Марк Аврелий Поломошнов Борис

Глава 6

Спешно вызванный в канцелярию наместника Бебий Корелий Лонг за несколько часов добрался до Антиохии, однако прежде, чем встретиться с Клавдией, он имел короткую беседу с Авидием Кассием. Наместник сразу сообщил о возможности прощения, затем об условии, выполнив которое центурион сможет вернуться в Рим. Молодой человек растерялся. Авидий добавил, что лично он считает это условие блажью. Нет — нет, он не против женитьбы. Пусть Бебий свяжет свою судьбу с Клавдией Максимой, но на его месте он не стал бы спешить с возвращением в Рим.

— Но, легат, я вовсе не собираюсь жениться! У меня и в мыслях не было!..

— Тем более не надо спешить, — кивнул Авидий. — Я рассчитываю на твое благоразумие, Бебий. Я всегда считал, что с тобой обошлись несправедливо, однако воля принцепса обсуждению не подлежит. Вспомни, я спас тебя, когда на поединке ты убил трибуна Цельса, ведь он из очень знатного рода. На что ты можешь рассчитывать в Риме? Там тебя не ждут. Или в такие годы ты уже устал от службы и решил заняться досугом? У Максимов денег хватит, чтобы ты мог забыть о невзгодах, но неужели тебя прельщает прозябание на лоне природы или самокопание, которое теперь вошло в моду? Неужели ты, храбрый, боевой офицер, тоже займешься поисками так называемой истины, забыв о прежних доблестях, о благе государства? Если эти слова для тебя пустой звук, то вспомни о выгоде. Император уже отправился в поход. По последним сведениям он, добравшись до Сирмия, почувствовал себя плохо, а без него кто в Риме будет заниматься тобой. Без высокого покровителя в столице не выдвинуться. Я предлагаю тебе остаться в Антиохии, получишь чин трибуна в Шестом Сирийском легионе. Подумай, Бебий. Ты хорошо зарекомендовал себя на границе, я умею ценить верных и умелых солдат.

Авидий сделал паузу, потом неожиданно обнял молодого человека за плечи, повлек за собой. Так они, в обнимку, и начали расхаживать по кабинету.

— Знаешь, — поделился Авидий, — у меня есть предчувствие, что очень скоро все вокруг переменится. Перед тобой откроется блестящее будущее, я позволю тебе посчитаться со своими врагами в Риме. Например, с Уммидием. Ступай и подумай. Решишь уехать, держать не буду.

Затем Бебия вызвал Корнициан. Разговор оказался коротким, однако понять, чего добивался от него легат пропретор, Бебия так и не смог. Сначала Корнициан пытался выяснить, кто такой Сегестий, и что связывает его с девушкой. Бебий заявил — откуда мне знать, каким образом Сегестий оказался в сопровождающих у Клавдии.

— А тебя с ним что связывает?

Бебий пожал плечами.

— С Сегестием Германиком я служил на Данувии.

— И это все? — поинтересовался легат пропретор.

У молодого человека, услышавшего за сегодняшний день столько необычных, ошеломляюще — странных предложений — от амнистии и руки одной из самых богатых невест Рима до должности трибуна при наместнике Азии, — голова пошла кругом. Теперь этот доброжелательный допрос! Беседа с Корницианом ничего, кроме предощущения грозной и в случае промашки смертельной опасности, у него не вызывала. Нутро леденил страх, потому он и уклонился от объяснений, касавшихся участия Сегестия в судьбе его отца.

Так и заявил.

— И все.

На этом разговор оборвался.

Прямо из претория Бебий отправился на виллу, где остановилась Клавдия. Нестерпимо хотелось сразу выяснить, что за чудеса творятся в Сирии и почему именно его выбрали на роль героя и жениха царской дочери? Или, может, перед ним ломали дешевую народную комедию, в которой его за глаза записали на роль простака? Клавдия была мила, но в пору разлуки с Марцией он и разглядетьто ее толком не сумел. Всесильные боги, неужели девица до сих пор терзалась такой необоримой страстью, что ради встречи с любимым отважилась на долгое и опасное путешествие? В это было трудно поверить. Да, было у них свиданьице. Сама явилась и призналась, что жить без него не может, будет ждать и надеяться. История вполне подстать буколикам, которыми, по — видимому, зачитывалась Клавдия Максима, но Бебий никогда не был поклонник подобных слюнявых «любовей». Помнится, тогда он испытал благодарность (добрые слова и коту приятны), но сейчас, в эту минуту, ступая по умирающей от зноя, пыльной улице, он даже лицо ее не мог припомнить. Вроде бы хорошенькая — и что из того?

Он прикидывал и так и этак — что делать, как поступить? Ответа не было, и с души не спадала тревога. Он никак не мог отделаться от леденящей струйки, проникшей в сердце во время разговора с Авидием и Корницианом. Полтора года сидения на границе приучили его к скрытности, к неотвязному, не дающему времени расслабиться ожиданию подвоха, который судьба в любое мгновение могла подкинуть ему. В удачу, в счастливое предначертание не верилось — скорее, комуто, а точнее, какомуто высокопоставленному лицу, вновь для тайных дел потребовались услуги мелкой сошки. Но и это нелепость — за эти месяцы он не выслал в столицу ни единого донесения. Не высылал, потому что сообщать, в общемто, было не о чем.

Первое время, изгнанный в Сирию, он испытывал чтото похожее на энтузиазм. Сначала пытался зацепиться за должность в Первом легионе Минервы, расположенном неподалеку от Антиохии. Не тутто было. Издали, с вершин царственного Рима все, что творилось в провинциях, казалось сущей чепухой. Однако проныр и наглецов в Антиохии оказалось не меньше, чем в столице. И коварства им было не занимать, однако главной и отличительной чертой провинциалов являлась неприязнь, а порой и ненависть, которую местные вояки испытывали к выходцам из столицы. Дело очень быстро дошло до ссоры, когда один из офицеров Шестого сирийского легиона из рода Цельсов позволил себе оскорбить Бебия, назвав его «выскочкой и молокососом», а также «поклонником рабынь». Он убил его, и Авидий тут же, словно воспользовавшись предлогом, сослал его в алу «славных героев», охранявших границу в районе Гелиополя. Заявил, что так ему же будет лучше.

Очутившись на границе, Бебий первые два месяца буквально приходил в себя. Просыпаясь по утрам, выбираясь из глинобитной хижины и оглядывая скудные, оплавленные зноем холмы, он поверить не мог, что все это — явь. Первое время ждал, что вот — вот явится ктото, скрывающий лицо под капюшоном или укутавший голову в дорожный плащ, и ночью, во мраке, тихо окликнет его, напомнит об уговоре с императором, наговорит кучу высоких слов о чести, о заветах предков, и в конце предложит послужить отчизне конкретно. Затем наступило отрезвление. Окружающие предметы, мысли, надежды обрели подлинный облик — точнее, скукожились. Какие — такие государственные тайны могли бть спрятаны в грязной деревушке, брошенной на плоский, унылый берег Евфрата! Солдаты его алы были набраны в варварских племенах, живших севернее Тавра. Какие — такие зловещие замыслы могли родиться в головах его подчиненных — законченных негодяев, скорее нанявшихся в армию для узаконенного разбоя, чем служения отечеству.

Правда, скучать в тех местах не приходилось. Солдаты, как огня, боялись Авидия, у них только и разговоров было о дереве подвешенных и о прочих казнях, которым наместник время от времени угощал легионеров. Бебий скоро почувствовал — чуть что, и его подчиненные непременно дадут деру. Пришлось приложить усилия, чтобы принудить их выполнять обязанности, объяснить, что лучше служить честно, чем существовать с переломанными коленными чашечками. В ответ на строгости обнаружил, что выжить здесь непросто, необходимо постоянно быть начеку. Единственное развлечение, которое он там отыскал, состояло в тренировках с оружием. В декурионах у него числился пьяница — ветеран, знавший множество различных уловок, пригодных для того, что успеть первым лишить жизни соперника.

Не ранее, чем через полгода ему удалось найти общий язык с солдатами, после чего потянулись серые будни. Следует отдать должное Авидию — деньги в подчиненных ему войсках платили вовремя, и на раздачи он не скупился. Месяц шел за месяцем, никто не вспоминал о ссыльном, редкие наезды старшего командира превращались в недельные загулы, во время которых командир вексиляции проклинал Марка — философа, воюющего на Данувии и окончательно забывшего о восточной границе. Префект прославлял Авидия, его строгость, талант полководца, приверженность древним установлениям. «Скоро, очень скоро и мы будем на коне», — делился он с Бебием, после чего укатывал в Антиохию. Верх вновь брала прежняя тоска и рутина. Настроения в восточных легионах, действительно были в пользу Авидия — и что? Неужели подобные разговоры являлись тайной для императора?

Както он представил себе, что пошлет в Рим сообщение, что едва ворочающий языком старший солдат со странным именем Арслан, напившись, изрыгал хулы в адрес царствующего императора, а проспавшись, выразился по тому же адресу еще грубее. Ничего, кроме смеха, это предположение не вызвало.

Веселился долго, почти неделю.

Несколько раз к нему подкатывали местные контрабандисты, обещая долю в доходах, однако после поединка в Антиохии Бебий обоснованно опасался Корнициана, поэтому отказался участвовать в темных делишках. Тот безусловно держал «молокососа» под надзором.

Удивительно, но в этих пустынных местах быстрее всего остыла страсть к Марции. Известия о том, что творится в Риме, до него доходили редко, и когда один из купцов сообщил о ее возвращении Уммидию, Бебий равнодушно пожал плечами. Рим, преторианские казармы, служба во дворце теперь казались какимто несбыточным фантастическим прошлым. Это была иная, недоступная — олимпийская! — жизнь. Теперь его ничего не связывало с Римом.

Первое время он писал матери, но однажды его вызвали в Антиохию, и Корнициан на его глазах порвал письмо, которое он отправил в Рим с капитаном торгового судна. Легат предупредил, чтобы Бебий пользовался исключительно государственной почтой. В противном случае он навлечет на себя немилость Авидия. После чего Лонг вовсе перестал писать в Рим.

Миновав гробницу Германика, Бебий свернул направо и скоро через крепостные ворота вышел из крепости. Добрался до Оронта, здесь посидел — подумал. Вот так Клавдия! Какой он, задрипанный префект, жених для дочери консуляра! Он — нищий! Выходит, ему одна дорога — в примаки к Максимам. Род, конечно, знатный, благородный, породнившись с ними Лонги не уронят честь, но Максимы очень недолюбливают тех, кто гол как сокол. Как, впрочем, и все другие знатные в Риме. Если девица пребывает в плену буколических настроений, что ж, можно попытаться вырваться из этой тюрьмы. Он явится к императору, глядишь, тот не забыл его. Стоп, что это Авидий говорил насчет его нездоровья? Говорит, совсем плох император?..

В следующее мгновение до него дошло. Он остановился, сделал шаг назад, уперся в Дима. Он все понял.

Мятеж созрел. Авидий ждет кончины Марка, чтобы объявить себя императором. Этот смогет, у этого ума, решимости, войск и средств хватит. Но в таком случае Бебию предстоит поход на Рим. Иного пути нет. Это значит разбой, грабежи, много — много, как выражается Арслан, упитанных женщин? Он приведет Арслана в родной город? Сердце отчаянно забилось, припомнились рассказы дяди о гражданских войнах времен Флавиев. Нет, этот путь не для него. После смерти Нерона один из легионеров, воевавший на стороне Отона, потребовал награду, за то что убил отца, сражавшегося в войске Вителия.

Бебий даже рассмеялся — говоришь, не для тебя этот путь? Вот ты опять вляпался в ловушку. Попробуй только брякнуть Авидию, что «честный офицер присягает только раз» или еще чтонибудь в этом же роде, вмиг лишишься головы. Этот не «философ», у наместника разговор короткий — переломают руки — ноги, раздробят коленные чашечки и выбросят на улицу.

* * *

Бебий Корнелий Лонг младший добрался до виллы Максимов под вечер. Оба — центурион и его раб Дим — были голодны. Клавдия так и спросила — вы голодны? Бебий, озадаченный этой простотой, кивнул, и девица тут же распорядилась накормить гостей.

Бебий поинтересовался, где Сегестий — решил предупредить, что им очень интересуется Корнициан, однако Клавдия ответила, что тот отправился в город по делам. По каким, не сообщил. Затем сама прилегла за триклиний, как раз через стол, напротив гостя. Бебий к тому моменту успел обмыться в бане и ел аккуратно, но жадно. Клавдия тоже отломила кусочек курочки

Девушка с разочарованием отметила про себя, что прежний красивый, кудрявый юноша здесь, на знойных равнинах Месопотамии заметно высох, потемнел и погрубел лицом. Его нижняя челюсть окончательно выпятилась вперед, придавая молодому человеку законченный зверский вид. Нынешний Бебий загаром, худобой напоминал пугало, если, конечно, не вспоминать о роскошных, даже по столичным понятиям доспехах, которые он снял, явившись в ее дом. Теперь он был в тоге, тощая жилистая рука обнажилась до плеча. Клавдия глянула на руку — что ни говори, а силой и мужественностью он налился.

За едой большей частью молчали, поговорили в саду. Забрели далеко, на самый берег Оронта, откуда сияющими огнями открывалась распластавшаяся по склону горы Антиохия. Особенно заметен был центральный проспект, огни которого пересекали город от стен, построенных вдоль уреза воды, до середины склона, где в сумерках еще угадывались мощные башни и крепостные укрепления столицы Сирии.

Разговор Клавдия начала горячо, упрекнула Бебия в холодности, равнодушии к матери, однако тот сразу прервал ее и в неожиданно приказном тоне, как о вполне решенном деле, заявил — завтра отправишься в обратный путь. Потом уже более спокойно добавил, что сопровождать ее он не сможет — нет повода для женитьбы. У нее богатое приданное, а он гол, нищ, к тому же в опале. С таким богатством нет смысла возвращаться в столицу. Далее деловито объяснил — лучше всего ей отплыть на корабле. Сухопутное путешествие в нынешнее время представляется неприемлемо опасным. Затем Бебий принялся многоречиво описывать преимущества морского пути.

Клавдия, не перебивая, слушала его. Когда он сделал паузу, ожидая ахов, обвинений, упоминаний о жертвах, на которые она пошла, чтобы вызволить его из этой дыры, девушка ответила.

— Со мной, Бебий, ты волен вести себя, как тебе угодно, но меня удивляет твоя бесчувственность к матери. Она без конца ходатайствовала о твоем помиловании.

— Ты решила ей помочь? Србралась принести себя в жертву? А ты спросила, нужна мне твоя жертва?

Клавдия прикусила губу.

— Что случилось, Бебий? Ты ведешь себя так, словно я в чемто виновата перед тобой. Неужели ты всерьез решил, что я унижусь до того, что навяжу себя силой? Неужели я ошиблась в тебе? Неужели тот, кто послал меня в Сирию, тоже ошибся?

Молодой человек открыл рот, затем неожиднно закрыл его. Некоторое время он смотрел на городские огни, на звезды над рекой.

Клавдия тоже бросила взгляд на небо.

Редкие звезды высыпали в ту ночь над Сирией. Их было немного. Светили тускло, словно через силу, однако на земле было достаточно света, чтобы различать лицо спутника, выражение глаз, положение рук. В чем причина подобной ясности, сказать трудно — может, глаза привыкли к темноте, может, таково устройство азиатских ночей.

Девушка принялась пересчитывать звезды, загадала — будет чет, значит, к беде, если нечет, попробую довериться. Раз, два… Третью отыскала над головой Бебия, она затерялась в кроне пальмы. Вот он, герой, сидит рядом и помалкивает. Четвертая, пятая… Прежней восторженной, вгоняющей в дрожь страсти, которую она испытала в Риме, и в помине не было. Невозможность существовать без Бебия, от которой она, как дурочка, так долго страдала, теперь схлынула. Бебий изменился, сник, нервен, чегото боится. Стало жаль его. Но жалость, как с детства уверяли всех мальчиков и девочек в Риме, самая позорная, самая недостойная гражданина страсть. Жалость унизительна. Римлянина можно простить, амнистировать, к нему можно проявить милосердие, основанное на разумном предположении, что осознавший вину гражданин теперь не пожалеет жизни, чтобы искупить ее. Но сострадать!.. Присесть рядом и обоюдно пустить слезу — это было немыслимо, оскорбительно для римской доблести.

Однако именно этого Клавдии и хотелось, однако она пересилила себя. Вручила возможность продолжения беседы в руки богов.

Звезд оказалось семнадцать, в самый раз, чтобы начать откровенный разговор.

— Бебий, мой приезд сюда — это не каприз и не блажь. Поверь, у меня нет того жара в груди, который я испытывала в Риме. Мне просто было не по себе при виде слез Матидии. К тому же, если помнишь, я сама сделала первый шаг и навестила тебя в твоем доме. Я обещала ждать, поэтому определять свою судьбу, не повидавшись с тобой, полагаю недостойным.

— Ты собираешься замуж?

— Нет, но я не люблю быть обязанной. Поверь, мне обидно, неужели я ошиблась в тебе? Ты гонишь меня, не расспросив даже о матери, не разузнав, как Марция, что с ребенком? Не поинтересовался покровителем, без помощи которого эта поездка не могла состояться. Ты утратил любопытство? Ты упомянул о долге. Каким же образом ты собираешься исполнить долг? Знаешь, перед отъездом в Азию у меня состоялся разговор с хорошо известным тебе человеком. Что я должна передать ему?

— Ты имеешь в виду?.. — спросил Бебий и потыкал в небо большим пальцем.

— Да, Бебий. Он озабочен твоим молчанием.

— Авидий сегодня сообщил, что он серьезно болен. Они все ждут не дождутся самых неблагоприятных известий. Или, наоборот, благоприятных.

— Официального сообщения не было, — ответила Клавдия. — Значит, следует исходить из того, что Марк жив.

Бебий скривился. Исходитьто можно из чего угодно, только этим голову не спасешь. Наконец он подал голос.

— О Марции я наслышан. Чего — чего, а сплетен здесь хватает. Знаешь, сколько знатных из Рима побывало здесь. Сначала только и разговоров, что о Марции да обо мне. Мне сочувствовали, коекто, правда, решил посмеяться. Я убил насмешника, за это Корнициан, легат — пропретор, исполняя приказ Авидия, сослал меня на границу — мол, подальше от гнева императора. Знаешь, я поверил, потом только допер, как ловко Авидий и со своим помощником Корницианом, а также упомянутый тобой покровитель, сославший меня в Сирию в качестве соглядатая, обвели «молокососа» вокруг пальца. Понимаешь, Клавдия, когда плюют в душу, становится не по себе. Только не надо меня жалеть.

Он сделал паузу, потом неожиданно сменил тему.

— Говорят, Марция взяла такую власть над Уммидием, что тот вымаливает у нее милостей. Рассказывают, теперь она щеголяет в ожерелье стоимостью в полмиллиона сестерциев. Это правда?

— Да.

— Я таких денег отродясь не видал. Пожил здесь, повоевал и, верь не верь, забыл о том, что было. Ребенка жалко, но както издали, чуть — чуть. Думаю, Сегестий будет для него хорошим отцом и не дело мне теперь, не сумевшему отстоять ребенка, влезать к нему в родство. Если ты приехала по поручению Марка, тем более немедленно отправляйся в обратный путь, пока здесь не началась заваруха. Может, успеешь ускользнуть.

— А ты?

— Я — нет. Я здесь на должности. И вообще…

— Ты решил взять его сторону? Подзаработать на мятеже?

— Думал и об этом, — кивнул Бебий.

— И что?

— Разбой — это не для меня, — он скривился, потом, не удержав холодок в сердце, поинтересовался. — Хочешь, познакомлю с Арсланом?

— Кто это такой?

— Явится в Рим, узнаешь.

Затем неожиданно воскликнул.

— Понимаешь, теперь я не знаю, кто прав! Марк или Авидий? Поверь, сириец — великий человек, ему самое место на троне. С другой стороны, я не могу поверить, чтобы при живом Марке сириец решился посягнуть на власть. На него это не похоже, он служака до мозга костей. Выходит, Аврелий действительно при смерти. Его провозгласят божественным, а мне как быть? Как жить дальше? На какие шиши? Я прибыл в Сирию, полагая, что здесь, в провинции, проживают одни простачки и недотепы. Меня очень быстро убедили в обратном. Авидий спросил, собираюсь ли я служить честно, готов ли исполнить долг? Конечно, ответил я, имея в виду разговор с Марком. Вот и хорошо, заявил Авидий. Затем за меня взялись его трибуны. Его помощник и главный негодяй Корнициан сразу предупредил, что все мои письма будут просматриваться, а если я надумаю отправить послание с тайным гонцом, меня тут же подведут под статью, предадут смерти и казнят. Я тогда по глупости решил, что заговор не за горами, однако в Сирии все было тихо. Народ славословит Авидия, но далее разговоров о том, кто более достоин сидеть на троне, кто менее, дело не идет.

— Но такие слова уже сами по себе измена Риму?

— Да, если смотреть из Рима. А если отсюда, с берегов Евфрата, все выглядит несколько иначе. Все слыхали о жесткости Авидия, но никто в столице не удосужился разобраться, когда, где и по какому поводу он водрузил столб с осужденными. На деле эта кара вполне достойное наказание негодяям за сговор с парфянами и грабеж мирного населения. Развешиванию на столбе были подвергнуты сорок злоумышленников из Сирийского легиона. Они как раз и подбивали солдат провозгласить Авидия императором.

Клавдия удивленно глянула на молодого офицера. Тот кивнул.

— Да — да, именно так. Полгода назад преторий Авидия приказал префекту Павлу отразить разбойничий набег на Цирцезию — мерзкое, должен заметить, местечко по эту сторону Евфрата. Там, на границе с Парфией, были размещены несколько когорт Второго Сирийского легиона. Командовавший ими трибун, а также префект вексиляции договорились с иноземным князьком Пакором насчет раздела добычи. Они отвели войска от согласованного участка и держали оборону там, где никто не ждал нападения. Между тем Пакор беспрепятственно разграбил приграничные деревни, а добычей поделился с предателями. Здесь до появления Авидия подобные соглашения считались обычной статьей дохода для военачальников. Когда же во время расследования предательство трибуна и префекта было почти доказано, они собрали солдат и провозгласили Кассия императором.

Клавдия изумленно глянула на него.

— Да — да, сразу в императоры! Это — Сирия, это — Азия, восток. Это греки, парфяне и прочая загорелая шваль. Не знаю, слыхал ли об этом Марк Аврелий — думаю, что нет, все равно Авидий не побоялся расправиться с негодяями.

— Чего же он мог опасаться? — удивилась Клавдия.

Бебий поморщился.

— Ты не понимаешь. Его вполне могли обвинить в попытке скрыть свою причастность к мятежу. Императорским вольноотпущенникам только дай волю, они где угодно отыщут измену. Они живут на том, чтобы регулярно отыскивать заговоры. Но удивительно, Авидию удалось так скрутить их, что прокураторы Марка, сидящие в Риме, даже не подозревают, что творится в Сирии. Или кобы не подозревают. Я не могу понять, в чем дело. Ясно, что в провинциальном претории чтото затевается. Об этом сужу по увеличению выплат солдатам. Ходят слухи, что императорские чиновники тоже поменяли веру и хором подпевают Корнициану. Он выдумал особый налог на торговлю с Индией и Китаем, причем поручил, собирать его императорским квесторам, то есть глазам и ушам Марка. Никакой отчетности от них не требовалось — берите, мол, по справедливости. Те клюнули на эту приманку, и кое — какие суммы забывали передать в ведение казны. Корнициан поймал их за руку, пришлось выделять долю преторию. Кто же после этого отважится писать правду в столицу? Разве это не промах Марка? Так ли он проницателен, если у него изпод носа уводят лучшие провинции?

Он замолчал, некоторое время разглядывал звезды. Клавдия, проследившая за ним взглядом, оробела — неужели тоже подсчитывает?

Неожиданно Бебий порывисто вздохнул.

— Повторяю, я не понимаю, как мне быть и что здесь происходит, а это вещи очень взаимосвязанные. Мошенничество с налогом не могло быть проведено без ведома Кассия, однако он заявляет, что все деньги идут в особый фонд спасения государства, и он готов дать отчет всякому, кто пожелает ознакомиться, как расходуются суммы. В том числе и императору.

Наступило долгое молчание. Девушка не решилась прервать его, она сердцем почуяла правду в словах Бебия. Тот продолжил уже спокойней, размеренней.

— Скажи, как мне поступить, когда в здешних легионах начнут присягать на верность новому принцепсу? Все бросить, воспользоваться женитьбой и помчаться в Рим? А если Марк и в самом деле отправился к богам? От Авидия ведь не спрячешься. Подумай, Клава, такой муж, как я, окажется для тебя тяжелее кандалов. Если Марк жив, я постараюсь предупредить его, но Авидий и Корнициан великие стратеги и сразу перекроют все дороги. Тащиться пешком, прятаться, слишком долго. Я доберусь в Рим либо уже к разбору должностей при новом императоре, либо когда мятеж уже будет подавлен, и Марк даже не взглянет на меня. Так что завтра же отправляйся в Селевкию и скорее отплывай в Италию. Сумеешь предупредить императора — хорошо. Нет — сохранишь жизнь и честь.

— А ты?

— Обо мне забудь. Если Авидий спросит, скажешь, что я глуп и строптив и не понимаю своего счастья. А я останусь с ним. Когда все прояснится, приму решение.

В этот момент вдали раздался негромкий окрик.

— Хозяйка!

Клавдия откликнулась, и через несколько мгновение из прибрежных кустов выскользнул человек Сегестия.

— Хозяйка! — торопливо объявил он, — Беда! Сегестий исчез.

— Начинается!.. — в сердцах выговорил Бебий.

— Хозяйка, — вновь позвал охранник, — со мной человек. Он говорит, что дружен с Сегестием и знает, где он находится.

— Пусть выйдет, — ответила Клавдия. Голос ее при этом дрогнул.

На берег вышел невысокий, лысоватый, чуть сгорбленный мужчина скорее старческого, чем пожилого возраста.

— Приветствую тебя, госпожа. Меня зовут Гермалион, я хозяин местной гладиаторской школы. Когдато Сегестий был моим учеником, потом он спас мне жизнь, так что я в долгу.

Охранник, как бы подтверждая эти слова, кивнул.

— Где Сегестий? — спросил Бебий.

— Не сына ли славного Бебия Лонга я вижу.

— Его, старик. Ты не ответил на мой вопрос.

— Сегестия взяли люди Корнициана. Поместили на вилле Витразина, в подземной тюрьме. Пыткам не подвергали.

— Почему, если решили, что он лазутчик? — спросил Бебий.

— Если бы решили, что он лазутчик, его бы уже не было в живых. Авидий скор на расправу. На этот счет он — великий человек. Режет налево и направо. Чуть где заметит непорядок, сразу зовет войскового палача. Боюсь, что дело много хуже. Витразин, эта собака, запятнавшая честь гладиатора, сводит счеты.

— Ты знаком с Витразином.

— Очень даже хорошо знаком. Я — единственный, кто мог бы пришибить на арене эту собаку. Ну и Сегестий, конечно.

Бебий вскинул руки.

— Боги, великие боги! Вот где прячется слава Рима! О тебе, Публий, разве что стихи не слагали, теперь ты скрываешься здесь под именем Гермалиона?

— Это мое подлинное имя. От рождения. Здесь, в Антиохии лучше именоваться на греческий манер, римлян здесь недолюбливают. Но как ты узнал меня, господин?

— У меня хранится твой автограф. Ты както после боя вытер окровавленный меч о белоснежное покрывало некоей матроны, брошенное ею на арену, а мы, мальчишки, стащили его и разорвали на куски.

Публий вздохнул.

— Что было, то было. И матроны были, и деньги. Все по вине Витразина пошло прахом. Я могу вызволить Сегестия из подземной тюрьмы, но в Сирии ему не укрыться. Его надо срочно вывезти из Антиохии.

— Меня ждет корабль, — напомнила Клавдия.

— Мы за этим и пришли, госпожа, — признался Публий Осторий. — Но както не верится, чтобы знатная римлянка согласилась помочь вызволить из беды бывшего гладиатора.

— Если, — ответила Клавдия, — ты, Осторий, полагаешь, что римская спесь затмила мне разум, ты ошибаешься. Сегестий дорог мне как человек, спасший мне жизнь, усыновивший чужого ребенка и верного данному слову.

— Золотые слова, госпожа.

Услышав эти слова, Публий явно расслабился. Он погладил лысину, принялся долго и многотрудно вздыхать, потом повторил.

— Золотые слова, однако толку от них чуть. Поверьте моему опыту, госпожа, если взяли Сегестия, значит и вы под надзором, так что никто не позволит нам добраться до корабля. Они выставят пикеты, у Авидия хватит умелых людишек, чтобы схватить нас по дороге в Селевкию. Нужно придумать чтото иное.

Наступила тишина.

— Вот как выходит, Клавдия, — неожиданно заявил Бебий. — Неужели боги решили несмотря ни на что свести нас? Это нелепость какаято.

— А может, чудо? — спросила Клавдия.

— Боюсь поверить, — признался Бебий.

Затем он обратился к Осторию.

— Послушай, старик. Если я сумею обеспечить почетный эскорт для знатной римской матроны, спешащей в порт, чтобы вернуться в Рим, ты сумеешь спрятать Сегестия в повозке?

Вместо старого гладиатора ответил охранник.

— Раз плюнуть.

— Стало быть, завтра, Клавдия, ты станешь римской матроной, супругой всадника Бебия Корнелия Лонга младшего. Авидий сам подпишет брачный договор и, надеюсь, позволит отплыть тебе в Рим. Я же присягну ему на верность. Стараться не буду, пальцы буду держать вот так, — он показал девушке скрещенные указательный и большой палец.

— Что это значит? — заинтересовалась девушка.

— По понятиям древних вавилонян, клятва, произнесенная при скрещенных пальцах, не имеет силы. Так как насчет замужества?

— Я согласна.

Глава 7

Обряд был совершен в полдень в претории Кассия при десяти свидетелях. По возможности были соблюдены все римские обычаи — невеста утром сменила девичью тогу на длинную белую тунику. По настоянию Авидия домом невесты посчитали его резиденцию, где и был подписан брачный контракт, по которому каждый из супругов свободно распоряжался своим имуществом. На территории претория, в дальнем портике, на воздухе было устроено свадебное угощение, на котором Авидий согласился с тем, чтобы молодая жена как можно скорее покинула Сирию. Он пообещал и тут же за праздничным столом распорядился выделить ей эскорт. Бебий предложил супруге выехать на следующий день, однако Клавдия с некоторым раздражением возразила, что не может отправиться в путь без своего прокуратора. Сама она не в состоянии проследить за тем, чтобы все вещи были собраны, должным образом упакованы, а управляющий Сегестий кудато запропастился. Ни Авидий, ни Корнициан не подали вида, наместник, правда, пообещал, что он разберется с этим вопросом.

С наступлением темноты молодых проводили на виллу Максимов, которую, опять же по настоянию Кассия, назвали домом жениха. Здесь молодые разогли костер в очаге, после чего Бебий и Клавдия поднялись в апартаменты, в которых остановилась хозяйка виллы. Состояли они из трех просторных комнат на втором этаже. Отсюда по особой лестнице можно было выйти из дома.

Здесь же, за занавесью Бебий переоделся во все черное, надвинул на глаза маску, спрятал голову под полу военного, тоже черного плаща, опоясался особого рода мечом местной работы, тончайшим и способным сворачиваться подобно кожаному ремню, при этом острие особым образом входило в рукоять и там фиксировалось. Затем спустился на улицу, где его ждали Осторий и два молодца. Третий охранник еще в полдень спешно поскакал в Селевкию, чтобы договориться капитаном судна о месте, где тот сможет, не привлекая внимания, посадить на корабль Клавдию и ее людей.

Так началась ее брачная ночь!

Проводив Бебия, Клавдия с робостью вошла в просторную, украшенную венками и гирляндами цветов спальню, присела на сирийское ложе, усыпанное лепестками роз. По привычке проверила чистоту простыней и покрывала. Прикинула — может, не дожидаясь Бебия, прилечь? Однако отваги не хватило, телесное соединение заранее приводило ее в ужас. Весь этот день она только и думала о том, чем придется заняться Бебию и чего ей предстоит лишиться ночью. Эти два занятия никак не увязывались между собой. Осторий утверждал, что таким молодцам ничего не стоит освободить Сегестия. Госпожа, жди нас после полуночи, заявил хозяин гладиаторской школы. Значит, очень скоро Бебий вернется и потребует свое?

Это были нерадостные мысли, теперь авантюра с поездкой в Сирию казалась ей чемто вроде дурной шутки или нечистой игры, в которую она по глупости оказалась вовлечена. Всю прошлую ночь, весь прошедший день, с того самого момента, как она согласилась пожертвовать бракосочетанием ради спасения Сегестия, Клавдия удивлялась — о такой ли свадьбе она мечтала? Зачем этот нелепый спектакль? Ее томила обида, ей было жалко себя, одну из самых завидных невест Рима. Ее родственники в столице могли устроить незабываемые, ошеломляющие торжества, она же выбрала роль заговорщицы, однако пути назад не было.

В отместку Клавдия несколько раз, особенно в самые ответственные моменты, когда жрец под звуки кларнета сжигал внутренности жертвенного ягненка и читал молитвы, в момент подписания контракта, в ответ на приветственные крики гостей, желавших им счастья и «много — много маленьких Бебиев», давала себе слово, что не подпустит к себе этого так называемого супруга, пока не почувствует страсть, желание лечь с ним. Теперь, оставшись в спальне одна, сидя на брачном ложе, она до смерти испугалась — зачем клялась, зачем эти кощунственные слова? Кто из демонов надоумил ее гневить отеческих богов, пусть даже они не более чем идолы, куски обработанного камня? Дело зашло слишком далеко. Того и гляди этот звероватый лицом и, в общемто, незнакомый мужчина явится в спальню и потребует свое. Потом навалится, начнет тискать.

Что делать?

Кричать?

Это, по меньшей мере, глупо. Старики, обрадованные скоропалительной свадьбой или, скорее, тем, что молодая хозяйка так быстро решила покинуть Антиохию, не пожалели роз, буквально оголили сад, рабыни нащипали лепестков, разбросали вокруг, насытили воздух благовониями, а она в крик?!

Клавдия поежилась, обняла себя за плечи — если явится до полуночи, если потребует, придется возлечь с ним. Придется исполнить долг, и совершить назначенную женщине работу. Припомнилась древняя римская сентенция — добродетель женщины в том, чтобы достойно вознаградить героя, вернувшегося из битвы. Много такого понавыдумывали предки, мол, лучшие дети — это дети победы. «Радостно дело свое исполняй, Перибея, раскрой объятья герою», — это из какойто трагедии. Утвердившись в решении, преодолев стыдливость, она скинула верхнюю одежду, и в одной тунике решительно легла на левую сторону, накинула сверху покрывало. Задумалась, не молода, вот уже двадцатая весна прошла, сколько можно необъезженной ходить. Если что не так, доберется до Рима и сразу разведется. На этом, по крайней мере, настаивал Бебий. Твердил, что он ей не пара, что он нищ.

Да, он ей не пара, но совсем по другой причине, но и эта причина зыбко мерцала в сознании, ведь сказано — плодитесь и размножайтесь. Насчет же нищеты Евбен учил — блаженны нищие духом, ибо их есть царствие божие.

В углу роняли капли водяные часы, скоро урез воды преодолел риску, обозначавшую полночь. За окнами рождались редкие шорохи, скребки, в саду отчаянно звенели цикады. Все эти звуки соединялись в тишину, тревожную, безмолвную, таинственную.

Что там с Сегестием?

Что с Бебием?

Разбудил ее легкий шум на лестнице. Она вскочила, потерла глаза. С удивлением отметила робкий свет, проникавший в комнату через окно. Неужели утро? В спальню осторожно вошел Бебий, снял военный плащ, маску. В ответ на вопросительный взгляд Клавдии отрицательно покачал головой, шепотом объяснил.

— Освободить Сегестия невозможно. На вилле пирует городская верхушка, вокруг полно народа, никто не спит. Все мечутся. Следует подождать.

Выговорив все это, он скинул плащ, начал снимать калиги — особого рода военные сандалии. Потом, не глядя на Клавдию, завалился на постель. Лег на спину, рядом с молодой женой, повернул голову, глянул на нее. Его глаза были близко — близко. Клавдия невольно покраснела, не удержалась, прижала руки к груди, натянула покрывало.

Бебий не удержался и сладостно, со стоном зевнул.

— Прости, но мне надо поспать хотя бы пару часов. Разбудишь, когда взойдет солнце.

Он смежил веки. Клавдия некоторое время с прежним выражением на лице смотрела на него, потом в ее глазах вырисовалось недоумение. Она встала, приоделась за занавесом, вернулась к ложу, прикрыла Бебия покрывалом. Тот чтото пробормотал во сне и перевернулся на другой бок. Девушка вышла из комнаты и направилась в другую комнату. Там тоже прилегла, от обиды прикусила зубами кончик покрывала — так и заснула.

Разбудил ее шум и выкрики во дворе. Она вскочила, с недоумением оглядела комнату. Казалось, только что закрыла глаза, а в комнате уже царил солнечный свет. Она приоткрыла дверь, вышла на внутренний балкончик, добралась по нему до заднего, или женского, двора. В тени колонн стоял роскошный дорожный экипаж, возле ворот — крытый фургон для перевозки груза. Возле них распоряжался Бебий, давая указания рабам, куда и каким образом складывать вещи. В углу за колоннами, пристроившись за грубым дощатым столом, завтракал Осторий, двое охранников и еще несколько, незнакомых ей человек.

Первая мысль, кольнувшая девушку, была — уже распоряжается! Она торопливо сбежала вниз по деревянной лестнице. Бебий в парадных доспехах и в полной боевой форме небрежно кивнул ей, потом взял жену за руку и отвел в сторонку, кивком указал на повозки.

— Выпросил у Авидия. Он едва стал разговаривать со мной, только рукой махнул — потом, потом. Я сразу к прокуратору — наместник, мол, распорядился выделить мне экипаж и грузовую повозку, а также эскорт. Он вдруг руками на меня замахал — какой, говорит, наместник! Ты что, Бебий, языка хочешь лишиться? Называй господина августом. Правда, повозки и двух гвардейцев выделил. Осторий привез их сюда. Солдаты сейчас на переднем дворе, там обжираются. Проследи, чтобы у них вино не кончалось. Не бойся, не напьются, у Авидия с этим строго. В седлах удержатся. Старик со старухой им только что в рот не заглядывают. Как же, — с неожиданной злостью выговорил Бебий, — скоро Антиохия станет столицей империи! Совсем свихнулись!

Заметив, как расширились от ужаса ли, от изумления глаза Клавдии, он позволил себе погладить ее по плечу, успокоить.

— В городе творится чтото невообразимое. Взбунтовались два легиона. Идут на Антиохию. Я сейчас отправляюсь в преторий, возьму с собой Дима. Если представится случай, попытаюсь вызволить Сегестия.

— Но ты в форме! Тебя узнают!

— Вот я и говорю, будь готова. Переоденься в дорожное платье. Тебе сообщат. Корабль готов, он ждет тебя в дальней гавани. Твои люди обо всем изещены.

Он сделал паузу, потом закончил.

— Прости, Клавдия, не сладилось у нас, оно, может, и к лучшему. Жребий брошен. Мне плевать на Авидия, на покровителя, но я не могу бросить Сегестия. Прошу тебя, лично проследи за погрузкой. Я объяснил твоим охранникам, как, что и куда грузить. Но они не более чем слуги. Проследи — это не грязная и не рабская работа. От нее зависят наши жизни. Вот тот большой сундук не заполняй. Его следует поставить на телегу так, чтобы тот, кто сидит внутри, смог бы в любое мгновение откинуть крышку. Каждую минуту будь готова покинуть этот дом.

Он направился к переднему двору, называемому в Риме атриумом. Неожиданно остановился, повернулся к Клавдии, хотел было чтото сказать, но не сказал, только чуть потянулся к ней. Потом махнул рукой, кивнул на ходу Диму, и раб, — повзрослевший уже, сухощавый, с редкой бороденкой парень, — поспешил за хозяином на конюшню.

* * *

Горожан, взбудораженных слухами о волнениях в воинском лагере, расположенном в нескольких милях от города, в первые дневные часы словно вымело с улиц. Позже, когда торговцы разнесли весть о том, что двинувшиеся на Антиохию легионеры то и дело выкрикивают: «Слава Авидию, императору и отцу отечества! Доблестный Авидий, да хранят тебя боги! Император Авидий Кассий, веди нас в Италию!» — народ все гуще и гуще начал собираться на форуме.

Солдаты кричали часто и утомительно громко. Стоило на какоето мгновение возобладать нестройному равнодушному гулу, как снизу с площади доносилось: «Аве, император! Аве, Авидий, отец отечества! Хвала благочестивому!..».

Кассий, слушавший выкрики в парадном зале претория, на возгласы «благочестивый» и «отец отечества» отозвался коротко.

— Это слишком.

— Это голос народа, цезарь! — заявил Корнициан.

— Запомни, Лувий, в следующий раз народ может подать голос только после моего прямого распоряжения.

— Так точно, цезарь.

Авидий Кассий чуть приблизился к открытой на балкон двери, выглянул наружу.

Легионеры заполнили площадь перед преторием. Сюда же продолжались сбегать толпы горожан. Ребятишки и парни взбирались на гробницу Германика, влезали на украшавшие ее статуи, устраивались на гребне крыши.

— Господин, — предложил Корнициан, — не пора ли выйти на балкон, объявить воинам и народу свою волю.

В зале собралось все высшее командование сирийских легионов, а также чины гражданской администрации. В глазах пестрело от разноцветья плюмажей и султанов на шлемах, от ярко начищенных, золоченных и посеребренных доспехов, алых, синих, белых воинских накидок, снежной белизны тог. Были здесь и наместники Финикии и Иудеи, а также правитель Александрии, сын Авидия Мециан. Кассий в парадных, покрытых гравировкой, медалями — тарелками и золотыми цепями за отвагу доспехах, в пурпурном, расшитом золотом плаще (этот цвет считался императорским, и любой гражданин, позволивший себе окрасить какуюнибудь деталь наряда в пурпур, предавался казни) скрепленным на правом плече большой, украшенной изумрудом, пряжкой — фибулой, обратился к присутствующим.

— Други, что прикажете ответить на глас безмозглой толпы?

Один из наряженных в тогу прокураторов, выступил вперед и ответил.

— Толпа не такая уж и безмозглая, если выбрала себе достойного императора. Пора дерзать, государь! Сейчас или никогда.

С первого взгляда было видно, что Авидий колеблется. Он без конца потел, то и дело неловко вытирал лоб обратной стороной ладони. Было страшно переступить незримую черту у балконной двери, за которой его могли увидеть с площади. Внезапно толпа исступленно и громоподобно заревела. Чины, стоявшие у распахнутых окон, невольно отпрянули, отступили на несколько шагов назад. В следующий момент в зал вбежал гвардеец, бросился к Авидию, рухнул на колени.

— Знамение, император! В небе три орла, они летят на запад!

Авидий жестом указал, чтобы ему освободили проход на балкон, хотя путь туда и так был свободен, вскинул голову, глубоко вздохнул и строевым шагом направился в ту сторону. Толпа на площади, заметив пурпур, взревела.

— Граждане! — объявил Авидий Кассий. — Государство в опасности! Император Цезарь Марк Аврелий Антонин Август сражен смертельным недугом. Я решил принять на свои плечи бремя власти. Боги призвали меня спасти отечество. Жребий брошен. Храбрые воины, римский народ…

Далее Бебий не стал слушать. Он незаметно выскользнул из зала, бросился боковому выходу, добежал до коновязи. Дим тут же подскочил к нему. Бебий тихо, сквозь зубы приказал рабу скакать на виллу и передать Осторию, что ждет его с ребятами у дома Витразина. Пусть поспешат.

Уже на улице, направляя жеребца в сторону квартала, где проживала городская знать, Бебию припомнилась уродливая, разомлевшая от прихлынувших чувств, физиономия Витразина, пустившего слезу в тот самый момент, когда Авидий объявил государство в опасности. До того момента вольноотпущенник, по — видимому, сознавая свою роль в истории, все время оттопыривал нижнюю губу.

Пусть его, с неожиданной злостью решил Бебий. Жребий брошен, так, кажется, заявил Авидий. Голова внезапно прояснилась, злоба обнажилась просто и незамутненно — бунтовщиков, изменников, самозванных спасителей отечества на плаху! После того, что он, природный римлянин, услышал в этом поганом, пропитанном греческой вонью городишке, служить Авидию немыслимо и отвратительно. Пусть наместник хоть семи пядей во лбу, он посягнул на самое драгоценное, что пока еще жило в душе уроженца Рима — только Вечный город вправе избирать вождей. Эти подлые рабы, вся эта шваль, которая дрожала при одном имени Суллы, Антония, Помпея, Гая Юлия Цезаря, Октавиана Августа, Веспасиана, Тита, Траяна, теперь возгордилась настолько, что решила назначить своего доморощенного императора! Не бывать тому!

Он решительно успокоил себя — сейчас главное не терять голову. Самое время проявить римскую невозмутимость и непреклонность. Бебий хорошо усвоил урок, который ему когдато преподал Марк — спешить следует только во время ловли блох, во всех остальных случаях необходима осторожность и холодная голова. Официального извещения о кончине Марка Антонина так и не поступило, в этом случае провозглашение Авидия императором не более чем мятеж. Дело для Рима привычное, даже в царствование тишайшего из тишайших Антонина Пия находились смельчаки, пытавшиеся взбунтовать солдат, например Атилий Тициан. Однако в роду Лонгов изменивших присяге не было.

Значит, так тому и быть.

Сейчас все в Антиохии дрожат, все страшатся будущего, этой минутой и надо воспользоваться. Когда новая власть устоится и раздувшийся от собственной значимости Витразин явится домой, будет поздно. Дело плевое — выпятить челюсть до предела, ворваться в дом плаксивого вольноотпущенника, с порога заявить, у меня, мол, приказ доставить германскую собаку в преторий. Пусть только ктонибудь посмеет встать у него на пути! Приказ он заготовил заранее, подмахнул за Авидия, но это пустое. Главное, напор. Если какойнибудь гречишка посмеет возразить, кулаком в зубы.

Бебий притаился в тени громадной колоннады, с двух сторон, полукругом ограничивающей широкую площадь. Посредине площади бил фонтан, представлявший собой фигуру Геркулеса, сражающегося с гидрой — вода била из многочисленных голов чудовища, циркульно расположенных вокруг центральных фигур. Точно за фонтаном был виден нарядный портал с колоннами, ведущий на виллу Витразина. В сравнении с другими входами, этот отличался особой роскошью и безвкусицей — створки входной двери были в избытке убраны слоновой костью и золотыми пластинами. На площади было пустынно, поэтому Бебий сразу заметил двух охранников, прибывших с Клавдией. Оба были наряжены в солдатскую форму, шли при полном вооружении. Гремя металлом, они шагали посредине улицы, в тени не прятались, в отличие от людей Остория, кравшихся в глубине колоннады. Бебий кивком приветствовал хозяина гладиаторской школы, также кивком указал ему, где расположить людей, затем вышел изза колонны и в сопровождении рибывших охранников направился к дому Витразина. Не обращая на бронзовый молоточек, молодой человек принялся оглушительно колотить в дверь, пока сам прокуратор Витразина, юркий невысокий старик, не распахнул перед ним створки.

— Приказ императора! — объявил трибун. — Мне поручено забрать некоего Сегестия и доставить его к легату пропретору в преторий. Слыхал старик, — уже более доверительно обратился он перепуганному старику. — Свершилось! Теперь мы заживем по — другому. Авидий сумеет приструнить казнокрадов, наведет порядок. Или ты, рабская твоя душонка, иного мнения?

— Что ты, храбрейший! — испугался грек. — Я всей душой за Авидия, пусть боги благословят его царствование.

— Тогда вперед. Прикажи привести заключенного.

— Но воля хозяина… — попытался возразить управляющий.