прости меня, прости, – сказал Ричи. – Это так жестоко. Не пойму, какого хрена, о чем я думаю. – Он в замешательстве посмотрел на остальных.

Майк Хэнлон заговорил в тишине.

– Я пообещал себе после смерти Стивена Джонсона, когда нашли его тело, что если случится что-либо еще – если случай не будет вызывать сомнений, – я непременно позвоню вам, но я не звонил еще два месяца. Казалось, я был загипнотизирован тем, что происходило, сознательностью и обдуманностью происходящего, фотография Джорджа была обнаружена около упавшего ствола дерева в десяти футах от тела мальчика Торрио. Она не была спрятана, напротив. Убийца словно бы хотел, чтобы ее увидели.

– А как тебе удалось заполучить полицейское фото, Майк? – спросил Бен. – Это ведь полицейское фото, не правда ли?

– Да, ты прав. В Полицейском управлении есть парень, который не прочь подзаработать. Я плачу ему двадцать баксов в месяц – все, что я могу себе позволить. Он поставляет мне информацию.

Тело Доуна Роя было найдено через четыре дня после смерти Торрио. Маккарон-парк. Тринадцать лет. Обезглавлен.

23 апреля этого года. Адам Террольт. Шестнадцати лет. Объявление о пропаже поступило на следующий день, после того, как он не пришел домой с репетиции оркестра. Найден на следующий день на тропинке, которая ведет через зеленый пояс позади Западного Бродвея. Также обезглавлен.

6 мая. Фредерик Каун. Два с половиной года. Обнаружен в ванной на втором этаже. Утоплен в туалете.

– О, Майк! – воскликнула Беверли.

– Да, это жутко, – сказал он почти зло. – Думаешь, я не понимаю?

– А полиция не предполагает, что это результат несчастного случая? – спросила Бев. Майк покачал головой.

– Его мать развешивала белье на заднем дворе. Она услышала звуки борьбы – услышала, как сын ее кричит. Она побежала так быстро, как только могла. Когда она поднималась по лестнице, она сказала, что слышала звуки, как будто несколько раз спускали воду в туалете, и что кто-то смеялся. Она сказала, что это был нечеловеческий смех.

– И она ничего не увидела? – спросил Эдди.

– Сына, – просто сказал Майк. – У него была перебита спина, проломлен череп. Стеклянная дверь в душ была разбита. Кровь была везде. Сейчас мать в психиатрической больнице в Бангоре. Мой.., мой полицейский источник сообщает, что она совершенно потеряла разум.

– Ни хрена удивительного, – сказал Ричи хрипло.

– Полиция предполагает, что убийца прошел через переднюю дверь в то время, как мать вешала белье на заднем дворе. Потом, когда она бежала по лестнице, он мог выпрыгнуть из окна ванной во двор, из которого она только что убежала, и легко смыться. Но окошечко очень маленькое, разве только семилетний мальчик сможет пролезть через него. А прыгнуть надо было с высоты 25 футов на каменный дворик. Рэдмахер не любит об этом говорить. И никто в прессе не заставит его заговорить.

Майк вылил воды и потом передал им еще одну фотографию. Не полицейскую, а просто школьную; на ней был изображен улыбающийся мальчик лет тринадцати. Он был одет в самое лучшее – явно для фотографии; чистые руки аккуратно сложены на коленях. В плазах его блестел какой-то лукавый огонек. Он был черным...

– Джеффри Холли, – сказал Майк. – 13 мая. Через неделю после убийства Кауна. Растерзан. Обнаружен в Бассей-парке, возле Канала.

Девять дней спустя, 22 мая, пятиклассник по имени Джон Фьюри обнаружен мертвым на Нейболт-стрит.

Эдди издал высокий дрожащий крик. Он схватил свой аспиратор, но он упал и стукнулся о стол. Он подкатился к Биллу, который подобрал его. Лицо Эдди стало болезненно желтым. Дыхание клокотало в горле.

– Дайте ему что-нибудь выпить, – прорычал Бен. – Кто-нибудь... Но Эдди отрицательно замотал головой. Он просунул аспиратор прямо в горло и вдохнул воздух. Его грудь содрогалась, когда он стремился глотнуть немного воздуха. Он вдыхал и выдыхал снова и снова, а потом сидел с полузакрытыми глазами.

– Все будет хорошо, – произнес он задыхаясь. – Дайте мне минутку прийти в себя. Я с вами.

– Эдди, а ты уверен? – спросила Беверли. – Может быть, тебе лучше полежать?

– Сейчас все будет хорошо, – повторил он раздраженно. Это был.., просто шок. Понимаете? Просто шок. Я все забыл о Нейболт-стрит.

Никто не возразил. Билл подумал: Вам уже кажется, что все ваши ресурсы исчерпаны, а потом Майк произносит еще имя, а потом еще одно, как фокусник с шариками, – и вы опять отпали на свои задницы.

Слишком многое нужно было сразу же встретить лицом к лицу, нескончаемый поток неописуемых жестокостей, каким-то образом непосредственно нацеленных на этих шестерых людей – о чем говорила фотография Джорджа.

– Обе ноги Джона Фьюри были оторваны, – продолжал Майк. – Но медицинский эксперт сказал, что это случилось после его смерти. У него не выдержало сердце. Казалось, он буквально умер от страха. Он был обнаружен почтальоном, который увидел его руку, высунувшуюся из-под крыльца...

– Это было 29 мая, не правда ли? – сказал Ричи, и Билл быстро взглянул на него. Ричи посмотрел на него, слегка кивнул и снова перевел взгляд на Майка, – Нейболт-стрит, 29.

– О, да, – сказал Майк своим обычным голосом. – Это был дом 29 по Нейболт-стрит. Рэдмахер произвел арест через день после того, как было обнаружено тело Фьюри. Передовая полоса «Ньюз» в тот же день призвала к отмщению.

– После восьми убийств. Необычайно своевременно.

Беверли спросила, кого же арестовали.

– Парня, который жил в маленькой лачуге на обочине седьмой дороги, почти в черте города по дороге в Ньюпорт, – сказал Майк. – Что-то вроде отшельника. Сжигал в своей печке найденные на помойке деревянные вещи. Крыша покрыта щепой и всяким мусором. Зовут Гарольд Ирл. В глаза не видел двухсот долларов сразу. Кто-то, проезжая мимо, заметил, что он стоял в своем дворике, глядя в небо, как раз в тот день, когда нашли Джона Фьюри. Вся его одежда была залита кровью...

– Не может быть, – начал Ричи с надеждой.

– У него в хижине нашли убитого оленя, – сказал Майк. – Он витал в небесах. А кровь на его одежде была оленья. Рэдмахер спросил его, не он ли убил Джона Фьюри. И говорят, он ответил: «О, да. Я убил множество людей, большинство на войне». Он также сказал, что видел что-то ночью в лесу. Голубые огоньки, парящие в нескольких дюймах над землей. Трупные огоньки, как он их назвал. И Большую Ногу.

Они отправили его в дурдом в Бангоре. Медицинским исследованием установлено, что у него почти полностью разрушена печень. Он пил растворитель для красок...

– О, Боже мой! – вымолвила Беверли.

– ..и склонен к галлюцинациям. Его там держали, пока три дня тому назад Рэдмахеру не стукнуло в голову, что он наиболее вероятный из подозреваемых. Он отправил восьмерых парней, и теперь они копают вокруг его лачуги, ищут отрубленные головы, абажуры, сделанные из человеческой кожи, и еще Бог знает что.

Майк помедлил, наклонив голову, а потом продолжил. На этот раз с хрипотцой в голосе.

– Я терпел и терпел. Но когда увидел это, последнее, я стал звонить. Господи, надо было мне сделать это раньше.

– Посмотрим, – сказал Бен сухо.

– Жертвой стал еще один пятиклассник, – сказал Майк. – Одноклассник мальчика Фьюри. Его нашли в стороне от Канзас-стрит, около того места, где Билл прятал свой велик, когда мы бывали в Барренсе. Его звали Белвуд. Он был разорван на части. Останки были найдены у цементной полуразрушенной стены, которую построили вдоль Канзас-стрит около 20 лет назад, чтобы предотвратить эрозию почвы. Вот полицейские снимки той части стены, где были обнаружены останки Белвуда; снято спустя менее получаса после того, как тело увезли. Вот здесь.

Он передал фотографии Ричи Тозиеру, который посмотрел и передал их Беверли. Она бегло взглянула на них и передала Эдди. Тот рассматривал их внимательно и долго, прежде чем передать Бену. Бен отдал Биллу, который едва взглянул на них.

Прямо поверх стены было написано печатными буквами:

ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ Билл угрюмо посмотрел на Майка. Он был потрясен и напуган; в нем стала просыпаться злость. И он был рад этому. Злость не лучшее из чувств, но все же лучше, чем шок, лучше, чем всепоглощающий страх.

– Чем это было написано?..

– Да, – сказал Майк, – кровью Джерри Белвуда.

Ричи делают «Бип-Бип»