Марк Аврелий Поломошнов Борис
— Женщины так непоследовательны, — улыбнулся Квинт. — Вот что я тебе посоветую, Сегестий. Не вешай нос, может, что и придумаем.
Затем Квинт Эмилий обратился к Бебию.
— Готовься к отъезду. Нам с тобой приказано сопровождать императорскую семью в Пренесте. Отъезд после полудня.
— Надолго, не знаешь?
Квинт пожал плечами.
— Думаю, до ноябрьских календ. Раньше Приск смену не пришлет. А что, куда спешишь?
— В общем, нет. Как раз неделя меня устраивает.
— Тогда собирай людей. Кавалерийскую алу как обычно. Охрану в повозки. Ты отвечаешь за кортеж, глашатаев и эскорт. Смотри за толпой, а то опять попрут, как в прошлый раз, когда повозку императрицы, ее дочерей и цезаря едва не опрокинули. В эскорт отряди ребят помордастей, позлее. За городом полегче будет.
В предместьях Рима, на Пренестинской дороге Сегестий, назначенный старшим над двадцатью солдатами эскорта, ограждавшего экипаж императора, императрицы и их детей, так надавил перехваченным горизонтально копьем на напиравшую толпу, что с пяток зевак свалились под откос. Это происшествие вызвало бурную радость в толпе. Знай наших, надрывался плебс, с такими молодцами мы раздробим головы германцам. Лупи их, Марк, в хвост и в гриву! Сегестий, круши копьем! Особую радость поступок Сегестия вызвал у двенадцатилетнего цезаря Коммода. Он едва не выскочил из повозки, чтобы помочь преторианцу «мочить чернь». Фаустина с трудом удержала его. Марк тоже выглянул из своей знаменитой на всю империю колесницы, предупредил.
— Осторожней, Сегестий.
Появление императора вызвало новый взрыв восторга. Толпа опять начала напирать на преторианцев. Тогда Бебий Лонг направил на них своего коня.
За городом действительно стало полегче. Бебий спешился, пошел рядом с Сегестием.
— Что такой грустный, Бебий?
— Не знаю, что и делать, Германик, — признался молодой трибун.
Так, слово за слово, рассказал тессерарию о Марции, о невозможности жить с ней, о невозможности расстаться с ней, о будущем ребенке, еще не появившемся на свет, но уже обреченном на муки, а может, и на смерть в утробе матери. Одним словом, все не так, все по ухабам.
* * *
Вернувшись из Пренесте, куда через неделю, за два дня до ноябрьских календ прибыла смена, Бебий Корнелий Лонг первым делом зашел в мастерскую Поликтета.
Художник подозрительно замешкался со встречей, вышел к гостю не сразу, при этом заметно робел. Однако на любезности не скупился, сразу, вопреки предчувствию Бебия, продемонстрировал заказчику готовую работу. Бебий бережно взял в руки небольшую, длиной в ладонь и шириной в пол — ладони, изящную, покрытую замысловатой резьбой деревянную шкатулку. Орнамент был, на первый взгляд, грубоват, глубок. Как пояснил Поликтет, в тех вещах, которые часто берут в руки, мельчить нельзя. Детали, финтифлюшки, полутона быстро затрутся. Прорези на предметах обихода должны ыть менее изящны, более резки.
Бебий поморщился, глянул на него и попросил.
— Помолчи, а?
Грек тут же примолк. Лонг провел ладонью по крышке лакированной коробочки. Орнамент, как, впрочем, и сам рисунок, был посвящен Флоре, богине весны и цветения, покровительнице ранних плодов и ягод.
По краям шла череда пальмет, увязанных со стеблями, полными листьев и цветочных бутонов. В центре крышки была изображена цветочная россыпь у входа в некую пещеру или грот, за которой угадывалась юная нимфа или, может, сама Флора. Ее лицо было скрыто, изза горы цветов выглядывала часть тела — едва очерченная правая грудь и обнаженная до талии, удивительно заманчивая ножка. Такое впечатление, будто богиня, на мгновение выглянувшая из своего укрытия, вновь затаилась в живописном, увитом плющом и самшитом гроте. Само убежище располагалось как бы в самой глубине шкатулки.
Бебий поднял крышку. Поясной портрет Марции занимал всю, чуть вогнутую, внутреннюю поверхность. Мало сказать, что она была хороша, она еще будила воображение. Встрепенувшаяся, чуть повернувшая головку, Марция была запечатлена в тот момент, когда чтото поодаль привлекло ее внимание. О том говорила угасающая, схваченная в последнее мгновение улыбка, брови чуть вскинуты, в глазах удивление. Боги, что же разглядела она, кого различила? Головка была украшена венком, сплетенном из роз, фиалок и маковых бутонов. Плечи обнажены, грудь прикрыта складками прозрачного, узорчатого хитона.
Поликтет ждал в отдалении. Бебий не заметил, как художник постепенно отходил от него. При этом на лице грека читалось откровенное нетерпение, он потирал сложенные у груди руки.
Бебий не выдержал, воскликнул.
— Здорово! Я доволен. Думаю, и Марции понравится.
Поликтет замер, усмехнулся, затем скривил правую сторону рта, уклончиво пожал плечами.
— Хвала Аполлону. Буду счастлив, если и ей понравится.
Бебий удивленно глянул на бородатого художника.
— Что значит, «если»? — веско спросил он. — Я ее знаю, она любит разглядывать себя в зеркале. Теперь я понял, что ты имел в виду, когда говорил о неувядающей юности.
— Я имел в виду, если увидит. Прикажете доставить заказ?
— Нет. Я возьму с собой. Отряди раба.
— Будет исполнено, господин.
Бебий расплатился с Поликтетом и поспешил домой. Шагал уверенно, местами, особенно там, где мостовая шла под уклон, едва не переходил на бег, а вот по ступенчатому пешеходному проходу, ведущему на Целий, взбежал так резво, что молоденький мальчишка, тащивший торбу со шкатулкой, едва поспевал за ним. Войдя в дом, углом выходящий на пересечении улиц, остановился в вестибюле, приказал носильщику оставить здесь завернутый в бумагу и перевязанный цветной лентой подарок. Затем миновал вестибюль. Евбен, находившийся в тот момент в атриуме, увидев его, поклонился.
— Какая радость. Молодой хозяин вернулся.
Однако особой радости в голосе прокуратора не обнаружилось. Его лицо было угрюмо. Поприветствовав молодого хозяина, он сразу заторопился.
— Пойду предупрежу госпожу.
К немалому удивлению Бебия, другие рабы тоже повели себя странно. Поклонившись, выказав радость, тут же опускали взгляды, старались исчезнуть из поля зрения молодого хозяина. Особенно смутили молодого хозяина две молоденькие прислужницы. Те вообще не подняли глаз. Он остановил одну из подруг Марции, спросил, где девчонка? Та, глядя в пол, ответила, что Марции нет дома. Где же она? Девицу неожиданно бросило в краску. Она вдруг метнулась в сторону и скрылась в подсобке, примыкающей к кухне. Бебий ошеломленно глянул ей в след. Он, ускоряя шаг, пересек перистиль и вошел к матери.
— Бебий, как вовремя ты вернулся! — воскликнула Матидия и предложила сыну сесть. — Сегодня вечером мы отправимся на смотрины к Секунде. Ее родственники соберутся помянуть одного из своих предков. Нас тоже пригласили.
— Матушка, где Марция?
Матидия посуровела, поджала губы.
— Успокойся, Бебий. Возьми себя в руки. Ты уже не мальчик, перестань капризничать.
— Я никогда не капризничал, — ответил Бебий. — Я всегда был послушен и дисциплинирован, но это не значит, что я не хозяин в собственном доме. Где Марция?
— Я не знаю, где теперь девчонка. Теперь меня это не занимает. Пока ты отсутствовал, меня навестил агент одного очень солидного покупателя и предложил продать Марцию. Цена оказалась необыкновенно щедрой — пятьдесят тысяч сестерциев. И что ты думаешь — я сплоховала? Нет, дорогой мой, я сумела довести ее до ста тысяч. Эти деньги уже в доме. Теперь мы прочно встанем на ноги, сможем сыграть свадьбу, как ее когдато играли в доме Корнелиев Лонгов. Поверь, этот праздник требует немалых затрат.
— Кто покупатель?
— Я не знаю.
У Бебия перехватило дыхание. Голос дрогнул.
— Ты продала ее в лупанарий?
Матидия отрицательно покачала головой.
— Нет, я получила твердые гарантии, что Марцию приобретают для домашней работы. Ты полагаешь, я испытывала неприязнь к девчонке? Ты ошибаешься, она выросла у меня на глазах…
— Но она же ждет ребенка! — почти выкрикнул Бебий. — У нее будет ребенок от твоего капризного сыночка!..
— Боги, как я успела! — вскинула руки Матидия. — Как я вовремя поторопилась! Чтобы мы делали с твоим ребенком, Бебий? Ты подумал об этом? Нам пришлось бы немедленно продать его, но и эта мера вряд ли помогла. Твоя будущая жена все равно узнала бы об этом. Еще раз говорю, возьми себя в руки. Я не желаю девчонке зла, но так рассудили боги. Перестань безумствовать.
— Ах, перестать безумствовать? Я еще и не начинал! — воскликнул Бебий. — Повторяю вопрос, кто купил Марцию?
— Я не знаю, и это было одним из условий сделки.
Бебий ни слова не говоря вышел из ее комнаты и, гремя оружием, направился к себе. Там уселся на ближайшее ложе триклиния, повесил голову. Потом зычно крикнул.
— Дим!
Мальчишка мгновенно появился в столовой.
— Чтонибудь знаешь о Марции?
— Нет, господин. Меня и близко к таблинию не подпускали. Сам прокуратор стоял на страже.
— А он знает?
— Вряд ли, господин. Но даже если знает, не скажет.
— Ну, это мы еще посмотрим. Зови его.
Старик остановился на пороге.
— Что угодно господину?
— Ты знаешь, кому госпожа продала Марцию?
— Нет, господин.
— Но ты же стоял рядом.
— Я не слышал, господин. О покупателе и слова не было.
— А если я прикажу бить тебя кнутом, вспомнишь его имя?
— Тогда будет два трупа вместо одного.
— То есть?
— Когда Марцию уводили из дома, она была как мертвая.
— Плакала?
— Ни слезинки. Побелела вся, дрожит, но ушла покорно.
— А кто же второй?
— Я, господин. Тебе придется забить меня до смерти… Я все равно не вспомню. Зачем? Что сделано, сделано. Бебий, помнишь, как я играл с тобой, когда был маленький?
— Помню. Но это разве дает тебе право молчать.
— Я всегда молчал, Бебий. Я и сейчас буду молчать, потому что поверь, я не держусь за жизнь. Мне теперь на этой земле не за что держаться.
Он опустил голову, потом продолжил.
— Марция была моей внучкой. Как я буду без нее? Я наблюдал за вами, и сердце мое не знало покоя. Я предлагал госпоже в первый же день, когда Марция прислуживала за столом, отослать ее в деревню. Она не позволила — сказала, пусть, мол, мальчик натешится. Натешились?
— Ну ты, старый пень! Не забывайся!..
— Я не забываюсь. Я вспоминаю вашего отца. Он полагал, что все люди рождаются равными. Все мы божьи создания.
— Я с этим не спорю. Я читал Сенеку, я тоже помню отца, и все же порядок должен быть соблюден. Хорошо, примем на веру, что ты не знаешь имя покупателя. Но торговый агент тебе известен? Ты же всех знаешь в Риме.
— Торговый агент мне известен, господин, но мне кажется толку от этого ало.
— Как мало! Как мало! Я добьюсь от него. Он назовет имя. Я затащу его в Карцер, его будут пытать.
Старик вздохнул.
— Если, господин, ты сможешь найти его. Думаю, Плавт не такой дурак, чтобы сидеть дома и ждать гнева трибуна императора. А если же Плавт и остался дома, это значит, что особа, завладевшая Марцией, — голос старика дрогнул, — столь высока и могуча, что Плавту нечего бояться. Если позволено мне будет высказать свои наблюдения…
— Говори, поборник равенства.
— У меня сложилось впечатление, что те, кого прислали за Марцией, были предупреждены, разговаривали вежливо, Марцию не торопили. Вряд ли содержатель лупанария вел бы себя столь церемонно.
— Спасибо, утешил.
Бебий неожиданно всхлипнул. Старик подошел ближе, положил руку ему на голову, погладил волосы.
— Оставь все, как есть, Бебий. Здесь нам в удел страдание, здесь юдоль печали. Радость и спасение там, — он потыкал указательным пальцем в потолок. — Чем ты можешь помочь Марции? Только хуже сделаешь. Новый хозяин озлобится. Надейся на скорый суд, на небесный суд. Он близок. Со дня на день явится тот, чей знак «рыба», он рассудит, кто прав, кто виноват.
Бебий успокоился, позволил себе усмехнуться.
— Утешаешь, старик? Что толку в твоем утешении, когда Марция там… В чьих она руках? На что способен твой Иисус из Назарета? Он в силах вернуть ее, позаботиться о ней или он умеет только судить? Кого судить — тебя, меня? Матушку?
— Всех, Бебий.
— И даже ребенка?
— И его тоже.
— Ты знал о нем?
— Знал, Бебий.
— Тогда ты должен сказать имя покупателя.
— Нет, господин.
— Ступай.
Всю ночь Бебий Лонг не спал, прикидывал и так и этак. К утру отыскал ниточку. Ясно, что Поликтет, этот знаток красоты, дал знать неизвестному покупателю, что в городе появилась спелая, невиданной сладости ягодка. Отчего бы ни полакомиться, если есть деньги?
Все обтяпали втихую. В ту пору в Риме, жившем под надзором Марка, было не принято выпячивать порочные наклонности, бравировать подлостью, невежеством или жесткостью по отношению к братьям меньшим. В том числе и к рабам. В те годы в обществе увлекались философией, особенно ценилась добродетель.
Утром, продумав все до тонкостей и захватив с собой шкатулку (Дим нес ее, все также завернутую в бумагу), Бебий явился в мастерскую Поликтета. Ему даже не пришлось грозить мечом, брать гречишку за горло. Тот сразу выдал, что наброски Марции случайно попались на глаза его давнему и очень богатому заказчику. Он заинтересовался, расспросил насчет девицы. Ему, Поликтету, скрывать нечего, ведь господин (он указал на Бебия) не ставил условием сделки сохранение тайны. И как он мог бы скрыть правду от зятя императора, мужа его недавно скончавшейся сестры Уммидия Квадрата?
Глава 9
До самого лагеря преторианцев, расположенном по Номентантской дороге, Бебий Лонг повторял сообщенное ему Поликтетом имя.
Уммидий Квадрат прославился в Риме тем, что спустя дня два после смерти жены, сестры Марка Аврелия, накупил десяток красоток и разместил их по всем своим владениям, включая городской особняк и загородные виллы. Марк в ту пору носил титул цезаря и как бы не заметил оскорбительной бестактности зятя. Даже через год, после смерти Антонина Пия, Марк Аврелий не принял никаких мер в отношении Уммидия. На упреки Фаустины император ответил, что не дело повелителя вмешиваться в частную жизнь граждан. Эти слова тут же разнеслись по городу. Кстати, подобным решением он напрочь сразил верхи Рима, со страхом ожидавшие смены власти и подозревавшие неброского, погруженного в философские размышления нового правителя в самых злобных и тиранических намерениях. Многие полагали, что в тихом омуте лярвы водятся, однако ответ принцепса относительно чудачеств зятя успокоил «общественность».
Уммидий Квадрат относился к тому типу людей, которые все делают невпопад. На свадьбах он во всеуслышание поносил женский пол. Ему ничего не стоило пригласить усталого человека на прогулку или предложить помощь в деле, которое начавший его хотел бы прекратить. О нем рассказывали, что, присутствуя на бичевании какогото раба, он объявил, что его раб повесился после того как его наказали кнутом. Однажды, наступив на коровью лепешку, Уммидий явился во дворец Тиберия и, войдя в тронный зал, приступил к публичному обсуждению случившегося с ними происшествия. Тем не менее в Риме его считали «добрым малым».
Сзади по — прежнему тащился Дим с драгоценным, но теперь ничего, кроме стона и зубовного скрежета не вызывавшего, подарком. Бросив взгляд на суму, в которой помещалась шкатулка, Бебий сравнил ее с надгробным камнем.
Сначала Лонг решил сразу явиться к Уммидию, погрозить мечом, забрать Марцию и вернуть ее в родной дом. Деньги можно возвратить потом. Мечты растаяли сразу же, как только он очутился под сенью портиков на форуме Траяна, в тени его колоссальной, украшенной барельефами колонны. Стоило только бросить взгляд на нависшего на площадью, вскинувшего руку повелителя и полководца, вознесенного на необыкновенную, немыслимую для простого смертного высоту, как отчаяние утопило дерзкий настрой. К кому он собирался ворваться с мечом? К бывшему консулу, к одному из богатейших людей Рима, родственнику императора и дальнему потомку Траяна, с божественной высоты обозревавшего Рим?
Далее уже не шел, а тащился — волок броню, оружие, душу. Что здесь поделаешь? Оставалось только взять себя в руки, гордо вскинуть голову и забыть о Марции, наверняка уже побывавшей в постели этого лысого развратника. Этим — развратными картинками, оскорбляющими честь девчонки, — вполне можно было утешиться. И какая честь у рабыни? Спереди, сзади, и так и этак — ему теперь какое дело!
Бебий шел, не глядя на толпу, распихивал прохожих с такой силой, что скоро на тесных, переполненных народом улицах Рима ему заранее начали уступать дорогу. Ктото в белой тоге с пурпурной полосой попытался было встать у него на пути, однако Бебий с силой оттолкнул патриция — и тот стушевался! Обтер лицо, не посмел кивнуть слугам наказать грубияна. То ли лицо Бебия, то ли его форма, подсказавшая, что подобная невозмутимость объясняется полученным приказом, сдержали разгневанного сенатора, однако он поостерегся устраивать публичный скандал.
Бебий не заметил переживаний, исказивших лицо патриция. Скоро добрался до Субуры — здесь обречено, без объяснений, без поиска причин, трезво и напрочь, признался себе, что без Марции ему не жить. Плевать, где она, с кем она! Нужна и все тут! Он не мог позволить себе смириться с потерей. Отступи — и все дальнейшее неинтересно. Служба, подвиги, подряд, матушка, хозяйство, собственность — к чему все это? Единственное, на что хватило сил — это убедить себя, что подобная тоска всего лишь род душевной хвори. Со временем выздоровеет, а пока следует притерпеться. Смириться, как Евбен, потерявший внучку, последнюю отраду старости.
Мыслил ясно, разумно, сам себе удивлялся, своему спокойствию. Вот еще соображение. Откуда вывернулось, непонятно. Насчет ребенка. Бросить его, не рожденного страдальца, в подобном положении значит, предать его. Более того, изменить памяти отца, ведь тот, даже заразившись пагубным христианским суеверием, не бросил дом, привычное житье до той поры, пока Матидия не разрешилась от бремени, пока Бебий старший не взял младенца на руки и не нарек своим сыном. Неужели он, Бебий младший, дойдет до такого позора, что позволит бросить своего ребенка на произвол судьбы?
Это мучительная, неотступная картинка, как Марцию заставляют силой избавиться от ребенка, всю дорогу преследовала его. На повитух, колдуний, всякого рода знахарок Уммидий не поскупится. Потому, может, разгневался еще сильнее.
Первым человеком, с которым Бебий столкнулся в отведенном для трибунов здании оказался Сегестий. Тот был в парадном облачении — доспехи новенькие, шлем начищен мелом и ослепительно блестел, на плеча красовался центурионский плащ.
— Видал, Бебий, — повел плечом Сегестий. — Сегодня по распоряжению императора Приск удостоил меня звания центуриона. Палку, сказал префект, добудешь сам. Это еще что, — радостно махнул рукой. — Сегодня к воротам прибежал Юкунд и предложил мне две тысячи сестерциев, чтобы я на исходе этой недели оформил брак с Виргулой.
Бебий не удержался и хмыкнул — удивительные шутки со своими жителями выкидывает Вечный город. Здесь всего в избытке — и горя, и радости, отчаяния и надежды. Однако не стоит портить радость Сегестию. Трибун изобразил улыбку и спросил
— Рад за тебя?
— Лет постарался, — принялся рассказывать Сегестий. — Разузнал, что Юкунд — вольноотпущенник Дидия Юлиана, известного гордеца. Его тщеславию нет предела. Вот Квинт Эмилий и разъяснил ему, что тот, кто добивается чести, должен поддерживать хорошие отношения с гвардией, иначе его потуги бесполезны. Неразумно раздражать тех, кто ежеминутно находится возле императора, задирать их. Дидий испугался, начал оправдываться, тогда Квинт и рассказал ему о моих неладах с Юкундом. Тот даже рассмеялся — пусть, говорит, Сегестий, не переживает. Он этого Юкунда вот так…
Сегестий сжал огромный кулачище и показал, как Дидий Юлиан поступит со своим вольноотпущенником.
— Юкунд тут же примчался в лагерь. Тут ему подсказали, что теперь я центурион. Трактирщик едва не лишился рассудка. Когда пришел в себя, предложил организовать пир. Жалкий человек, — неожиданно помрачнел Сегестий. — Нужно мне его разбавленное вино и жарке из кошки. Слушай, а чего ты белее снега?
Бебий не ответил, отвернулся. Сегестий подозвал Дима, положил руку ему на плечо. Парнишка невольно сгорбился под тяжестью, но сразу осмелел и заявил.
— Матидия продала Марцию. Хозяин горюет.
— Горюешь? — обратился Сегестий к Бебию.
— Есть немного.
— Немного? — не поверил центурион и, заметив, с какой силой молодой человек сжал челюсти, поволок его за руку в сторону.
Так, не глядя, наткнулся на спину Квинта Лета. Тот мгновенно рассвирепел, повернулся, но, заметив удрученного Бебия и не менее озабоченного Сегестия уже спокойнее предупредил.
— Смотреть надо… Что это с ним? — кивнул трибун на Бебия.
Сегестий пожал плечами.
— Так…
— От меня мог бы не таиться, — упрекнул Бебия Квинт.
Ответил Сегестий.
— Рабыня у них была…
Он глянул на Бебия, мол, можно ли продолжать? Тот не ответил, тогда центурион объяснил.
— Ну, Бебий сошелся с ней, а Матидия продала ее.
— Ну, и в чем беда? В Риме обнаружилась нехватка рабынь?
— Ты не понимаешь… — начал было Бебий.
— Отчего же. Выходит, девчонка так зацепила твое сердце, что ты места себе найти не можешь? Вот что, — он подхватил Бебия под другую руку и поволок в свободное помещение. — Расскажи все, как есть. Мне это, когда насчет любви, страшно интересно.
Бебий коротко поведал о том, как вернулся домой, как встретил Марцию, рассказал об их короткой, но «бурной» страсти. Поведал о ссоре с матерью, настаивавшей на скорейшей женитьбе и непременной продаже Марции. Чем больше говорил, тем сильнее распалялся. Прежний боевой настрой охватил его. Квинт и Сегестий едва сумели удержать Бебия, который уже был готов мчаться к дому Уммидия Квадрата и вырвать девчонку из рук этого лысого развратника.
— Только себе хуже сделаешь, — предупредил его Квинт. — В этом деле голову потерять раз плюнуть, а она у тебя вон какая видная, кудрявая.
Он помолчал, потом недоверчиво скривился.
— И стоит ли рабыня таких хлопот? Небось, какаянибудь стриженная грязная молодуха. Ты с ней спишь, а она в самый интересный момент чесноком отрыгивает.
Бебий побледнел, схватился было за рукоять меча, потом также быстро успокоился.
— Ты прав, Квинт. При этом она несведуща в благородной латыни и кроме «дай», «подай» ничего не знает. Хочешь взглянуть на ее портрет?
Квинт изумленно глянул на друга.
— Что я слышу! — воскликнул он. — Римский трибун заказывает портрет свой рабыни. О, Рим, ты действительно великий город!..
Бебий подозвал Дима, вытащил из сумы сверток, осторожно развязал завязки, снял оберточную бумагу, вытащил шкатулку. Дал взглянуть на крышку. Из рук не выпустил. Сегестий внимательно оглядел коробочку. Квинт Эмилий Лет провел пальцем по лакированной резной поверхности, затем вопросительно посмотрел на товарища.
Бебий наконец поднял крышку, развернул шкатулку таким образом, чтобы удобнее было рассмотреть портрет.
Несколько минут все молчали. Сегестий первый нарушил тишину, вздохнул.
— Небесный лик!
Квинт резко подернул головой.
— Беру свои слова назад! — потом гневно, даже с какимто вызовом спросил. — Что же ты не приказал ей остричь волосы? Ах, какую птичку сумел спроворить лысый развратник. Эх ты, Бебий?
Лонг отвернул голову, признался.
— Знал бы, чем дело кончиться, в первый же день переоформил бы Марцию на себя и отослал во Флоренцию. Кто мог предположить, что так получиться.
— Теперь будешь утверждать, что жить без нее не можешь?
— Ничего утверждать не буду, а жить без нее не могу и не хочу. Признаюсь в худшем, Квинт, она ждет ребенка, а я проворонил. Сам не знаю, что со мной.
— Душа запела, — неожиданно вмешался Сегестий. — Тебе трудно, малыш, а ты утешься. Скорый суд не за горами, там и встретишься.
Два римлянина, принадлежавших к сословию всадников, переглянулись. Ответил Сегестию Квинт.
— Хороший ты, мужик, Германик, верный, но не понимаешь, что значит принять свое дитя на руки. Или не принять, когда мечтаешь об этом.
— Куда уж нам, гладиаторам, до благородных, — с необыкновенно мрачным видом добавил Сегестий, — только позвольте заметить, господа хорошие, что страшный суд никого стороной не обойдет. Всем на орехи достанется.
— Пока, — кивнул Квинт — твой Христос займется подобным уголовным процессом, сколько воды утечет? Действовать надо сейчас. Сегодня на праздновании твоего повышения и обсудим сей вопрос. Все обтяпаем так, что никто ничего не заподозрит. Я приглашу кое — кого из своих знакомых. Ребята верные, и голова у них шибко варит. Тертулла, например, он в случае чего такой мим состряпает, что Уммидий и рад будет отомстить да не посмеет. Одним словом, мы должны показать, кто в Риме хозяин.
* * *
Тото удивился Бебий, когда через пару дней после попойки, где были обговорены все детали налета на дом Уммидия, его неожиданно вызвали к императрице.
Фаустина поджидала трибуна в большом зале. Тут же находились Квинт и Тертулл, в другом углу зала играл деревянным мечом десятилетний Коммод. Наследник — крупный подвижный мальчик с длинными рыжеватыми кудрями, с хорошо развитыми, не по возрасту сильными руками и ногами, — отличался румяными щеками и редкой ангельской красотой, верной приметой здоровья.
Когда Бебий вошел в зал, Фаустина ласково пригласила его подойти поближе.
— Приветствую тебя, Бебий. Как здоровье Матидии? Прости, что редко удостаиваю тебя разговором. Женская память коротка, тем более вид у тебя постоянно бравый. Я так и говорю служанкам — хотите порадовать сердце, пропитаться истинно римским духом, берите пример с молодого Лонга. Каков молодец! Каков энтузиаст! Теперь, смотрю, ты загрустил. Что тебя печалит?
Бебий растерянно глянул на императрицу, перевел взгляд на Квинта. Тот, стоявший слева и чуть сзади, легким кивком, движением бровей подсказал — выкладывай все, что знаешь. Тертулл, расположившийся справа, одобрил его улыбкой. Молодой человек, однако, сначала начал отнекиваться — смею ли я, недостойный, отвлекать драгоценное внимание…
И так далее.
Фаустина не перебивая выслушала его, потом кивнула.
— Мне нравится, что ты не спешишь рассказывать о своих сердечных делах, Бебий. Мужчина должен уметь держать язык за зубами. Однако я спросила тебя не из праздного юбопытства. Я хотела бы помочь тебе, но меня смущает вопрос, неужели эта Марция настолько хороша, что ты готов рискнуть карьерой?
— У нее добрая душа, госпожа, — ответил Бебий.
Лицо у Квинта вытянулось, Тертулл с откровенным недоумением глянул на молодого офицера. Только Фаустина одобрительно покивала.
— Достойный ответ. И все равно мне хотелось бы взглянуть на нее. Говорят, у тебя есть ее портрет. Ты позволишь?
— Да, госпожа.
Бебий принес шкатулку, которую с того злосчастного дня, когда Марцию увели из его дома, хранил на службе. Протянул резную коробочку Фаустине. Императрица осмотрела шкатулку со всех сторон, резьба, по — видимому, не произвела на нее впечатления. Затем подняла крышку. Долго всматривалась в изображение.
— Ты, прав, Бебий, у нее добрая душа, но скоро она избавится от этого порока.
Подбежавший Коммод заглянул через руку матери, попытался схватить шкатулку.
— Перестань, Луций, это не игрушка.
— Я тоже хочу посмотреть на нее! — заупрямился мальчишка. — Почему от меня всегда прячут изображения всяких красоток!
Он наконец вырвал из рук матери шкатулку. Бебий вздрогнул, сделал шаг в его сторону, но Коммод жестом остановил его.
— Не бойся, Бебий. Я только гляну.
Никто не посмел ему перечить. Наследник несколько минут вглядывался в портрет, потом заявил.
— Когда я вырасту, она будет мой женой. Взаправдашней, а не той, которую навяжет мне мама.
Все рассмеялись. Напряжение както разом спало. Коммод вернул шкатулку. Бебий, не зная, куда ее положить, взял коробочку под мышку.
— Итак, — Фаустина с удовольствием потерла руки, — теперь мы все одна шайка. Я буду наводчицей. Я постараюсь выяснить, где Уммидий прячет добычу. Я же обеспечу вам надежную защиту. Пусть только этот лысый сатир посмеет явиться во дворец с жалобой, я устрою ему такой прием, век не забудет. Только предупреждаю, вы должны действовать аккуратно, без жертв и членовредительства. Если прольется кровь, я буду бессильна. С другой стороны, мне просто не верится, что такие молодцы, как вы, не в состоянии справиться с разнеженными, разжиревшими рабами Уммидия. Лет, ты разговаривал с Сегестием?
— Да, госпожа. Он отказывается. Говорит, что ему, бывшему гладиатору, не следует участвовать в подобных делишках. Ему не простят.
— Правильно говорит. Его участие смажет общую картину. Одно дело, если несколько знатных юнцов забавы ради выкрадут наложницу из дома зятя императора. Другое, если в этом окажутся замешаны люди не нашего круга. Еще вопрос, где спрятать похищенную девушку?
— Я отведу ее домой, — предложил Бебий.
— О чем ты говоришь, Лонг! Люди Уммидия первым делом бросятся в твой дом, перевернут все верх дном. Если они найдут Марцию, тебе несдобровать. Ты хочешь превратить шалость в преступление?
Она прошлась по залу. В этот момент раздался голос Коммода.
— Вы можете спрятать ее в моей спальне. Никто не посмеет войти к цезарю, а кто попытается, будет убит, — он погрозил невидимому противнику деревянным мечом, потом, словно понимая, что подобного оружия недостаточно, заявил. — У меня есть настоящий меч, а не эта деревяшка.
— Не говори глупости, Луций, — строго выговорила императрица, потом обратилась к Квинту. — Пригласи Сегестия. Император очень благоволит к нему. Это надо использовать.
Когда Сегестий вошел, императрица подозвала его. Центурион приблизился, преклонил колено и поцеловал ей руку. Фаустина была очень довольна, указал на него пальцем.
— Вот как, храбрые римские воины, надо вести себя в присутствие особы императорской крови.
Квинт тут же подошел и повторил церемонию.
Бебий и Тертулл не двинулись с места.
— Ага, — обрадовано воскликнула Фаустина, — вот вы и попались! Квинт, оказывается, они республиканцы!
— Республиканцы? — с неожиданной радостью завопил Коммод. — Головы долой! Матушка, позволь мне самому привести приговор в исполнение?
— Может, Луций, на первый раз мы их простим? — спросила императрица.
— На первый раз можно, — серьезно, совсем как взрослый, согласился мальчишка. Потом, сделав отчаянное лицо, воскликнул. — Если только они возьмут меня на дело.
Читать бесплатно другие книги:
