Марк Аврелий Поломошнов Борис
Между тем жара и сушь по — прежнему досаждали римлянам. После полудня маршировать в доспехах становилось невыносимо, поэтому вставали с рассветом, в середине дня устраивали долгий привал, затем, когда спадала жара, шагали до вечера.
За две недели похода несколько раз налетали грозы, однако кратковременные, пусть даже и обильные дожди не могли сбить жару. С другой стороны, грунт повсеместно затвердел, это способствовало повышенной скорости передвижения войск. Даже болота — бич этих мест — заметно подсохли и стали проходимы. Все, казалось, благоприятствовало выполнению нового замысла.
В начале июня армия передовыми отрядами вышла к бургу Ванния. Бой был короток, деревянную крепостцу сожгли, и с того дня началась погоня за удиравшим от римлян царем квадов. Разведчики и передовые конные отряды висели на хвосте у предводителя германцев, вынужденного отступать в труднодоступные, дикие места.
Вскоре войску открылись три невысоких, лесистых кряжа, огибавших широкие и плоские котловины. Их вершины были пологи, склоны обрывисты. Хребты смыкались у господствующей в тех местах вершины. Там проходил водораздел между потоками, устремлявшимися к Данувию, и теми реками, которые несли свои воды в Свевское море. Туда, к перевалу, ведущему в долину Одры, как раз и спешил Ванний. Марк и Пертинакс следовали за ним по пятам. Два легиона под командованием Септимия Севера двигались западнее и должны были замкнуть выход из этих диких мест с севера.
На девятый день июня главная колонна римлян, возглавляемая императором и Пертинаксом, добралась до широкого прохода между хребтами. Здесь и встали лагерем на берегу горной речушки, вырывавшейся из горных ворот.
Ночью, посоветовавшись, решили двигаться дальше и ранним утром по холодку легионы втянулись в суживающийся, извилистый проход. Скоро войско добралось до узкой горной долины, дальней оконечностью упиравшейся в боковые отроги хребтов. Там, на скалах, разведчики столкнулис с постами Ванния. После недолгой перестрелки из луков и обмена руганью и оскорблениями воины разошлись.
Здесь решили разбить лагерь. Префект осмотрел местность, затем доложил свои соображения императору и Пертинаксу.
Окружающая территория была чрезвычайно живописна и представляла собой обширную, чуть покатую луговину с обильным и крепким травостоем. Луговина была вытянута в длину. Прямо, в той стороне, где котловина упиралась в скалы, за которыми прятался Ванний, рисовался водопад; там же обнаружился проход, по которому ушел предводитель квадов. По левую руку долина отделялась от обрывистых, залесенных склонов глубокой промоиной, по которой к горным воротам устремлялся ручей — источник вкуснейшей воды. Справа долину ограничивали невысокие, но местами трудно преодолимые, почти отвесные откосы. Скаты поросли вековыми соснами, буковыми рощами, редкие деревья сбегали и на плоское дно, так что материала для обустройства лагеря хватало. Удивляла, правда, неожиданная жара, встретившая войско на высоте. Зной здесь сгущался до нестерпимой духоты, может, потому, что ветру трудно было проникнуть в котловину.
Марк вопросительно глянул на префекта фабров. Тот доложил, что до воды добраться несложно — здесь саперы подрубят склон, там поставят лестницу…
Марк не сразу дал согласие на устройство лагеря — то ли эта иссушающая жара тревожила Марка, то ли не по сердцу пришлась ему нелепая посреди войны безмятежность, романтическая красота окруженной горами луговины. Подозрительным показался ему и громкое, назойливо — сладостное щебетанье водопада. Посоветовался с Пертинаксом, с легатами и центурионами. Члены претория вразнобой, но согласились, что место удобное, есть вода, дрова.
Приказал привести проводников. Те в один голос принялись уверять императора, что предводитель квадов сам загнал себя в ловушку. За скалистыми откосами хребты сближались, подходящих пастбищ выше не было, поэтому не было и дороги, разве что охотничьи тропы, по которым не то, что обозы, лошадей трудно провести. Пертинакс, совместно с легатами лично осмотревший скалы, доложил, что препятствие не так страшно, как могло показаться издали. Если использовать метательную технику и учитывая превосходство римлян в лучниках, откосы вполне можно штурмовать. Его воины и не такие препятствия брали.
Император дал добро и в преддверии решительного штурма, легионеры занялись обустройством стоянки.
Беда обнаружилась на следующий день перед закатом, когда внезапно стих говорок падающего с высоты потока. Повара, отправившиеся за водой, вернулись ни с чем. Весть о том, что ручей иссяк, сразу достигла императора. Марк поспешил к промоине, оглядел оглаженные водой, а теперь на глазах подсыхавшие камни, сразу уловил — вот оно! Что случилось с ручьем, куда подевалась вода, ответ даст завтрашний день, но теперь, по крайней мере, ясно, почему Ванний позволил загнать себя в так называемую ловушку.
Еще не в полной мере оценив масштабы надвигавшейся катастрофы, Пертинакс на следующее утро дал команду двум когортам обеспечить свободный выход из долины. Каково же было удивление римлян, когда они обнаружили, что за вторым поворотом извилистый проход оказался перегорожен. За ночь варвары успели прорыть ров и возвести бревенчатый вал, перекрывавший путь к подножью хребтов. В полдень выяснилось, что германцы собрались в горах в неисчислимом количестве. Особенно много их было у баррикады, преграждавшей выход из предательской, лишенной воды котловины. Впрочем, не менее густыми казались и толпы квадов, засевших с противоположной стороны, на скалистых откосах, а также оседлавших окружающие вершины. Ктото из лазутчиков, сумевший перебраться через скалы, добавил уныния, сообщив, что по ту сторону Ванний перегородил ручей и пустил поток по другому руслу.
До заката солнца на виду у передовых застав германцы дерзко транжирили воду, брызгали друг на друга, поливали бревна — мол, теперь их не зажечь. Римляне попытались послать гонцов, чтобы те пробрались через порядки варваров и отыскали Септимия, возглавлявшего вторую колонну. Пусть тот поспешит на помощь. Перед наступлением темноты под дикие завывания германцев, на виду у римского лагеря все посланные лазутчики были обезглавлены.
Запоздал и отданный Пертинаксом приказ экономить воду. Как всегда, когда воды вдоволь, никому особенно не хотелось пить, но теперь, когда обнаружилась нехватка влаги, жажда донимала все сильнее. Скоро питьевой воды в лагере вообще не осталось. Преторий совещался всю ночь. Ктото вспомнил о чародее Арнуфисе.
Вызвали чародея. Пертинакс спросил, что тому нужно, чтобы вырвать у богов долгожданную грозу. Египетский жрец, заметно сникший за эти два дня, потребовал быка и пару хряков для совершения магических действий. Иначе, заявил он, Гермеса Эрия не ублажить. Присутствовавший на заседании Фрукт возмущенно хмыкнул. Пертинакс же напомнил чародею, что тот хвалился голыми руками добывать огонь из воздуха, выжимать воду из камня, договариваться с демонами и направлять их злобу на врага. При этом ни о каких быках, тем более кабанах, уговора не было. Римлянам самим нужны жертвенные животные. Завтра император в качестве главного жреца совершит жертвоприношения. А ты, пригрозил Пертинакс, очень постарайся, если не хочешь, чтобы тебя сожгли за обман, лукавство и бессилие в магии.
Затем был утвержден план на завтрашнее сражение. Два легиона и отряды лучников атакуют бревенчатую стену и завалы из камней, один легион и вспомогательные отряды прикрывают тылы и сдерживают Ванния, Пятый Флавиев — резерв. Было ясно, что квады непременно ударит сзади. Следовало помочь им утвердиться в этом роковом заблуждении. Главное, поскорее, пока жажда не лишит солдат сил, выманить их на открытое место. В прямом столкновении у германцев не было шансов. Кроме того, были назначены особые группы для овладения возвышенностями, кольцом охватывавшими долину. Этим следовало заняться еще до рассвета.
После совета Марк, как всегда испытывавший бессонницу, не удержался — вышел из шатра, глянул на небо. Мелкие тусклые звезды смотрели злобно, вызывающе. Император вздохнул, было ясно, поддержки от них не дождешься. Тайного знака то же. И каким небесным явлением мог бы обернуться подобный знак? Падающей звездой? Но звезды — это горячие, похожие на солнце, небесные тела, медленно вращающиеся вокруг шарообразной Земли по предназначенным им мировым логосом сферам. Что пророческого могло быть в их движении? Вот завтрашние гадания другое дело, но в их полезность тоже слабо верилось. Разве что Арнуфис вымолит дождь?..
Постоял, прикинул — все ли сделал, все ли предусмотрел? Кажется, все, что в человеческих силах. Теперь слово за богами. С этой смутным, комканым итогом вернулся в палатку. Феодот уже заправил лампу, приготовил чернильницу, листы бумаги. Сам улегся у входа. Устроился на боку, подпер голову рукой, согнутой в локте, уставился в оба глаза на хозяина.
Марк взял перо, провел линию, потом оборвал ее, некоторое время помедлил. Наконец принялся писать. В этот момент заметил на соседнем столике серебряный кубок. Глянул в сторону все еще бодрствующего Феодота, спросил.
— Что в кубке?
— Вода, господин, — ответил грек. — Пей. Я отпил немного, попробовал. Все в порядке
— Я свою порцию выпил. Эта откуда?
— Это моя. Пей. Ты же будешь до утра сидеть.
— А как же ты?
— Впервой, что ли на объедках да на опивках перебиваться. Привык.
— Ну — ну, — Марк кончиком гусиного пера почесал висок, потом спросил. — Что не спишь? Боишься, завтра германцы поджарят тебе пятки? Смотри, проиграем битву, отведут тебя в священную рощу и кишки выпустят. Тогда уже не поехидничаешь.
— Победа или смерть — дело Божье.
Марк усмехнулся его простоте. Ему бы так. Он глянул на кубок. Очень хотелось пить. Марк потянулся за кубком, неловко задел его и тут же отдернул руки. Оцепенев от ужаса, проследил, как полная чаша, выплескивая воду, не торопясь ударилась об пол, покатилась по полу.
Феодот вскочил, как мальчишка, бросился к хозяину, ходу облобызал нерасторопные пальцы. Марк невольно отдернул кисть, а слуга, словно в бреду, радостно и быстро заговорил.
— Загадал я, хозяин! Загадал. Если Марк опрокинет кубок, будет нам удача.
Марк выдернул руку, отвел ее за спину, потом строго заявил.
— Оставь, Феодот. Это — глупое и бессмысленное суеверие.
— Ну и пусть! — торопливо зашептал слуга. — А я загадал! Не хочу, чтобы мне поджаривали пятки, выпускали кишки. Они мне самому пригодятся Я знаю, я верю, если загадал, исполнится. Твоей рукой, господин, боги опрокинули сосуд.
Феодот вернулся на лежанку, полежал на спине, чтото пробормотал про себя, затем умиротворенно отвернулся и скоро заснул.
На том всякое желание работать кончилось. Марк испытывал смущение и даже некоторый трепет в душе, какой нападал на него в момент общения с чемто потусторонним, явившимся из мира идей. Такое случалось, в этом трудно было сомневаться. Откуда, например, являются сны? Куда уводит фантазия? Он внимательно оглядел руку, пальцы, линии на ладони, перевел взгляд на успокоившегося Феодота. Глянул на бумагу, еще раз перечитал записи, убедил себя — все верно, но сухо, плоско, вне связи с чемто залетным, только что прошелестевшим рядом. Даже если теоретически это и суеверие, то чувства, испытанные им в эту минуты, были реальны. В этом себя не обманешь!
Он помаялся, принялся вышагивать по шатру, затем выглянул на улицу. Звезды почти совсем растворились в желтоватой дымке. Марк с укором обратился к ним — все молчите? Затем простер, показал им растопыренные пальцы — ну, молчите, а рука, вот она. Боги, вот они, рядом.
Утро, несмотря на все усилия Арнуфиса, выдалось зловещее. Жрец спрятался у себя в палатке и на оклики не отзывался. Пертинакс в сердцах крикнул посланным за ним преторианцам — ну его! Сами разберемся.
За ночь жара едва спала, и солнце, появившись над вершинами, начало жарить во всю летнюю силу. Желтовато — серая мгла встала над луговиной, и в этой мгле с восходом послышалось заунывное и все более нараставшее пение. С каждой минутой боевая песня германцев становилась все громче. Затем сила звука неожиданно ослабла, потом вновь начала усиливаться. Это заунывное, усиленное тысячами щитов, которые германцы приставляли ко ртам, гудение, произвело жуткое впечатление на римское войско. Пришлось центурионам усиленно поработать палками, чтобы восстановить строй, придать новобранцам бодрость духа и смелость.
Перед самой атакой в боевых порядках Двенадцатого Молниеносного легиона, выстроенного перед входом в ущелье, которое замыкали ров и бревенчатая баррикада, появился человек с крестом в руках. Он не спеша вышагивал между рядов, осенял крестным знамением тех, кто обращался к нему за напутствием, чтото говорил солдатам. Те, кто осеняли себя крестным знамением, вставали на колени. Человек был наряжен в хламиду, голова покрыта краем плаща. Так он добрался до последнего в строю бойца, свернул в следующий промежуток и двинулся вдоль шеренги в обратном направлении. Ктото из непосвященных центурионов взялся было за палку, но Фрукт, примипилярий Двенадцатого Молниеносного легиона, сопровождавший святого отца, пригрозил им. Гаркнул так, что и германцы на склонах притихли. Марк жестом остановил распалившегося было Пертинакса.
— Оставь, Публий. Morituri Deum salutant. Идущие на смерть приветствуют своего мученика. Пусть их!
Обойдя передовые шеренги, Иероним вошел в ряды стоявшего за ним Пятого легиона. Здесь единоверцев было немного. Редко, кто встал на колени и принял благословение в Четырнадцатом Победоносном. В вексиляциях, набранных в Паннонии, христиан нашлось поболее. Закончив обход, Иероним взобрался на возвышение, поднял руки. Все, кто стоял на коленях, поднялись, как один.
Они запели так: «Те Deum laudamus…»
Тебя, Боже, хвалим!
Марк дождался окончания церемонии, потом коротко бросил Пертинаксу: «Начинай, Публий!» и отошел в сторону.
Пертинакс поднял и резко опустил руку. Запели боевые трубы, им помогли тубицины, затем рожки. Лающими короткими окриками отозвались центурионы. Вздрогнули и поплыли штандарты, вексилумы с номерами когорт. Послышался мерный, глухой топот. Он нарастал, скоро шаги идущих в ногу солдат начали сотрясать почву.
Теперь истошно, нестройно, даже както по — детски завыли германцы, но их нескладный рев не смог заглушить звуки набиравших темп шагов. Германцы, укрывшись за стеной, осыпали римлян тучами стрел. Выходить в поле и вступать в решительную схватку они не спешили. Затаились и те, кто располагался на возвышенностях. Марк про себя отметил воинский дар Ванния — варвар понимал толк в тактике. Царь квадов старался затянуть сражение, полагая, что чем ближе к полудню, тем отчаянней будет положение неприятеля.
Первый натиск был отбит с малыми потерями для римлян. Построения, называемые «черепахой», добравшиеся до рва, остановились, затем также неспешно отступили. Нечем было заваливать ров. Все пригодные деревья были вырублены при устройстве лагеря, камней на луговине было мало. Каменные россыпи виднелись ближе к скалам, но туда просто так не подступиться. Варвары по — прежнему не спешили вступать в бой и стрельбой из луков старались не подпускать римлян к скатам.
Наступило затишье. Душераздирающе ржали страдающие от жары кони. Между тем Бебий продолжал взывать к Господу.
Тогда вдруг и потянуло ветерком. Марк, сидевший в сторонке, первым почувствовал, как шевельнулся воздух. Шевельнулся робко, нехотя. Затем зашелестела трава, травинки качнули головками.
Пертинакс отдал приказ разбирать укрепления лагеря. Не участвовавшие в атаке легионеры мигом принялись вытаскивать бревна, колоды, складывать на повозки нарытую еще прошлым днем землю. Туда же швыряли палатки и все, что могло пригодиться для засыпки рва. В дело пошли также личные вещи.
К началу второй атаки уже начало задувать основательно. Иероним словно подгонял бурю.
Последовало еще несколько громовых раскатов. Гроза топала по небосводу, приближалась, спешила. Небо еще было чисто, однако очень скоро с севера начали стремительно наплывать ангельской белизны облако. Окладистое, клубящееся по краям, оно упорно тащило за собой исполинскую, черную, содрогавшуюся от зарниц тучу.
Ванний не выдержал. По вершинам прокатился рев охотничьих рогов, и с варварской неодновременностью, вразброд дружины германцев начали беспорядочно сбегать с ближайших вершин и с ходу врезаться в боевые порядки римлян. Полезли вперед и те, кто прятался за бревенчатой стеной.
Марк с удовлетворением отметил первую и, возможно, роковую, ошибку варваров. Им следовало дождаться грозы. Следом император с удивлением спросил себя — отчего он так спокоен? Сидит себе в сторонке, дожидается ливня, оценивает поступки Ванния и с легкостью справляется с дурманящим холодком страха, выползавшим из сердца. Уж не поверил ли он словам Феодота? Этого старого гречишки?! Доморощенного мудреца? Досадливо отмахнулся от суеверия, выругал себя — неужели и ты поднабрался всяких глупых объяснений, поверил в чуждые римскому духу приметы? Ведь при утреннем гадании внутренности жертвенных животных ясно подсказали, что победе быть! И дым от сжигаемых даров устремился к небу столбом, при чем здесь опрокинутый кубок! Тем не менее, спокойствие удивляло. Только руки била крупная, едва скрываемая дрожь.
Воины в рогатых шлемах, кольчугах, с огромными щитами, вооруженные копьями — фрамеями, — великаноподобные, бородатые, — спрыгивали в ров, с ревом взбирались на северную кромку. Готы навалили бревна и по этому рукотворному мосту неспешно перебирались на вражью сторону, переводили туда коней. На плечах несли тяжеленные двуручные мечи. Выстроившись клином, они двинулись на Двенадцатый Молниеносный.
Тогда и ударил ливень. С неба хлынули потоки воды. Те, кто пока не участвовал в поединках, набирали воду в шлемы, в щиты. Пили и те, кто отражал удары. Воины сражались, ловили ртами капли воды, их сменяли вволю напившиеся. Всадники поили лошадей из шлемов. Вот когда сказалась выучка леионеров. Приказы были редки, точны, каждый знал маневр своей центурии. По приказу римляне на ходу меняли боевые порядки — уставшие подразделения отводились в тыл, им на смену выбегали свежий бойцы. Центурионам в тот день было мало работы, они рубились как рядовые солдаты. Рубились так, что от варваров, даже самого богатырского вида, то и дело отлетали руки, ноги.
Дождь поливал изо всех сил. Трава под ногами скользила. Неожиданный блеск молнии, ударивший в ближайшую вершину, ослепил сражавшихся людей. Оглушительный удар грома накрыл вопли, крики, уханья, ахи и мольбы о помощи. Битва на мгновение замерла, затем закружила с новой силой. С того мгновения молнии принялись бить без перерыва. С неба вперемежку с каплями дождя посыпался крупный град. Ослепительные вспышки разрывали наступившую мглу, извилистые разряды то и дело помечали ту или иную вершину. Германцев, оставшихся на высотах, охватила паника. Спасаясь от ударов молний, не слушая вождей, они помчались вниз, сломали боевой порядок соотечественников, пытались укрыться в толпе легионеров, покорно гибли под их мечами.
Когда на одном из склонов от огня, упавшего с неба, запылала роща, варвары были окончательно сломлены. Те, кто был поближе к баррикаде, смешав ряды, бросились под ее защиту. Их трупы на глазах заполнили ров, так что передние ряды солдат смогли беспрепятственно подобраться к самому завалу и начать разбирать его.
Марк, в тот момент оглядывавший поле битвы и окружавшие котловину вершины, обратил внимание, что через щель, откуда ранее вырывался водопад, вдруг начала сочиться вода. В следующее мгновение вскочил со стула, бросился к Пертинаксу и закричал.
— Отводи людей! Немедленно отводи людей!!
Он указал на скальный откос, на щель, через которую с нарастающей стремительностью вдруг побежала вода.
Пертинакс не медля дал сигнал к отступлению. Завыли длинные прямые тубы, их рев поддержали похожие на рога корны, передавшие команду по когортам. Легионеры, сражавшиеся у самого завала, команду выполняли неохотно. Центурионы вновь взялись за палки и начали отгонять солдат к правому краю луговины.
Вовремя!
Гигантская масса воды, по — видимому, прорвавшая запруду, с грохотом обрушилась в долину, заполнила собой прежнее ложе ручья, выплеснула на луг — передним солдатам вода дошла до щиколоток — и набегающим валом помчалась вниз. Там, где стены промоины оказались невысоки, вал вырвался на простор и мгновенно смыл правую часть стены.
Между тем Четырнадцатый легион и вексиляции, сумевшие окружить войско Ванния, сбежавшее с откосов, продолжали резню. Германцы попытались отхлынуть вверх по склонам, однако стремившиеся оттуда мощные потоки воды смывали всех, кто пытался найти спасение на вершинах.
В течение нескольких часов все было кончено. Когда небо очистилось от туч, удивленное солнце глянуло на потоки крови, струившиеся по траве. Трупы во рву плавали в какойто невообразимой кровавой каше, сдобренной россыпью крупных алых градин.
Вечером, армия направилась к выходу из долины. Двигались медленно, обоз обременяли тысячи пленных. Ваннию, правда, удалось ускользнуть. Посланная погоня так и не сумела одолеть намокшие крутые склоны и повернула обратно, побоявшись быть смытой накопившейся за завалом водой. Спустя три дня, уже добравшись до постоянного лагеря, Марк передал с гонцами записку Ариогезу. Приказал передать лично в руки.
«Будешь сослан в Африку вместе с семьей. В триумфе участвовать не будешь.
Марк».
Глава 3
Весть о разгроме варваров в столице встретили с ликованием. В «Ежедневном вестнике» победа была названа «чудом с дождем». Плебс при жизни окрестил Марка «божественным», оппозиционеры затихли. Славословий хватало.
После июньского успеха сопротивление квадов резко пошло на убыль. В июле Марк Аврелий оставил армию на Пертинакса и Септимия Севера и возвратился в ставку, расположенную в городе Сирмий* (сноска: теперь город Митровица, расположенный западнее Белграда.) в Нижней Паннонии. Сюда же в августе прибыла Фаустина с Коммодом и четырехлетней дочкой Вибией Сабиной.
Приезд детей доставил Марку огромную радость, смешанную, правда, с некоторым недоумением и неосознанной тревогой. Зная неуемный характер супруги, он подозревал, что Фаустина неспроста появилась в Сирмии, однако первое время императрица вела себя на редкость смирно. Описывая обстановку в Риме, она без конца восхищалась мужем, с нескрываемым удовольствием рассказывала, с какой горячей любовью толпа на улицах Рима приветствует ее и их детей. Когда же Марк обмолвился о Ламии Сильване, она пожала плечиками и спросила, причем здесь Ламия? О нем давным — давно забыли. В следующее мгновение она погрустнела, начала жаловаться на досаждавшие ей ночные кошмары, следом принялась убеждать Марка, что сейчас самый удобный момент окончательно излечиться от страхов и зажить спокойно. Наконец заметно посерьезнела и добавила — пора, Марк, воспользоваться популярностью и поставить точку в вопросе о Коммоде. Теперь, когда твоя власть неслыханно укрепилась, народ и сильные в Риме примут любые твои, даже самые неожиданные решения. Марк поинтересовался, что именно она имеет в виду? Императрица удивленно глянула на него и спросила, неужели непонятно? Сейчас самое время провести через сенат закон о наследовании власти по мужской линии.
— Ты полагаешь, издав подобный указ, мы обезопасим сына? — усмехнулся Марк.
Фаустина грациозно повела плечиком.
— Конечно, одним рескриптом здесь не обойдешься. Придется кое — кого лишить головы, когото сослать, комуто указать на его место.
Она вздохнула, потом решительно добавила.
— Марк, нам нельзя терять время. Враги не дремлют, в провинциях зреет измена.
Марк попытался урезонить ее, объяснить, что поспешные, тем более кровавые меры не самые лучшее средство утвердить династию. Перечислил имена всех императоров, которые были убиты, при этом заявил, что имелись веские причины, по которым они заслужили быть убитыми, и не один хороший правитель не был так просто побежден тираном и не погиб нелепой и бездарной смертью. Напомнил, что Нерон заслужил смерть, Калигула должен был сдохнуть как собака. Но ни Август, ни Траян, ни Адриан, ни Антонин не были побеждены теми, кто поднимал восстания, хотя желающих было более чем достаточно. Бунтовщики погибли вопреки воле государей и без их помощи. Пий лично обратился к сенату с просьбой не применять суровых мер против тех, кто посмел отложиться. Он просил не применять к ним смертную казнь, а небольшое число центурионов, сосланных за участие в заговоре, он скоро вернул.
Жена обиделась, покинула спальню. На прощание обвинила его в желании прослыть популярным, а также в попустительстве, слепоте и мягкотелости. На следующий день Фаустина собрала детей и умчалась в столицу. К сожалению, в Риме какимто образом распространились слухи о ссоре в императорской семье.
С началом осени, в Сирмий один за другим начали прибывать старейшины германских родов, а также князья, имевшие собственные дружины и державшие под своей рукой по несколько родственных общин. Все они просили принять их и подвластное им простолюдье под защиту великодушного и непобедимого правителя, сумевшего нагнать бурю на тех, кто осмелился дерзить богам. При этом родовитые квады вели себя чрезвычайно гордо, если не сказать, требовательно, особенно по части милостей и привилегий. Неумеренно требовали денежных субсидий. Видно, полагали, что, явившись во вражеский стан с поклоном, отказываясь от свободы, они оказывают великую честь чужакам. Пришлось кое — кого посадить в клетки.
Марк с удивлением отметил, что никто из родовитых, оказавшись взаперти, не осмелился лишить себя жизни. В клетках они быстро становились покорны. Правда, в глазах у некоторых рослых, разодетых вперемежку в германские штаны и римские тоги, русоволосых и голубоглазых красавцев, стояли слезы. Другие, особенно старцы, соглашались с тем, что император вправе наказать их заключеним под стражу, но и они, отдавая в римскую армию своих сыновей, вправе требовать доли в богатстве Рима. Действительно, квады обязались поставлять в вексиляции тринадцать тысяч пехотинцев
Во время следующей летней кампании войска под командованием Пертинакса и Септимия Севера, медленно продвигаясь по землям квадов, передовыми отрядами вышли к южным скатам Судетских гор и Западных Карпат. Легионеры прокладывали дороги, возводили опорные пункты и сторожевые бурги* (сноска: Во время археологических раскопок их остатки были найдены в Словакии на р. Нитре, в Нижней Австрии, в Чехии, возле современного города Тренчин (120 км к северу от Дуная). Наместник Нижней Паннонии Пертинакс, которому был поручен надзор за землями квадов, назначал в общины центурионов. Те должны были приглядывать за местным населением и следить, чтобы народные собрания собирались не чаще, чем один раз в месяц, а вопросы, выносимые на обсуждение, заранее согласовывались с римской властью. Кроме того, Пертинакс вывел несколько десятков тысяч семей квадов и маркоманов во внутренние области империи, где расселил их на опустошенных за время военных действий землях.
Светлым моментом войны явилось освобождение более пятидесяти тысяч пленников, захваченных германцами на правом берегу в течение этой бесконечной, выматывающей у государства все силы войны. Все это время Пертинакс по указанию Марка пытался встретиться с Ваннием, заключить с ним договор и раз и навсегда решить вопрос о статусе народа квадов, однако царь отказывался от переговоров.
Ванний ушел с дружиной в земли виктуалов, там и затаился. Виктуалы отказались выдать его, тогда наместник пригрозил им гневом римского народа. На это дерзкие варвары ответили — приди и сам возьми Ванния. Пугать их до подготовки новой военной кампании было неразумно, тем более что забеспокоились народы на восточном приграничьи — выше устий Данувия, Тираса (Днестр) и Гипаниса (Южный Буг). Их вожди взывали к Марку, требовали, чтобы им было позволено переселиться в пределы империи. Они доказывали, что им не устоять против наплыва нагрянувших из восточных степей степных кочевников. Эти пришлые были подстать сарматам. Их было много, двигались они ордами, с кибитками, семьями, гнали с собой скот. Их появление вновь внесло смуту в уже намечавшееся успокоение племен.
Марк дал отрицательный ответ, усмотрев в переселении в пределы имперских провинций многочисленных народов, обитавших к востоку от Карпат, непосредственную угрозу Италии и Галлии.
Удивили готы и вандалы.
Первые, внезапно снявшись с побережья Свевского моря, сокрушая родственные племена, напролом устремились на юго — восток, в причерноморские степи. Сторожевые посты римлян они, правда, обходили, видно, помнили об уроках, полученных под Карнунтом и в Богемии. Вандалы с той же безумной решительностью обрушились на костобоков, живших на востоке Дакии. На государственном совете в Сирмии, обсуждавшем поведение потерявших рассудок варваров, единодушно решили, что готы и вандалы подались в дальние края, не желая жертвовать волей, ограничить которую собирались римские легионы.
* * *
Осенью того же года Марк вернулся в Рим. Громоздкость задачи, стоявшей перед императором, не уменьшилась даже после того, как войска заняли Богемию и западную часть Словакии. Зимовать там римляне не решились и, оставив заслоны, вернулись к Данувию, где в приречной полосе были оборудованы постоянные лагеря.
Теперь, когда цель обрела ясные, пусть даже умопомрачительные в своей грандиозности очертания, когда открылась неисчислимость народов, заселявших варварскую часть ойкумены, требовалась серьезная, вдумчивая проработка всех деталей похода на север. Совершенная непредсказуемость передвижения германских и славянских племен; зреющая в недрах этого буйного, яростного мира сила, таили угрозу самому существованию империи. Жизнь научила, что подготовку к организации двух новых провинций нельзя свести исключительно к накоплению ресурсов, внешнеполитическому обеспечению продвижения вперед, к возможному дополнительному набору войск. Главное, крепкий тыл, но как раз в этом ясности было меньше всего.
Весь двухнедельный путь в столицу Марка не оставляли два внушающих тревогу вопроса. Оба они, казалось, были мало связаны с предстоящими свершениями, однако душевных сил требовали в избытке. Первый касался тайного донесения Агаклита о том, что Фаустина, вернувшись в Рим, весь сентябрь и октябрь провела в Равенне. Это означало, что после скандала в Сирмии она сочла возможным пренебречь запретом императора и в пику Марку повела себя словно лишившаяся рассудка кобылица.
Вновь, как случалось прежде, императрица бросилась подыскивать очередного жеребца среди мускулистых диковатых матросов и накачанных гладиаторов. Было трудно, до нестерпимой муки больно, ревность порой буквально душила Марка, но безвыходность ситуации и до сих пор сохраняемая в душе привязанность к жене, не позволили ему принять особые меры для пресечения ее безумств в Равенне. Однажды Феодот, наблюдая за хозяином, невзначай обмолвился, что на всякую напасть можно найти лекарственное снадобье. Говорят, любовные хвори удачно лечат халдеи, сведущие в расположении звезд на небе. Император с некоторым недоверием выслушал раба, с денек поразмышлял, потом махнул рукой — зови халдеев. Имени моего не называй, объясни иносказательно. Через несколько дней раб привел лекаря. Тот выдал странный рецепт — если супруга испытывает нездоровую страсть к гладиатору, того следует убить. Пусть женщина омоется кровью любовника и возляжет с мужем. Подобным образом она навсегда избавится от пагубной страсти.
Халдея с позором изгнали, а Феодот неделю помалкивал в присутствии господина. Вел себя тише воды, ниже травы. Пищу и питье, предназначенные для императора, пробовал на кухне.
Со временем сквозь нетерпимые, разжигающие воображение картинки, донимавшие Марка по ночам, сквозь угрюмое, звериное желание отомстить, иной раз пробивались странные, обладавшие целебным свойством, ростки — домыслы, сводившие боль к давней, замысловатой, но разрешимой загадке. Прежде всего, Фаустина все это время посылала ему самые нежные письма.
Да, лярвы с ними, с нежностями!
Ему и так известно, что они небесами назначены друг другу. В письмах Фаустина, иносказательно признаваясь в бесстыдстве и необъяснимой потере рассудка, объясняла свои поступки ночными страхами. Она писала, что сны, вроде бы несвязные, причудливые и все равно ужасающие, донимают ее. По ночам она не в силах оставаться в одиночестве. Страхами оправдывала и бегство в портовый город «на отдых». Однажды написала — уже более связно и логично, — что ей не по себе потому, что она чует опасность, но не может понять, с какой стороны запахло падалью.
В одном из писем Фаустина сообщала:
«В этом году модно поправлять здоровье на серных ваннах в Путеолах и Байях. Туда отправились люди нашего круга, а также несметное число грубых и наглых богачей, которые приезжают туда купаться в минеральных источниках. Девы там являются общим достоянием, а многие юноши — девами. Теперь никого в Риме не смущает, что побывавшего когдато в Байях Цицерона, где до сих пор нет прохода от похотливых бабенок, коекто из приверженцев старых добрых нравов считал навеки опозоренным».
В следующем письме Фаустина сообщала, что Фабии нет в Риме. Цивика заперся в своем поместье, философы все на водах. Она тоже собирается туда — «…не думай, что я опять поддалась страхам. Хвала богам, я сейчас спокойна, можно сказать, безмятежна, если бы не болезни детей. Прошу тебя прислать в усадьбу врача Сотерида. Я совсем не доверяю Пазитею, который не умеет лечить детей…»
Далее императрица еще раз упомянула, что на воды отправился «весь Рим». Эту фразу она подчеркнула.
Хорошо, что не в Равенну, с горечью добавил про себя Марк.
В конце одного из писем Фаустина вспомнила о Домициане. Попросила мужа обдумать, с чего бы дух этого известного кровопийцы начал стращать ее по ночам?
Марк знал наверняка — Фаустина не станет попусту загадывать заадки. Возможность поломать голову в какойто мере подлечила казалось бы излеченную ревность. Эпиктет говорил, самая страшная хворь та, которая непонятна, лучшее лекарство — осознание причины страданий. Так или иначе Марк на себе испытал, что ясность и твердое знание удовлетворительно примиряют с действительностью. Ведь прощает же он мелкие грешки по части мздоимства своим префектам. Будет логично, если и к императрице он начнет относиться подобным образом.
Но Домициан!
Причем здесь Домициан?..
Марк год за годом перебирал царствование последнего из Флавиев, особенно презираемого за ненависть к философии. Марк относился к этому деспоту более терпимо. Домициан был умен, он много сделал для государства. Годы его правления — это потрясающая воображение симфония градостроительства. Он закончил Колизей, вновь отстроил после пожара храм Юпитера на Капитолии, крышу покрыл золотом. Неумеренно казнил граждан из высших сословий? Подвергал немыслимым пыткам достойных людей? Это, конечно непростительное зверство, но и ему были причины. Неудачен оказался его поход в Дакию? Что из того. Ему помешало восстание наместника Верхней Германии Антонина Сатурнина, уговорившего два легиона провозгласить его императором. Домициану пришлось потратить драгоценное время на подавление мятежа.
Догадка посетила Марка, когда он встретился в Равенне с Фаустиной. Оба они негласно с помощью Феодота, посланного Марком в этот портовый город, договорились о встрече. Феодот передал императрице пожелание мужа отложить поездку на воды. Будет лучше, если она подождет супруга в «указанном месте». Это решение приглушило сплетни о распутстве императрицы, которая, оказывается, отправилась в портовый город не за моряками и гладиаторами, как утверждали злые языки, а встретить мужа.
В первую же ночь после серьезного, со слезами на глазах, перебиваемого рыданьями Фаустины, принципиального разговора о неумеренном, неподобающем сладострастии жены, о ее безумствах, под утро, после нескольких намекающих поскребываний Фаустины, после овладения ею — точнее, ее телом, — Марк всетаки размяк. Что ни говори, а совокупление — приятный акт, особенно, когда женщина щекочет тебя пальчиками ног. Фаустина умела ловко обнять его ногами, при этом начинала водить ноготками больших пальчиков по мужним икрам. А то примется почесывать его пятками. Разве тут устоишь или поменяешь!? Пробовал! Пустое!.. Ее не исправить, будем относиться к ней как к государственному деятелю, по — видимому, единственному в его окружении, преданному ему до мозга костей.
Император потянулся, напомнил о Домициане.
Фаустина вмиг посерьезнела. Она села в постели, повернулась к мужу лицом, тот потянулся, потрогал ее грудь. Сначала правую, потом левую. Жена погладила его пальцы и призналась.
— Не уезжал бы, я смогла бы справиться со страхом. Сколько я с тобой по военным лагерям наездилась, вот и жили хорошо.
Император усмехнулся.
— Упрашивала кошка мышку поиграть. Полагаешь, ктото готовит заговор?
— Заговор меня не волнует, — ответила Фаустина, — ты с ним справишься. Меня беспокоит твое здоровье. Не слишком ли ты пренебрегаешь им в походах? Боюсь, что ктото рискнет помочь тебе испытать недуг. Давай рассудим здраво, по — житейски. Впрямую власть у тебя не отобрать, пусть даже ты тугодум и мягкотел. Это я фигурально выражаюсь, за предполагаемого злодея. А время идет, зависть не дает покоя. А может, месть, страх, корыстолюбие. Ты выгнал Витразина, помнишь? Сколько их, таких Витразинов. Все вроде есть у выскочек, а как использовать богатство? Только получив должность. Значит, этого долой, а новому принцепсу в ноги. Новый правитель, новые веяния. Ты уже порядком досадил кое — кому своей беспорочной жизнью. Знаешь, кое — кому хочется чегонибудь свеженького, например жертв, крови, чужих состояний.
— Распутства, — отозвался Марк.
Фаустина сделала обиженное лицо.
— Ты обижаешь меня, Марк, Помучился бы с мое, не стал бы упрекать. Неужели тебе непонятно, что у злоумышленников не осталось времени. Еще год — другой, и Коммод повзрослеет. Если, например, — осторожно намекнула она, — ты согласишься сделать его соправителем, преемственность власти будет обеспечена.
Марк не ответил.
Императрица вздохнула.
— Кто знает, может, ты и прав. Ты мудро поступил с Уммидием. После твоего приговора в городе как круги по воде начали распространяться милости по отношению к рабам. Сейчас модно устраивать их быт, оказывать им знаки внимания, сажать за свой стол. Как рекомендовал Сенека, помнишь, в письмах к Луцилию?
Марк кивнул. Фаустина — сама непосредственность — всплеснула руками.
— Но всех потряс Квадрат! Весь город ждал момента возвращения Марции к этому распутному ублюдку. Девчонку жалели, но ведь ты знаешь публику — всех куда больше занимало, какую гадость придумает Уммидий, чтобы отомстить рабыне. В городе ждали чеголибо ужасающего! Заключали пари, начали принимать ставки. Одни утверждали, что пока тебя нет в городе, он отдаст ее на неделю в казарму гладиаторов. Другие, что Уммидий сам потешится над ней, загонит ей в это самое деревянный кол. Можешь вообразить, — с нескрываемым воодушевлением продолжила Фаустина. — кто повел себя благородно? Солдатня из преторианцев! Они договорились между собой при первом же удобном случае пришибить Уммидия, если тот допустит жестокость по отношению к девчонке. Что ты думаешь! Твой сын и наследник поддержал их. Заявил, что он первый вонзит нож в брюхо родному дяде, если тот позволит себе измываться над Марцией, а девчонку заберет к себе.
Она уселась на бедра Марка и с прежней непосредственностью и горячностью продолжила.
— Можешь себе представить, ничего подобного!! Во — первых, Уммидий забрал Марцию без шума, ночью. Более того, ее доставили на место в паланкине, словно какуюнибудь матрону. И тишина! Девчонка исчезла. Нет, не то, что ты думаешь. Она жива и здорова. Расположилась в доме твоей сестрицы как бесценная наложница. Изредка спит с Уммидием, правда, сошлась с ним не сразу, кажется в августе, и через неделю Квадрат заказал в Тусском квартале необыкновенной красоты ожерелье. Мастер постарался. Кому ты думаешь, Уммидий преподнес это ожерелье?
— Что же здесь думать, — отозвался Марк. — Марции.
— Вот именно! — воскликнула императрица. — Теперь рабыня щеголяет по дому в ожерелье стоимостью полмиллиона сестерциев. Каково?
— Фаустина, это все очень интересно, но что там насчет злодеев, которые то ли от зависти, то ли от корыстолюбия мечтают захватить власть?
Фаустина задумалась, потом вскинула указательный пальчик.
— Что касается злодеев, то, мне кажется, у них появился шанс. Вернее, фигура, с которой они могут завести шашни.
— Ты имеешь в виду Авидия Кассия?
— Больше не с кем, муженек. Пертинакс — солдафон до мозга костей, верен присяге. К тому же он непомерно скуп, а это неприемлемое качество для принцепса. Помпеян — наш зять, к тому же он робок и под каблуком Аннии Луциллы. Стаций Приск не из того теста. Кальпурния Агриколу, победителя британцев, в столице знают плохо, да и происхождение его сомнительно. Кто еще? Септимий Север? Он молод. Так что остается только Авидий. В дерзости ему не откажешь. Еще в юношеские годы он пытался поднять бунт против отца. Антонин рассказывал, что остановил Авидия его мудрый родитель, тоже Кассий — он служил у нашего отца в центурионах, поэтому Антонин и простил молокососа.
— Не беспокойся, я не такой тугодум и мягкотел, каким ты считаешь меня. Что за словечко выдумала! Ладно, что еще новенького в Риме? Как поживает Секунда? Вероятно, тоже отправилась в Байи? Она еще не выдала Клавдию замуж?
— Что ты! Клавдия отвергает женихов одного за другим. Даже любовников! Вся такая целомудренная из себя. Мечтает о собственных детях. Это в Риме! Вот что значит провинциальное воспитание, она же в Африке выросла, — императрица картинно повела плечиками, потом вцепилась в грудь мужа, затараторила. — Секунда по секрету призналась, Клавдия, оказывется, по уши влюбилась в Бебия Лонга, которого ты сослал в Сирию. Она заявила матери, что будет ждать его. Какая глупость, когда в Риме столько достойных красавчиков!
— А в Равенне моряков и гладиаторов.
— Ну, Марк, хватит, — Фаустина приняла обиженный вид, затем с прежним воодушевлением продолжила. — Знаешь, Матидия собирается добиваться прощения для сына. Ты, верно, согласишься. Ты добрый…
* * *
К словам Фаустины, «чиновницы на должности жены», как порой в сердцах Марк называл ее, он привык относиться с особым вниманием. Она редко ошибалась даже в своих самых ошеломляюще — невозможных предположениях. Может, потому, что вела себя с Марком без всякой робости и пиетета, (исключая грешки с гладиаторами и матросами, но это дела семейные) и обращалась с ним как с любимым, но требующим особого пригляда недотепой.
Неужели она права насчет недотепства? Тогда, выходит, в нем до сих пор помещаются два Марка, а может, и больше? Один воюет, надзирает в военном лагере, другой властвует в столице, третий, занимаясь по ночам писаниной, улучшает нрав каждого из предыдущих? Сколько их, Марков, и не подсчитать! Причем, у каждого Марка свое ведущее, и то, что для одного из этой толпы является добродетелью, может оказаться пороком для другого. Эта мысль ужаснула императора. С другой стороны, он сам, без чьейлибо подсказки, донырнул до этой темной истины.
Или подпрыгнул?
С грузом подобного кощунственного прозрения Марк жил долго. До самого Рима. Хотел отразить сомнения на бумаге, но как бывало и раньше, в столице, желание писать иссякло. Вдохновение отступило, он остро заскучал по дикой Паннонии, по ночному лагерю, перекличке часовых, грубостям Фрукта и других центурионов. Сколько ни брал перо, ничего толкового не выходило. Может, мешала тревожная настороженность, которая всегда просыпалась в нем в стенах пропитанного злодействами дворца? Что произойдет, если ктонибудь наткнется на подобную запись? Сочтет, что император сошел с ума?..
Ты — один и един, и если меняешься, то, как всякий смертный, только во времени. В пространстве же пребываешь в единственном числе. В этом и заключена добродетель — всегда оставаться самим собой.
Глава 4
В Риме Марк Аврелий первым делом внимательно изучил документы, касавшиеся сирийца! Приказал Александру Платонику порыться в своем секретном архиве и отыскать письма прежнего соправителя Луция Цейония Вера, полученные еще в самый разгар Парфянской войны. Там было чтото насчет Кассия.
Ага, вот оно.
Еще девять лет назад Луций Вер писал из Антиохии.
«Авидий Кассий, как мне кажется, жаждет императорской власти, что открылось еще при твоем отце. Он собирает значительные средства, и я желал бы, чтобы ты приказал наблюдать за ним. Все наше ему не нравится. Над нашими письмами смеется, тебя называет философствующей старушонкой, меня же расточительным дураком. Подумай о том, что следует предпринять. Я не питаю ненависти к этому человеку, но вспомни — ты оказываешь плохую услугу себе и своим детям, имея среди лиц, носящих военный пояс, такого человека, которого воины с удовольствие слушают и с удовольствием видят».
К этому письмо был подколот ответ Марка Аврелия, извлеченный его доверенными лицами из архива скончавшегося Вера.
«Я прочитал твое письмо, в котором больше беспокойства, чем императорского достоинства. Оно не сообразно с обстоятельствами нашего правления. Ведь если ему суждено свыше стать императором, то мы не сможем погубить его, хотя бы даже и желали этого. Вспомни изречение твоего прадеда, божественного Траяна: «Никому еще не удавалось убить своего преемника».
Если не суждено, то без всяких жестокостей с нашей стороны, он сам попадет в сети, расставленные ему судьбой. Добавь к этому еще и то, что мы не можем объявить виновным человека, которого, как ты говоришь, любят воины. Сущность дел об оскорблении величества такова, что даже те, чья виновность доказана, кажутся жертвами насилия. Ведь тебе известно, что сказал по этому поводу твой дед Адриан: «В жалком положении находятся императоры, ведь только после того, как они убиты, люди способны поверить, что заговор с целью захватить тираническую власть, действительно существовал».
Я предпочел взять в качестве примера Адриана, а не Домициана, который, говорят, первый высказал эту мысль, так как самые лучшие выражения в устах тиранов не обладают тем весом, каким они должны были обладать. Итак, пусть Авидий ведет себя, как хочет — тем более, что это хороший полководец, строгий, храбрый и необходимый для государства. Что же касается твоих слов, чтобы смертью его предохранить моих детей, то пусть уж совсем погибнут мои дети, если Авидий заслужил большую любовь, чем они, и если для государства будет полезнее, чтобы был жив Кассий, а не дети Марка».
Император задумался — что изменилось с того момента? В сущности ничего, разве что, досконально обдумывая слова Фаустины, можно сделать вывод, что ктото в городе упорно связывает дальнейшее благоденствие Рима с именем сирийца. Вот тот зародыш заговора, таивший реальную опасность планам организации новых провинций на севере.
Вот он, ларец Пандоры.
Угроза свернулась клубком в столице! В сердце империи, где, как утверждал Фронтон, он за всю жизнь менее всего встречался с искренней теплотой, для обозначения которой в латинском языке будто бы не было слова.
Теперь стало понятно, почему Фаустине являлся демон Домициана! Вот о чем мятежный дух хотел предупредить далекого наследника — о мятеже Сатурнина, ведь этот бунт в Галлии сорвал планы овладения Дакией. Насторожись, Марк, присмотрись, прислушайся!.. Аналогия, конечно, наивная, шибающая в нос суеверием, но после случая с серебряным бокалом Марк всерьез задумался о первоочередных мерах, направленных на предотвращение угрозы, способной сорвать его планы организации двух новых провинций.
Авидий был направлен в Сирию прошлой осенью, вскоре после сражения при Карнунте, и сразу показал себя как толковый и жесткий администратор. Прежде всего, он навел порядок в расквартированных в Сирии и в других восточных провинциях легионах. На то ему были даны особые полномочия. Марк при личной встрече так и заявил — он считает Авидия ответственным за все, что творится на восточных берегах Внутреннего моря. Если тебе нужны дополнительные права, добавил император, ты их получишь.
Появившись в Сирии, Авидий для начала приказал распять легионеров, которые силой отнимали добро у провинциалов. Он первый придумал такого рода казнь: ставил громадный столб высотой в восемьдесят, а то и в сто футов* (сноска: 30–40 метров), и осужденных на казнь привязывали к нему, начиная с верхнего конца бревна и до нижнего. У нижнего конца разводили огонь; одни сгорали, другие задыхались в дыму, третьи, которые висели повыше, — от страха.
В легионах, расположенных на границе с Парфией, он нашел недостаток дисциплины. В наказание распорядился сковать вместе с десяток самых отъявленных смутьянов и утопить их в Евфрате. У дезертиров он распорядился отсекать руки, другим перебивать голени и коленные чашки, при этом говорил, что оставляемый в живых искалеченный преступник, служит лучшим примером, чем убитый. Против своеволия и дерзостного неподчинения он применял розги. Во время похода запрещал воинам иметь при себе чтолибо другое, кроме сала, солдатских сухарей и немного уксуса, а если находил чтото другое подвергал роскошествующего суровому наказанию.
Появившись в Сирии он немедленно приказал объявить перед строем и вывесил уведомление на стенах, что если ктонибудь из легионеров будет обнаружен в Дафне* (сноска: — пригородный парк в Антиохии, знаменитый фонтанами и роскошью. Здесь во время Парфянской войны проводил время Луций Вер.) опоясанным, то возвратится назад распоясанным.* (сноска: То есть будет изгнан с военной службы). Каждые семь дней он осматривал вооружение солдат, а также их форму, обувь и поножи. Он удалял из лагерей все, что способствут изнеженности. Затем объявил, что если нравы воинов не исправятся, то зимой они будут жить в палатках.
Понятно, что нравы быстро стали добродетельны. Воины усердно занимались упражнениями, ведь, сетовал Авидий, прискорбно наблюдать, как атлеты, охотники и гладиаторы постоянно упражняются, а защитники государства позволяют себе лениться. Поверьте, воины, както заявил он, обращаясь к легионерам, тяжкий труд покажется вам вполне легким, если станет для вас привычным.
Результаты не замедлили сказаться. Когда весной следующего года, в Египте началось восстание пастухов — буколов, Авидий быстро укротил их. Марк выразил ему благодарность и согласился на то, чтобы сын Авидия Марциан был назначен префектом Египта.
Осенью 174 года поток денежных средств, поступавших из азиатских провинций и, прежде всего, из Сирии и примыкающих к ней областей, неожиданно прервался. В ноябре последовало краткое разъяснение, присланное из канцелярии наместника в Антиохии. В нем с прискорбием сообщалось, что собранные налоги, пожертвования, таможенные и прочие сборы, обращенные в золото и слитки серебра были погружены на корабли и во время бури, налетевшей на конвой на переходе к Кипру, утонули. Следом вольноотпущенник Цёд, по приказу императора надзирающий за наместником в Антиохии, прислал пространное и напыщенное послание, в котором объяснял гнев Посейдона упущениями в почитании отеческих и местных богов и недостаточным усердием в совершении обрядов.
Марк вызвал Агаклита и потребовал тщательно расследовать это происшествие. Пусть его доверенные люди проверят все приведенные в послании факты, пусть досконально изучат последствия бури. И вообще, кто принял решения отправить сокровища морем? Будет полезно, напомнил Марк, если начальник его личной канцелярии обратит пристальное внимание на состояние дел в азиатских провинциях. В отчетах, получаемых из Антиохии и Александрии можно найти что угодно, кроме серьезной, основанной на фактах оценки обстановки. Причем, примеры подбираются тенденциозно, что неудивительно — в провинциях с точки зрения наместника, должны царить мир и процветание.
Но не до такой же степени!
Он продемонстрировал вольноотпущеннику послание, в котором сообщалось об отношении жителей Иудеи к власти Рима. Они занимаются тем, что «восхваляют императора». Более ничего.
Император с негодованием поинтересовался.
— Куда смотрят твои люди, Агаклит? В Иудее, рассаднике самых зловредных суеверий, население, оказывается, ликует от радости, что у них есть я! Квесторы в Антиохии твердят одно и то же — в Антиохии все спокойно. Они доносят, о чем угодно — о количестве поставленных моих статуй, рождении двухголовых телят, о том, что в небе над Гелиополем появилась звезда с хвостом, — но ни слова о настроениях в провинции. Я смотрю, ты утратил нюх, Агаклит. Не забывай, что всякое милосердие имеет свои границы.
— Господин, если ты не доверяешь мне!.. — голос у Агаклита дрогнул.
— Доверяю, потому и призываю удвоить, утроить бдительность. Мне не нужны сюрпризы, пока я буду воевать в Богемии.
Проведенное расследование показало, что в означенные дни на море в районе Кипра действительно случилась буря. Однако следствие так и не дало окончательный ответ, что случилось с грузом. В деле были приведены путаные показания спасшихся во время бури, сопровождающих сокровища квесторов, членов команд и охраны. Другими словами, никто не мог с полной уверенностью ответить, что сокровища размещались именно на тех галерах, которые пошли на дно.
Раздосадованный Марк вновь вызвал Агаклита. На этот раз вольноотпущенник сделал выводы из прошлой беседы и тщательно подготовился к аудиенции. Выводы из представленного им доклада были нерадостные.
По словам Агаклита, два года между центральной властью и наместником Сирии никаких трений не наблюдалось. Однако в последнее время объем корреспонденции между Римом и Антиохией заметно сократился — точнее, канцелярия наместника задерживала ответы на самые важные послания, а если и отвечала, то по большей части посылала пространные, затуманивающие суть дела бумаги, которые иначе, чем отписками, не назовешь. Странно, но также повел себя и Цёд, и квесторы, лично назначенные императором для контроля над сбором налогов и поступлением денег в императорскую казну.
Что же касается самого Авидия Кассия, то, судя по секретным данным, собранным по опросам прибывавших в Рим купцов и моряков торгового флота, все это время он постоянно занимался тем, что концентрировал в своих руках значительные денежные средства. Авидий или его приближенные из числа его претория, а также его вольноотпущенники не брезговали принуждать владельцев больших состояний вписывать имя наместника в список своих наследников. Канцелярия Авидия обложила торговлю с Востоком и, прежде всего, с Индией и Китаем особым негласным налогом.
Если предположить, что галеры не погибли, и сокровища, предназначенные для подготовки к походу на север, оказались в его руках, можно сделать вывод, что у сирийца теперь достанет средств на самое дерзкое предприятие. В то же время замечено, что поток частной почты, доставляемой из Азии в Италию и обратно, резко возросло. Потянулись в Антиохию сенаторы — например, Цивика за последний год два раза отправлялся в Сирию якобы по хозяйственным надобностям. Противники существующего режима особенно из числа всадников один за другим начали наведываться к Авидию Кассию. Немаловажная деталь — Цёд ни разу не прислал отчета об этих поездках, и он, Агаклит, не может сообщить, о чем же эти влиятельные лица беседовали с сирийцем.
Далее Агаклит передал господину список богатых вольноотпущенников, которые за последнее время отваживались на поездки в Сирию. Здесь же были указаны сенаторы и всадники, чьими клиентами являлись эти посланцы.
Марк просмотрел список и отметил, что в нем помечены лица все известные, недоброжелательно или наоборот, крайне восторженно относящиеся к нему. Удивило, что чаще других в Антиохию ездил Витразин.
Этому безухому почему дома не сидится?
В конце встречи Агаклит после некоторого раздумья с нескрываемым унынием признался, что лишился соглядатаев в Сирии.
— То есть? — не понял Марк.
Агаклит заметно оробел.
— Признаюсь, господин, я сам удивлен. Раб, являвшийся моими глазами и ушами в свите сирийца, неожиданно попал под колесницу. Вольноотпущенник, державший лавку возле дворца наместника, сгорел в своем загородном поместье.
— Надо было послать других людей!
— Я послал, господин, но на торговую галеру напали киликийские пираты, и я не могу избавиться от ощущения, что они поджидали ее в районе Кипра. Я отправил трех человек сухопутным путем через Византий, но двое до сих пор не добрались до места, а тот, кто был послан первым, просто исчез.
— Иными словами, ты утверждаешь, что о твоих людях стало известно в Антиохии еще до того, как они отправились в путь?
— Боюсь, что так, господин.
— Прими меры, — потребовал Марк. — В начале весны, когда я отправлюсь в Паннонию, я должен быть уверен, что спокойствие и в Риме, и провинциях обеспечено.
— Слушаюсь, господин.
* * *
Всю лето, осень и зиму Марк занимался ревизией государственных дел, проверял деятельность чиновников на местах, при этом бльшую часть времени посвящал законотворчеству. Свод законов, по которым вот уже полвека жила империя, был кодифицирован императором Адрианом. При его преемнике Антонине Пие эта работа продолжалась полным ходом, Марк как одну из важнейших обязанностей принцепса воспринял завет приемного отца не упускать из вида эту область.
Все эти месяцы с момента встречи в Равенне Фаустина не оставляла настойчивых просьб помиловать Бебия Младшего и Квинта Лета. Наконец Марк выразил согласие простить опального Квинта Эмилия, однако все просьбы проявить милость к Бебию Лонгу он решительно отклонил.
Через неделю, ночью Фаустина вновь вернулась к судьбе несчастного Бебия. Она живописно поведала о страданиях убитой горемматери, что она выплакала все глаза, что от Бебия до сих пор нет ни единой весточки, однако и на этот раз Марк решительно оборвал разговор
— Передай Матидии, пусть она не спешит с подачей прошения.
— Речь идет не только о Матидии, но и о Секунде. Она тоже молит тебя простить Бебия. Ради дочери. Клавдия упрямится и решительно отвергает всех женихов.
— То же самое скажи вдове Максима. Сейчас не время проявлять мягкотелость и недотепство. Разве что после похода на север, во время триумфа. Если он состоится.
Под утро, умываясь, Марку припомнился Максим Секунд, отец Клавдии. Из всех друзей Марка он выделялся редкой серьезностью и непоколебимой, до бараньего, в духе Катона[8] упрямства, приверженностью к древним идеалам. Для него не существовало ни смены вех, ни модных течений, ни «новых» истин, тем более неких «человеколюбивых веяний». Старина была его родиной, заветы предков — учебником жизни, pietas, gravitas, simplicitas — иконами. Судя по упрямству, выказанному Клавдией, дочь пошла в отца. Поразмышляв на досуге, Марк приказал Феодоту негласным образом связаться с молоденькой Секундой и передать приглашение навестить его.
Спальник в точности исполнил указание господина. Утром третьего дня, накинув на плечи плащ — пенулу, полностью схоронив голову под капюшоном, он встретил Клавдию на форуме, в одном из закутков базилики Цезаря. Отсюда провел ее к паланкину, охрана, состоявшая из переодетых в штатское сингуляриев, доставила Феодота и девушку к Пренестинским воротам. Отсюда на коляске до загородной виллы императора
Марк ждал гостью во флигеле, упрятанном в глубине поместья, в роще кипарисов. Расположились они во внутреннем дворике, окруженном изящной колоннадой. В центре двора был устроен прямоугольный бассейн, посередине бассейна скульптура проливающей воду из амфоры богини источников Феронии. Лицо ее было точной копией матери Аврелия. Здесь Марк во время пребывания в Пренесте подолгу работал в одиночестве. Во дворике его мог потревожить только Феодот, все другие служители, придворные и должностные лица передавали неотложные известия или просьбы о немедленной аудиенции только через императорского спальника. Здесь ему нерадостно было видеть и Фаустину. Вот и сейчас Феодот устроился поодаль, со стороны атриума, выходящего во двор одной из стен. Там же расположился и наряженный в штатское Сегестий.
Здесь было тихо, печально, по вечерам сумрачно. Настой цветочных ароматов смешивался с густым запахом еще горячего хлеба, проникавшим сюда из размещенной неподалеку пекарни. Плеск фонтана заглушал человеческие голоса.
Император и гостья устроились на деревянной, с резными ножками скамье.
— Послушай, Клавдия, — начал Марк, — мне по сердцу, что ты не спешишь выскочить замуж и хранишь верность человеку, который пришелся тебе по сердцу. Непонятно только, на что ты рассчитываешь? На милость императора?
Марк почемуто выразился о себе в третьем лице.
Читать бесплатно другие книги:
