Марк Аврелий Поломошнов Борис

Глава 10

Ночи второй половины декабря оказались для Марка удивительно плодотворными и, главное, спокойными от бесконечных государственных забот. В преддверии новогоднего праздника както разом оборвалась череда бесконечных совещаний, утомительных расследований, заседаний государственного Совета, собраний сената, которые император Марк не позволял себе пропускать. За это время император успел окончательно оформить первых пять книг своих размышлений. Расставил записи по местам, убрал суетное, оставил голую правду о бессмысленности страха перед смертью, о правильном поведении, об осмысленном исполнении долга, и, самое главное, о предназначении.

Однажды под утро собрал оставшиеся записи, не вошедшие в переписанные тетради, взвесил их на ладони и решил — многовато набралось. Еще на пять — шесть книг. Стоит ли добавлять их к написанному? Решил просмотреть. Не заметил, как вчитался — так и провел весь день. Оставил чтение только следующим вечером, решил — есть еще над чем поработать.

Есть что напомнить самому себе.

Неожиданно прихлынула радость от повторного знакомства с самим собой, прежним, наивным, но не поддавшимся ложным представлениям, не сбившимся с пути. Эта радость пьянила сильнее вина, она была слаще женщины и власти. Марк позволил себе даже возгордиться — может, назвать эти записи «На пути к мудрости»? Ирония понравилась. Он засмеялся, накатила светлая грусть — можно ли в принципе отыскать название разговору с самим собой? Долгому, нелегкому, порой докучному, но не бесполезному.

Осенью, после возвращения в столицу на него сразу навалились сиюминутные, неотложные дела, многочасовые аудиенции, судебные слушания, заботы об устройстве празднеств, участие в официальных религиозных церемониях. Эта нескончаемая кутерьма на какоето время лишила Марка последовательной уверенности, прямодушной твердости. Руки не доходили до практической подготовки к походу через Данувий.

Хуже того, с первого же дня пребывания в Риме император ощутил неосознанное, но утомительное давление, которое начали оказывать на него многочисленные доброжелатели. С первого же дня его начали пугать угрозами, старались привлечь внимание к нелепым тайнам, делились страхами, пытались открыть глаза на вызревающие тут и там заговоры. Самые незначительные дела вдруг раздувались до степени смертельной опасности для государства.

По большей части в подобном усердии не было злого умысла, направленного персонально против принцепса. Марк, ученик Адриана и Антонина Пия, отлично сознавал, что для подчинившихся — не важно, сенатора или раба, — нет и не будет лучшего способа упрочить свое положение или сделать карьеру, как привлечь внимание господина к незаметной на первый взгляд интриге, предупредить о нависшей опасности.

Лучшее средство заслужить милость господина и добиться успеха в жизни — это организовать покушение. Покуситься можно на что угодно — на жизнь повелителя, на его честь и достоинство, на бюджет, на общественную мораль, на карман соседа, на деньги вдов и сирот, на здравый смысл, на чужой талант и веру в добро. На родного отца, наконец, как это случилось с Вибием Сереном, привезенным из ссылки, грязным и оборванным, и представшим на суде лицом к лицу с сыном, обвинившим его в покушении на императора.

Обвинение выглядело не то, чтобы надуманным, а просто смехотворным, тем не менее сынку, тоже Вибию Серену удалось изумить Рим бесстыдством и наглостью. Тем самым молодой человек, добившись смертной казни для отца, подтвердил главное условие, без которого в подобном деле невозможно рассчитывать на успех — необходима изюминка, непременная новизна, особого рода искусство, с помощью которого можно привлечь внимание сильных мира сего к замышляющимся вокруг них козням.

Самым эффективным приемом, фигурой высшего пилотажа, можно считать «раскрытие заговора». Опытные честолюбцы готовили это блюдо мастерски, с изысканностью, достойной умелого гастронома, «чьи кушанья», как говорится, «отведав, пальчики оближешь». Люди способные, они терпеливо подыскивали доверчивых простаков, объединяли их призывами «послужить», например, «отечеству», «исполнить гражданский долг», затем раскрывали глаза принцепсу на злоумышленников. В этом случае продвижение по службе было обеспечено. Правда, в таких делах важно не переиграть, однако в ту пору рисковых игроков в Риме хватало.

Только спустя месяц после прибытия в Рим императору удалось навести порядок или, точнее, ввести в бюрократические рамки наплыв бесчисленных доносов и предупреждений. Пришлось публично опозорить особенно активных провокаторов, пытавшихся за счет принцепса одолеть свои мелкие корыстные невзгоды. В их адрес были выесены особые сенатские постановления. С той поры и работать стало легче, и появилось время, чтобы не спеша оценить потенциал зловещей смуты, о которой предупреждала Фаустина. Все пока было зыбко, зло пряталось в тень, однако Марк ясно ощущал наличие некоей подспудной и сильной руки, то и дело пытавшейся отвернуть его от реальных дел и привлечь к устранению несуществующих угроз и решению пустяшных вопросов.

Он долго размышлял на эту тему, в конце пришел к выводу, что не стоит торопить события. Пока армия в его руках, административный аппарат действует как часы и на важнейших постах в государстве находятся верные и толковые люди, никакой реальной опасности не существует.

Судя по сообщениям соглядатаев из Паннонской армии Авидий Кассий после расправы над центурионами так и не сумел найти общий язык с солдатской массой, так что база, на которой он мог бы утвердить свои претензии, суживалась до нескольких провинций. Это, прежде всего, Сирия, Египет и расположенные между ними области. Однако его нерасторопность — сознательная или случайная — в деле подготовки переправы через Данувий более не могла быть терпимой.

В конце ноября император вызвал Авидия в Рим, чтобы направить его наместником в родную Сирию. Восток империи глухо бурлил и не было человека, более основательно разбиравшегося в местных проблемах, чем Авидий. Если сириец — человек благоразумный, он сделает правильные выводы из нового назначения.

В декабре Марк вновь вплотную занялся подготовкой похода на север. Понятно, какой досадной помехой показалась ему дикая история с похищением наложницы Уммидия Квадрата. Только вникнув в суть дела, лично поговорив с доставленным во дворец Бебием, выслушав ходатайство Фаустины, признания Эмилия Лета и Сегестия в соучастии, жалобы и призывы к справедливости, которыми начал досаждать Уммидий, он неожиданно осознал, что дело о похищении рабыни вполне может стать очень важным пунктом в развитии ситуации, складывавшейся в тот момент в Риме, и, прежде всего, в укреплении своей власти в столице.

С этой целью он поручил своему отпущеннику Агаклиту выяснить, не связано ли это похищение с делом Ламии Сильвана? Тот, проанализировав все данные, пришел к выводу, что, на первый взгляд, эти два случая между собой никак не связаны, однако какаято внутренняя взаимосвязь между ними существует.

Император удивленно глянул на начальника канцелярии.

— Поверь, господин, — с некоторой даже страстностью продолжил Агаклит, — это не более чем некоторое предощущение, какойто подспудный мотив. Я не могу сформулировать его, но он тревожит меня. Мне ясно одно — в деле Бебия Лонга, как, впрочем, и в случае Ламии Сильвана, нельзя однозначно принимать чьюлибо сторону. Если наказать Бебия, Лета и Сегестия по всей строгости, будут недовольны преторианцы. Приверженцы пороков поднимут головы. Простить Бебия тоже нельзя, в этом случае будет нарушены основополагающие законы, и государству придется много потрудиться, чтобы восстановить доверие к власти.

Вольноотпущенник замолчал. Присутствовавший при разговоре Александр добавил.

— И еще, господин… Вряд ли полезно позволить торжествовать Уммидию, тем более, если всем ясно, что люди рождаются равными, и судьба каждого есть лишь игра случая. Допустимо ли в таком случае возвращать Марцию без какихлибо условий? Может, как раз в этом случае проявить волю и показать кое — кому, что принцепс вправе вводить закон и отменять его. Он сам как бы является и параграфом и исключением из параграфа.

Император жестом указал — ступай.

Агаклит вышел.

Марк вздохнул — трудно понять, о чем он говорит. Разве что пытался намекнуть, что в этом деле нельзя свести к общему знаменателю закон и справедливость. Традиция всегда была на стороне закона — на том стоял и стоять будет Рим. В том и состояла высшая справедливость, что Торкват приказал казнить родного сына за нарушение приказа, пусть даже юноша и сразил врага. Однако в случае с Бебием подобная щепетильность в обращении с древним правом будет воспринята исключительно как политическая мера, непреложный факт, подтверждающий, чью сторону занял в этом конфликте Марк.

Понимание, что рабы тоже люди, было общим местом для всего круга образованных людей. Казнить Бебия, Квинта и Сегестия значило пойти наперекор требованию времени, сыграть на руку самым страшным извергам, не раз доводившим дело до восстаний, бунтов и волнений среди рабов. Но и отринуть закон он не мог.

Где же ты, разум?

Чем сможешь помочь на этот раз?

Наказание за подобную дерзость однозначно — смертная казнь, однако сама мысль о том, что ему придется подвергнуть отсечению головы сына своего детского друга и просто честного парня, на которого он, император Рима, возлагал большие надежды, казалась сущим безумием, повторением прежних жестокостей Калигулы или Нерона. Те, по крайней мере, зверствовали, издевались над законом, исключительно по своеволию, то есть действовали «в духе времени», как определил их поступки Гельвидий Приск. В нынешних обстоятельствах следовать букве закона значило выставить себя матерым ретроградом, пусть даже dura lex, sed lex* (сноска: Закон суров, но это закон). Парадокс сродни софизмам древних, вопрошавших непосвященных — если у человека выпадает волос за волосом, с какого волоса он становится лысым?

Или вот еще — человек имеет то, чего он не потерял. Человек не терял рогов, следовательно, он рогат.

Но если подобные словесные выкрутасы являлись всего лишь разновидностью игры ума, то в случае с похищенной рабыней вопрос стоял о жизни и смерти приятных ему людей.

Только между нами — объяснения молодого Бебия, испытавшего великую, однако скорее книжную, чем разумную страсть пришлись ему по душе. Марк не мог не оценить его верность, готовность принять наказание и отказ сообщить имена сообщников.

— Будешь молчать и под пытками? — спросил Марк Аврелий.

— У меня нет выбора, господин, — Бебий развел руками. — Я должен спасти Марцию. Если мне хватит мужества, Уммидий вовек не найдет ее, а если даже и найдет, не посмеет тронуть. Так что придется проглотить язык.

Марк озадаченно почесал висок, затем поделился с Бебием.

— Из твоих слов следует, что Марцию прячет императрица. Неужели ты полагаешь, что я не смогу принудить ее открыть мне место, где находится рабыня?

— Нет, господин, императрица здесь ни при чем.

На этом первый допрос закончился. Пораскинув так и этак, император решил лично продолжить расследование — очень заинтересовала его решимость Бебия.

Можно представить, какое изумление он испытал, когда напросившиеся на аудиенцию Квинт Эмилий Лет, а затем и этот громила Сегестий поочередно признались в соучастии. Лет утверждал, что это была его идея, а Сегестий прямо заявил, что Марция спрятана у него в доме, за ней присматривает Виргула. Далее добавил, что пока Марция не родит, Виргула не отдаст несчастную, ибо нет большего греха на белом свете, чем неблагодарность.

Марк даже поднялся с кресла, подошел к Сегестию, постучал пальцем по его голове, как бы спрашивая, в своем ли центурион уме?

— Неблагодарность к кому?

— К Спасителю. Он наградил нас светом, его заботами нам вручена несчастная Марция. Как же мы можем закрыть глаза, заткнуть уши, вымолвить — пусть погрязнет в пороке.

— Сегестий, не вынуждай меня применить к тебе закон за укрывательство и дерзкое неповиновение властям. Каждый из вас словно играет со мной в глупую игру: простит — не простит, но беда в том, что я не имею права прощать без достаточных оснований, и твои рассуждения этих оснований не дают. Это тебе ясно?

— Так точно, господин. Я знаю, вы поступите по справедливости. И Виргула знает. Марция верит.

— Во что верит? Что я нарушу закон и откажу ее владельцу в праве владеть ею?

— Не знаю господин, — Сегестий опустил голову, помотал ею, даже замычал от напряжения, потом неожиданно добавил. — Но верю.

Марк развел руками. Это была стена, они с центурионом находились по азные стороны этой стены, и, странное дело, ему, императору, повелителю мира, вдруг захотелось оказаться в компании с Бебием, Летом, Сегестием.

Это была неясная тяга, глубинная, легко одолимая, в пух и прах разбиваемая доводами разума, но кто бы мог предположить, до какой степени усилится это желание, когда Марк наконец взглянул на портрет Марции.

Уже на следующий после похищения день по городу поползли слухи о необыкновенной красавице, которая вдруг объявилась в Риме, о неодолимых чарах, с помощью которых она овладела преторианским трибуном Бебием Лонгом. Ради рабыни трибун, мальчик из хорошей семьи, отлично проявивший себя под Карнунтом, готов пойти на смерть. Ничего не скажешь, сильна ведьма! Те же, кому удалось взглянуть на прославившийся в одночасье портрет, высмеивали это мнение, уверяли, что такой красотке никаких чар не надобно. Каждый, кому посчастливиться взглянуть на нее, тут же теряет рассудок.

Понятно, с каким недоверием и плохо скрываемым возмущением выслушивал эти сплетни Марк Аврелий. Наконец потребовал доставить ему шкатулку. Оказалось, что вещественное свидетельство хранилось у самой Фаустины, которая, конечно, не могла не поучаствовать в очередной дворцовой интриге. На все упреки мужа, она отвечала гордо и непреклонно, что стояла и будет стоять на защите чести и достоинства семьи. Она презирает и будет презирать козлоногих сатиров, позорящих своими наклонностями звание римского патриция.

— Вспомни, с каким энтузиазмом твой Уммидий рядился в плащ философа?

Фаустина продолжала наступать на мужа.

— Вспомни, как егозил перед тобой? А теперь послушай, какие речи он произносит в городе: Марк устал, ослабел, выпустил вожжи из рук. Страной управляют вольноотпущенники, Фаустина убивает всех, кто ей неугоден. Ты полагаешь, эти бредни придают авторитет власти?

— Другими словами, ты требуешь, чтобы я применил в отношении Уммидия закон об оскорблении величества?

— Да, Марк! Пора показать, кто в Риме хозяин. Эту свору, называемую высшим сословием, можно удержать в повиновении, только зажав ее в кулак. Твой Уммидий, знаешь, из какой породы? Он из тех, кто никогда не примкнет к заговору против деспота, но всегда окажется в числе тех, кто первым начнет обличать и требовать жестокой казни для свергнутого тирана.

Это был веское утверждение, в нем было много правды, но ведь в данном вопросе разбирались не нравственные качества зятя или его наплевательское отношение к добродетели, а похищение рабыни. Он так и сказал Фаустине, на что она резонно ответила.

— Попробуй оторвать одно от другого, и очень скоро ты получишь заговор, с которым не так легко будет справиться. Боюсь, что на этот раз, мало будет принудить меня действовать. Глядишь, самому придется испачкать руки.

Император вышел из себя.

— Ты полагаешь, я сознательно натравливал тебя. Все знал и позволял тебе отравить Вера, убивать Галерию?! Уйди с глаз моих!

— Я уйду, — ответила Фаустина. — Я уйду к детям и буду молить богов, чтобы боги хотя на день вразумили моего шибко умного мужа.

Внезапно она распалилась.

— Да, ты стоял в стороне, возился со своими записями, воевал, устраивал государственные дела. Поступал разумно, в духе своего ведущего. Ты чист, но неужели ты никогда не задумывался, что твоя чистота следствие чьейто грязи. Я не буду корить тебя, изводить упреками, как этот низкий Уммидий. Я полагаю, ты мудр и найдешь достойный выход из этой ситуации.

Когда Марк Аврелий разглядывал портрет Марции, он задумался вот о чем — по какой причине Фаустина сознательно шла на скандал? Ответ мог быть только один — жена поддалась пагубному воздействию страстей. Она давно ненавидит Уммидия, благосклонна к верному в любви Бебию и верному в дружбе Квинту. Было в этом отдающем театральщиной похищении чтото от пасторальных историй, слезливых повествований о Дафнисе и Хлое, от слезливо — похабных и в то же время сладострастных виршей Марциала или Катула.

Впрочем, и Сегестий, уверовавший в то, что император разберется, поступит по справедливости, не далеко от нее ушел. Вставал вопрос, какое из двух оснований — закон или страсть или, что равнозначно, вера — весомее? На какое опереться? Что более соответствует его ведущему и мировому логосу, служить которому, как говорится, в радость. Чувствовать себя его долькой — в радость. Служить добродетели — в радость.

Непонятно только, почему печаль? Почему тяжесть на сердце?

Марк долго разглядывал потрет. Красота Марции сразила его. Мелькнула мыслишка — разве он не император? Не мужчина? Разве впору комуто, кроме государя, владеть подобной женщиной?

Смешно и грустно. Спасать ее от рук Уммидия было нелепостью. Армия готовится к походу, а он бросит все и займется судьбой рабыни? Хорош наследник Адриана, нечего сказать! Но и отдать ее в руки Уммидия будет страшной, недопустимой жестокостью — это он ощутил сразу и напрочь. Тем более позволить сгубить ее будущего ребенка.

Возвышенное томление охватило его, уволокло в мечты, в платоновские дали, в царство логоса, в пространство добра и света, куда его не раз увлекала фантазия. Как хотелось воплотить на земле хотя бы сколок этих заоблачных далей. Забыть на мгновение, на час, на сутки о бюджетах, походах, о порочных сластолюбцах — и воспарить! Коснуться небесной силы и снести хотя бы ее частичку на землю, образумить людей. Убедить их, напомнить слова Зенона — душа бессмертна. Душа — это дыхание, врожденное в нас, поэтому она телесна и остается жить после смерти до самого обогневения, когда вспыхнет мировой пожар, и старый мир, подвергнутый Страшному суду, падет и возродится в новом облике добра и совершенства.

Очень хотелось, чтобы людей проняло — не рассчитывай на тысячу лет. Неизбежное нависает, посему покуда жив, покуда есть время — стань лучше.

Мечталось, может, в будущем так и случится, ведь последующее всегда наступает за предшествующим не иначе, как по некоему незримому расположению. Это ведь не какоето отрывистое перечисление, принудительное и навязываемое, а полное смысла соприкосновение. Ибо подобно тому, как ладно расставлено все существующее — дни и ночи, лето и зимы, земля и небо, суша и море, звери и растения, мужчина и женщина, — так и становящееся являет не голую очередность, а некую восхитительную последовательность, некое приближение к добру. И в этой расположенности возникла — даже не возникла, а еще только наметилась маленькая букашка — нерожденный ребенок Марции. Всю жизнь он убеждал себя, что общественное есть его долг. Помоги другим, если тебе доверена власть. Помоги ребенку, докажи, что философия сильна.

Вспомни о Тразее Пете, Гельвидии Приске, Эпиктете, Луции Сенеке. Они с честью распростились с белым светом, делом доказали, что добродетель не пустой звук. Теперь твоя очередь. Не можешь помочь Марции, помоги ребенку, будущей капельке разума.

* * *

За несколько дней до объявления решения император вызвал во дворец Уммидия Квадрата. Спросил с намеком.

— Ты, говорят, произносишь обо мне нелестные слова? Помнится, ты был готов руки мне целовать, когда я наградил тебя наследством сестры. На что же ты теперь тратишь мои деньги? На шлюх, на бесстыдство?

Уммидий был мрачен, ответил дерзко.

— Марция — моя собственность. Что хочу, то и делаю.

— Тогда я также поступлю с тобой.

— Но, государь! — воскликнул Уммидий. Он помедлил и затем как в юности спросил. — Марк, в чем моя вина?

— Ты посягнул на убийство еще не рожденной души. То есть бросил вызов высшему разуму, наградившему Марцию ребенком.

— Марция — моя рабыня, и все, что таится в ее утробе, тоже мое.

— Да, но при этом ты забываешь о законах Адриана и Антонина Пия. Первый запретил хозяевам мучить и убивать рабов по собственному произволу. Второй приравнял казнь раба к убийству, и всякий совершивший его должен отвечать по всей строгости закона.

— Боги мои! — Уммидий схватился за голову. — Я применил Марцию к удовлетврению моей потребности, за это не наказывают! Ты же утверждаешь, что я повинен в чьейто смерти. Я не понимаю, на чью жизнь я посягнул?

— На нерожденного еще ребенка. Ты приказал избавить Марцию от плода. Я своей императорской властью объявляю его живой душой, твоим вольноотпущенником. Имя тебе сообщат.

— Мужское или женское? — не удержался от издевки Уммидий

— Ты смеешь спорить с императором, ничтожество? Тебе напомнить закон об оскорблении величества римского народа?

— Нет, господин, я все понял. Я все исполню. Напишу вольную на мужское имя. В случае чего перепишу на женское, но это будет дороже.

— Безвозмездно, Уммидий. Все оформишь за свой счет. Далее, будешь держать язык за зубами. Если кто спросит насчет похищения, скажешь, что это была шутка. Вы побились с Бебием об заклад, сумеет ли он выкрасть у тебя рабыню и доставить в город.

— О, боги, — простонал Уммидий, затем вполне по — деловому поинтересовался. — Насколько же мы побились об заклад?

— На сто тысяч сестерциев.

— Конечно, я проиграл пари?

— А ты как думаешь?

— Боги, боги! Как вы жестоки! Девка обошлась мне в сто тысяч, теперь выкладывай еще сто тысяч этому наглецу. Надеюсь, воспитание так называемого вольноотпущенника обойдется мне дешевле?

— Оно не будет стоить тебе ни аса. Марция будет находиться там, где сейчас находится.

— А где она находится?

— Тебе это знать ни к чему.

— Как прикажешь, государь.

— Получишь Марцию, когда она родит.

Сегестий и Виргула охотно согласились взять на воспитание ребенка. Марция со слезами восприняла эту новость. Она угасала на глазах. Сколько ночей провела с ней Виргула, объясняя, что великий грех погибнуть от печали, что есть спасение. Не пренебрегай спасением. Подумай о ребенке. Господь наградил тебя дитем, носи его, роди его. Не беспокойся. Позволит Господь, она будет видеться с ним, но лучше, если ты забудешь о младенце. Земная жизнь — юдоль печали, облегчи ему будущее. Ему же будет лучше.

На том же настаивал и Эвбен, ее дедушка и пресвитер римский.

Смирись, говорил дед, рожай и моли Господа о милости. Человек, облаченный в мантию императора, рассудил, как мог, то есть рассудил здраво, а ты томишься. Кем быть твоему ребенку в лапах Уммидия? Жертвой? А в руках Сегестия и Виргулы он вырастет добрым христианином.

Дед просил — смирись, Марция, а — а?

Бебий все это время посещал Марцию, его по повелению императора тайно отпускали из карцера. Он тоже просил — смирись. Буду помнить. После нового года был объявлен приговор по делу о недопустимой дерзости, проявленной трибунами Бебием Корнелием Лонгом и Квинтом Эмилием Летом, посмевшим биться об заклад на чужую собственность. Бебий и Квинт выводились из состава преторианской гвардии и в званиях центурионов отправлялись: первый в Сирию, второй в Вифинию. Обоим дали месяц на сборы.

В последние перед отъездом дни Бебий не выходил из дома. С одной стороны, тень позора вроде бы вновь легла на дом Лонгов. С другой, к удивлению Матидии, не было в Риме более — менее значительного чиновника, который не посетил бы Бебия в его родном жилище. Даже Стаций Приск, предводитель преторианцев, заглянул к уволенному со службы трибуну.

В ночь перед отъездом Дим передал хозяину просьбу матушки посетить ее. Бебий не откликнулся.

Спустя час молоденький раб вновь явился к Бебию.

— До вас посетительница, — сообщил он.

Бебий даже сел на ложе.

— Кто?

— Не представилась.

— Женщина?

— Голосок дамский.

Бебий хмыкнул.

— Виргула? Или?..

Дим пожал плечами.

— Ладно, проси. Матушка знает?

— Нет, сидит с Эвбеном, подсчитывают, что вам взять с собой.

Бебий накинул верхнюю тунику, вышел в атриум, куда привратник ввел гостью. Ее лицо было спрятано под широким капюшоном. Наконец она откинула край.

Бебий не смог скрыть удивления.

— Клавдия!

Девушка заговорила горячо, быстро.

— Прости, Бебий, мой поздний визит. Не вини меня в безрассудстве. Я пришла сказать, что сегодня мы с матушкой были у императрицы. Фаустина вспомнила моего отца Максима, потом дамы принялись обсуждать приговор императора. Ктото вспомнил о знаменитой шкатулке. Я сначала отчаянно трусила, потом решила — будь что будет! Шкатулка у тебя?

— Да, Клавдия.

— Прошу, покажи мне портрет Марции.

Бебий помедлил, потом кивнул Диму. Тот поклонился и вышел. Вернулся быстро.

— Вот, — Бебий протянул коробочку.

Клавдия подняла крышку, долго вглядывалась в изображение. Наконец вернула шкатулку хозяину.

— Да, она хороша, — кивнула Клавдия. — Все равно… Все равно я не хуже. Знай, Бебий, я полюбила тебя и буду ждать, сколько смогу. Хоть всю жизнь. Марция не для тебя. У нее добрая душа, но она отрезанный ломоть. Она не для тебя.

— Как ты можешь судить!.. — возмутился Бебий.

— Могу, потому что я люблю тебя. Может быть, тебе станет легче вдали, если ты будешь знать, тебя ждут в Риме. Теперь прощай.

— Подожди, — в душе Бебия чтото обломилось, — Я соберу рабов, мы проводим тебя.

— Меня ждут на улице. Со мной пять человек.

— Ладно, Клавдия. Знала бы ты, как я благодарен тебе за добрые слова. Не за сочувствие, не за глупую поддержку, не за похлопыванию по плечу и совет держать нос повыше, а просто за добрые слова. Если угодно, за искренность. Даже если ты ошибаешься, все равно спасибо. А посему еще один человек в твоей свите не помешает. Тем более храбрый вояка. Подожди, я надену доспехи. В последний раз.

* * *

За день до февральских календ Марк отправился в Паннонскую армию. Перед самым отъездом он отдал приказ изгнать стихоплета и сочинителя похабных мимов Тертулла в Африку, отказал пророку Александру из Абинотеха в постановке его статуи на форуме, запретил императрице поездку в Равенну «на отдых», повелел задушить Ламию Сильвана в темнице. О его смерти в Риме не объявлять.