Колдуны и министры Латынина Юлия

Чаренику не покидало предчувствие, что сегодня его выведут из кабинета через дверь, обитую черным шелком. Он готов был откусить себе язык за то, что два дня назад сказал при государе, что Арфарра столковался с Наном. И взбредет же в голову подобная глупость!

А сам Нан? Сумасшедший человек! Мало того, что разругался со всеми и сгинул, так еще и утащил с собой сосунка! Чареника покачал головой и подумал, что, если бы ему пришлось бежать из столицы, разве он, будучи разумным человеком, взял бы с собой годовалого мальчишку? Он бы взял с собой мешочек с золотом и иными вещами, облегчающими путь…

Чареника медленно поднимался по мраморной лестнице. Перед ним двое варваров в зеленых кафтанах, пыхтя, тащили в кабинет первого министра короб с круглым верхом. На верхней ступени короб грохнулся о пол, крышка с него сорвалась, и он полетел вниз, рассыпая из себя разноцветные листы, – облигации конвертируемого займа.

Чареника горько вздохнул и поднял один из листов: на нем была его подпись. Да, теперь эти бумаги стоили меньше подписи казненного. Арфарра, конечно, отменит все обязательства по займу. Быть того не может, чтобы он позволил народу заниматься ростовщичеством по отношению к государству; а нехватку в казне Арфарра восполнит поднятыми вдвое налогами, да напечатает столько денег, что они подешевеют в десять раз, да конфискует неправедно нажитое… Чареника вздохнул, понимая, что скорее всего окажется не в числе конфискующих, а в числе конфискуемых.

Варвары запихали облигации в короб, и теперь он у них не застегивался. В начале лестницы стоял жертвенник какой-то священной змее, в плошке жертвенника горел огонь. Варвары высыпали бумаги в огонь и поволокли короб вверх по лестнице. Это были, несомненно, те облигации, что скупили Шимана и другие «красные циновки». Киссур, вероятно, захватил ящики в домах главных бунтовщиков. Сколько там могло быть? Не меньше четверти от общего объема всех пяти эмиссий…

Чареника вошел в кабинет Арфарры, и от картины, представившейся ему, невольно заныло сердце. Несмотря на теплый день, старик сидел, закутавшись в пуховый платок с серебряными кистями. Перед ним горел камин, а справа от камина стоял ящик с облигациями. Арфарра доставал облигации из ящика и подкладывал их в огонь.

– Как вы думаете, – сказал Арфарра, аккуратно подправляя серебряными щипцами бумажную пачку, – сколько их осталось у лавочников?

– Не думаю, – осторожно сказал Чареника, – что маленькие люди сбыли все. Многие надеялись, что дело кончится миром, а на следующий день биржу уже закрыли.

– Верно, – сказал Арфарра, – тут примерно треть облигаций, и, полагаю, их купили в основном у чиновников. А две трети остались у маленьких людей.

– И что же будет теперь?

– Правительство, – сказал Арфарра, – обязано выкупить все по номинальной стоимости. Для этого придется пустить в продажу государственные земли.

Чареника вытаращил глаза на пылающий камин. Арфарра сидел с невозмутимым видом и кидал в огонь разноцветные пачки. Удивительное дело: только что он жег бумажки, а теперь – живые деньги, и Чареника просто слышал, как эти деньги пищат и кричат.

– Господин Нан, – проговорил Арфарра, – получил в наследство пустую казну. Он не стал плодить бумажные деньги. Раззадорив алчность своих друзей, он сумел сделать так, что в последние месяцы погашение государственного долга ничего не стоило. Полагаю, однако, что раздача имущества за облигации обернется слишком большими злоупотреблениями. Но если продать государственные земли, а деньги употребить на погашение займа, можно будет успокоить простых людей.

– Гм, – сказал Чареника, – это зависит от того, сколько облигаций будет предъявлено к погашению.

Арфарра насмешливо поглядел на бывшего министра финансов и сказал:

– Тут, господин министр, тридцать два ящика, в каждом – пять миллионов по номиналу. Вычтите из общего числа и посчитайте.

Чареника поклонился и сказал:

– Ваше благородство поистине удивительно! Кто бы устоял перед искушением! Сжечь бумаги, которые завтрашний декрет обратит в миллионы!

– Да, – сказал Арфарра, – вот второй час жгу, чтобы меньше осталось. А впрочем, господин Чареника, помогите мне!

Чареника, под пристальным взглядом Арфарры, нагнулся, взял пачку и подержал ее в руках. У платья его были длинные рукава, и Чареника показалось, что пачка, как живая, хочет поползти вверх по рукаву. Он вздохнул и бросил пачку в камин. Потом другую, третью. Когда он бросил четвертую пачку, ему стало слегка не по себе, и он присел.

– Господин министр, – сказал Арфарра, – вы, я вижу, устали, вам сейчас трудно жечь эти бумаги. Отправляйтесь-ка лучше домой, возьмите ящик и сожгите его дома.

Чареника хлопнул глазами и сказал:

– Гм, – я мог бы сжечь два ящика.

– Полтора, – отрезал Арфарра.

Старик щелкнул пальцами: вошел стражник, выволок откуда-то огромную корзину, опростал в нее ящик облигаций и еще пол-ящика. Два варвара – один белокурый, другой рыжий – подхватили корзину за ручки и встали позади Чареники.

– Так вы, – справился Арфарра, – поддержите это предложение: возместить маленьким людям их убытки?

– О чем речь! – вскричал Чареника, – маленькие люди – опора государства, как можно обижать их?!

Чареника ушел. Огонь в кабинете Арфары горел еще часа три. Золотоглазый старик грелся у горящих облигаций и читал заметки и бумаги своего предшественника. «Удивительная вещь алчность, – думал Арфарра. – Этот человек нажил накануне на продаже облигаций около восьмидесяти миллионов. За эти полтора ящика он заплатит себе пять и еще два с половиной… Великий Вей, если бы я на минуту отвернулся, он бы сунул себе пачку в рукав!»

* * *

А еще через три дня к Арфарре явился Киссур.

– Я, – сказал Киссур, – ехал по городу и увидел, что из городской тюрьмы по вашему приказу выпущена дюжина лавочников, которых я туда посадил. Я повесил их во избежание дальнейших недоразумений. Что же это – я ловлю рыбу, а вы выпускаете ее в реку?

Арфарра нахохлился и молчал. Нити, расшивавшие его кафтан, были такого же цвета, как его глаза, и жемчуга, украшавшие его шапочку, были такого же цвета, как его волосы. Руки старика были сухи, как кора горной березы, и на пальце Арфарры блестел единственный перстень, белый с красным рубином: перстень первого министра.

– Завтра, оказывается, – продолжал Киссур, – будет суд. И на этом суде будет сказано, что причина восстания – в кознях господина Мнадеса: он, видите ли, и был первым зачинщиком заговора, от которого погиб! И еще будет сказано, что Мнадес действовал рука об руку с «красными циновками», которые, вместе с подлыми дворцовыми чиновниками, искусственно вздували курс государственного займа, дабы вызвать народное восстание и погубить через это реформы господина Нана! И что это еретики отдали приказ его убить!

Арфарра дернул за шнурок и сказал вошедшему чиновнику:

– Уже стемнело. Зажгите свечи. И пусть придет тот человек.

Киссур подождал, пока чиновник вышел, и продолжал:

– Семеро негодяев затеяли заговор против государя. Шестеро были трусами, а седьмой сбежал в город и поднял восстание. Я поклялся повесить Андарза и должен был сдержать обещание, но, клянусь божьим зобом, если бы я не поклялся, я скорее простил бы его, нежели остальных шестерых! А теперь что? А теперь имена этих семи вновь на одном листе: имена шестерых – в подписях под приговором, имя Андарза – в самом приговоре!

Арфарра откинулся на спинку кресла, склонил голову набок и глядел на Киссура золотыми глазами-бусинками.

– По дворцу, – продолжал Киссур, – ходят странные слухи. Слухи, что вы помирились с Наном; что Нан прячется не где-нибудь, а в своем собственном, то есть вашем теперь доме. Что едва ли не он готовит этот забавный процесс, где зачинщиком бунта будет назван человек, которого народ первым сбросил на крючья. Что я идиот. Я предложил вам место первого человека в государстве не затем, чтобы по дворцу ходили такие слухи.

Арфарра перевел глаза с плаща Киссура на красную с золотом папку на своем столе. Казалось, ничто так не интересовало его, как содержимое этой папки. Любому человеку на месте Киссура следовало бы понять, что надо уйти и не докучать Арфарра досужими разговорами, но Киссур был недостаточно для этого чуток.

– Почему, – закричал Киссур, – когда мои люди гибли на стенах, вы предложили государю вернуть господин Нана!

– Потому, – ответил Арфарра, – что государь никогда бы на это не согласился; и ничто так не уронило Нана в глазах бунтовщиков, как это мое предложение.

Киссур озадачился. Потом встряхнулся, стукнул кулаком по столу и сказал:

– А что вам мешает расправиться с Чареникой и прочей гнилью сейчас?

Арфарра глядел на Киссура, как старый опытный лис смотрит на молодого лисенка, словно раздумывая: учить малыша, как красть кур из курятника, или подождать, пока он подрастет.

– Что мне с тобой спорить, – внезапно сказал старик, – а вот послушай-ка басенку. Были на свете навозный жук, жаба и ворон, – самые незначительные животные. Они все были связаны взаимными услугами и грехами, и однажды государь зверей, лев, охотясь в лесу, раздавил гнездо жабы. Жаба побежала к своим друзьям. Навозный жук вздохнул и сказал: «Что я могу? Ничего! Разве только пролечу под носом у льва, и он зажмурится». «А я, – сказал ворон, – как только он зажмурится, подскочу ко льву и выклюю ему глаза». «А я, – сказала жаба, – когда лев ослепнет, заквакаю над пропастью, и лев в нее свалится». И так они это сделали, как ты слышал.

Киссур молча ждал, памятуя, что за всякой басней следует мораль.

– Можно, – сказал Арфарра, – арестовать Чаренику и осудить Нана. Но в ойкумене – тридцать две провинции, и в каждой из этих провинций высшие чиновники – друзья Чареники и Нана. Вчера эти люди помогли мне расправиться с Андарзом, сегодня – с «красными циновками», завтра помогут мне расправиться с Чареникой, а послезавтра – с Компанией Южных Морей. Что ты хочешь? Чтобы ставленники Нана сражались вместе против государя, как жабы и жуки – против льва, или чтобы они помогали государю казнить самих себя?

– Я хочу, – сказал Киссур, – чтобы в ойкумене не было ни богатых, склонных к своеволию, ни беднных, склонных к бунтам, и если эти люди поедят себя сами, это сильно сбережет силы.

– Тогда, – сказал Арфарра, – ты пойдешь вычистишь кровь под ногтями, и сделаешь, как я скажу.

* * *

В это самое время, когда Арфарра объяснял Киссуру методы справедливого правления, а в городе догорали последние головешки крытого рынка, – в это самое время на женской половине изрядного дома Чареники, бывшего министра финансов, под большим солнечником, сиречь тафтяным навесом, обшитом кружевами и камчатыми кистями, Янни, дочь Чареники, со своими подружками разбирала и строила наряды. Тут же, под солнечником, ползали ее служанки, кроя новую атласную кофточку с запашными рукавами, улыбаясь, по глупому девичьему обыкновению, и хихикая.

– Это, – говорила Янни, разглядывая розовое тафтяное платьице, – я, пожалуй, пошлю бедненьким, – вон как протерлось. А это, если хочешь, отдам тебе. Смотри, какие глазки у ворота. Если обшить подол лентами, и вон тут обшить, так вообще незаметно, что носили. Хочешь?

– Да, очень хорошенькое платье, – отвечала Идари, ибо именно к ней обращалась дочь министра.

Идари никогда не бывала в такие ранние часы у подруги. Но три дня назад бунтовщики сожгли шестидворку, в которой она жила, дед и тетки куда-то пропали, а сама Идари с младшей сестрой бродила по улицам. Вчера какой-то варвар долго на них облизывался, а потом все-таки отвел к Чаренике. Обо всем этом Идари не очень-то рассказывала.

Вдруг в саду поднялся шум: зазвенели серебряные колокольчики, приветствуя высокого гостя, затопали слуги, раскатывая по дорожке красный ковер… Идари и Янни подбежали к перилам и увидели, что по красному ковру идет отец Янни, Чареника, а рядом с ним, опираясь на резной посох, ступает тощий старик в красной бархатной ферязи первого министра, вышитой всеми зверями и птицами ойкумены.

На повороте дорожки под ковром сидел корень дерева. Арфарра зацепился посохом за корешок, уронил посох и сам чуть не упал. Чареника бросился за посохом, чуть не въехал в землю носом, подхватил посох, отдал хозяину, и стал усердно пинать проклятый корень ногой. «Немедленно спилить!» – кричал Чареника.

– Ишь, цапля, – сказала с досадой одна из служанок, и пошла, пошла бочком, подражая стариковской походке. – Вчера пришел, ничего не ел – поваров-то всю ночь пороли!

– А когда в тюрьме сидел, – фыркнула Янни, – у Идари пирожки выпрашивал. Клянчил!

Идари покраснела. Она хотела сказать, что, во-первых, Арфарра не клянчил никаких пирожков, она сама их принесла, а, во-вторых, она вовсе не для этого рассказывала об этом Янни. Но Идари только опустила головку и промолчала.

Надобно сказать, что на женской половине дворца мало что знали о происшедшем в городе, а только слышали, как Чареника ругает Арфарру самым последними словами. Идари – та очень тревожилась о судьбе Киссура. Но она знала его только под именем Кешьярты, юноши с льняными волосами и карими глазами. А про Киссура, нового фаворита, на женской половине знали только то, что у него во рту шестьдесят два зуба, и уши срослись за затылком.

Час прошел за хихиканьем, а потом Янни позвали к отцу. К девушкам Янни не вернулась, заперлась в своей комнате. Идари прошла к ней. Янни лежала, уткнувшись носиком в кружевные подушки, и рыдала. Идари стала ее утешать. Янни перебралась с подушек на плечо Идари и сказала:

– А этот человек, Арфарра, – ты с ним говорила? Он совсем противный старик?

Идари поглядела на подругу и осторожно сказала:

– Он совсем как кусочек сухой корицы, и в нем много хорошего. Я бы хотела, чтобы у меня был такой дед.

– Дед! – сказала Янни, – отец велит мне идти за него замуж!

Янни была, конечно, невеста Шаваша: но тот был фаворит опального министра и хуже, чем покойник, и ничего Чареника в этот миг так не желал, как доказать свой разрыв со всеми этими бунтовщиками.

– Но ведь он же монах! – сказала Идари.

Янни заплакала еще громче.

Арфарра, действительно, был когда-то монахом-шакуником, но это ничего не значило. Во-первых, постригли его насильно, и клятвы за него давал другой человек, так что потом, когда Арфарра стал араваном Варнарайна, в монахах числили того, кто повторял клятвы. А во-вторых, монахи-шакуники все равно стали, по указу государыни Касии, мирскими людьми.

– И когда же свадьба? – спросила Идари.

– Сегодня, – всхлипнула Янни, – в час Цикады, потому что-де завтра государь объявит траур по погибшим, и свадеб не будет три месяца! У меня нет даже времени сшить новое платье!

И от этой, последней обиды, Янни окончательно разревелась.

Идари выглянула в окошко: были уже сумерки, небо было как бы расписано красными лопухами, – пожар в городе продолжался третий день. Идари подошла и обняла подружку.

– Ты счастливая, – сказала Янни, – бедняки выходят замуж, за кого хотят.

– Нет, – сказала Идари, – я дала тебе клятву, что мы выйдем замуж за одного человека.

– Кто же, – возразила Янни, – знал, что отец выдаст меня за старика, да еще и палача вдобавок? Не надо мне твоей клятвы.

Идари молчала. Ей было все равно, за кого идти.

– А как ты думаешь, – спросила Янни, – если я выйду замуж за этого палача, я сумею сделать так, что Шаваша помилуют?

– Не думаю, – сказала Идари, – наоборот, его тогда совершенно убьют.

* * *

Вечером была свадьба: бог знает что за угодливая свадьба! Янни и Идари сидели за занавеской. Арфарра сидел бок о бок с Чареникой в паллии, вышитом лазоревыми цветами по голубой земле. На голове у него была парадная шапка первого министра, с широкой каймой. На кайме сидело шесть птиц, унизанных жемчугом, а с каймы свисали лапки с золотыми репьями.

Арфарра снял шапку и подкидывал одну из лапок. Ел он мало, и было ясно, что опять станут пороть поваров. Всем гостям было очень весело. Через час Янни пискнула и упала в обморок. Девушку унесли, и Идари пошла за ней.

К ночи поднялся шум: жениха провожали в опочивальню. Янни заплакала и сказала:

– Право, скажи, что я сегодня нечиста, будь вместо меня!

В пустой опочивальне Идари забилась под подушку и тоже стала плакать.

– Ты что здесь делаешь?

Идари обернулась и обомлела: над ней, высоко подняв рогатый светильник, стоял Кешьярта, – в боевом кафтане городской стражи, помятый и немного мокрый. На поясе, обвившемся вокруг талии Кешьярты, с одной стороны висел боевой клевец, а с другой – волнистый кинжал, а над головой Киссура торчала рукоять двуручного меча, увитая камнями и шнурами. Это был такой тяжелый меч, что Идари вряд ли обхватила бы его двумя руками, но за широкими плечами Кешьярты он казался совершенно игрушечным.

– Я, – сказала жалобно Идари, – вторая жена вашего начальника. Янни просила меня сказать, что она нынче нездорова, и что я вместо нее.

Киссур покраснел от гнева, а потом выронил светильник, упал на постель поперек Идари и стал хохотать, как сумасшедший.

– Что вы делаете, – запричитала Идари, – сейчас сюда придет господин первый министр!

Киссур подхватил Идари на руки и продолжал хохотать:

– Вот так зятек, – кричал он, – вот так зятек! Ох как я его повешу!

Чареника, бывший министр финансов, всячески желая доказать свою преданность, забыл упомянуть на женской половине, как о детали совершенно несущественной, что господин Арфарра отказался от звания первого министра в пользу Киссура. А Киссур, в свою очередь, опоздал к свадьбе, так как негодяи из красной слободы сильно задержали его, и в начале пира Арфарра сидел за столом посаженным женихом, как это часто делают.

* * *

На следующее утро Арфарра явился поздравить молодых и уединился с Чареникой. Эти двое провели брачное утро вдвоем за бумагами, и от этого взаимного удовольствия были счастливы.

Когда они выходили из кабинета, им попалась бабка в полосатой кичке и сказала, что Киссур купается в пруду и от счастья помял угол беседки. Арфарра улыбнулся, потому что он не очень-то понимал, как можно быть счастливу из-за женщины, если ты – первый человек в государстве. Чареника сказал:

– Это хорошо, что Янни ему понравилась, потому что часто браки, заключенные ради блага государства, кончаются несчастиями из-за холодности жениха. Ведь у него не было никаких других привязанностей?

– Совершенно не было, – ответил Арфарра.

После этого Арфарра покинул Чаренику, спустился в сад и присел на мраморный пенек, щурясь и улыбаясь, как кот на солнышке. Тут из-за беседки, увитой глициниями, вышла черноволосая девушка, похожая на струну, натянутую на колки лютни, и Арфарра узнал в ней девушку из Небесной Книги.

Арфарра улыбнулся, вспомнив, как она неделю назад, пряча глаза, совала ему в руку корзинку. Как он тогда ее напугал! Что он посулил ей тогда? Хорошего жениха? «Если б, – подумал Арфарра, – я ее встретил тридцать лет назад, я бы женился на ней. Может, и сейчас не поздно?» И Арфарра вдруг странно вздохнул, вдруг поняв, что, вероятно, даже первый человек в государстве может быть счастлив из-за женщины. А Идари подошла к старику, стала на колени и сказала:

– Ах, сударь, вы больше, чем колдун!

«Ее любовники будут смеяться надо мной, – подумал Арфарра, – ну и что?» – положил руку на голову девушки и погладил ее.

– Мы с Киссуром говорили об этом всю ночь, – продолжала Идари, – и сошлись на том, что вы умеете видеть за вещами и впереди вещей. Потому что если бы я знала, что Янни выходит замуж за Киссура, я, конечно, не осмелилась бы вновь попасться ему на глаза. И подумать только, что я еще кормила вас пирожками, а вы уже все знали! Что с вами, дедушка?

Последние слова Идари произнесла потому, что губы Арфарры вдруг как-то посерели. Он поднял голову и стал смотреть, как в лучах утреннего солнца к нему спешит, шагая по-утиному, новый префект столицы Чареника.

– Ничего, – сказал Арфарра, – А теперь беги отсюда, крошка, и никому не говори того, что ты сказала мне.

А Киссур между тем ускакал в город, и вернулся к тестю лишь вечером. Вот он подъехал с дружинниками к воротам, и увидел, что на них висит простыня, а на простыне – кровь.

– Это что такое? – спросил Киссур.

– Это такой обычай, – ответила ему бабка в полосатой кичке.

Киссур удивился и, пройдя в дом, стал искать, не был ли он вчера ранен. Ничего, однако, не нашел. Тогда он спросил своего вассала, Алдона:

– Слушай, помнишь, мы вчера вешали этих красненьких, и один так верещал, что мне пришлось на прощание зарубить его мечом? Как ты думаешь, он не мог мне обрызгать свадебный кафтан?

– По правде говоря, – ответил Алдон, – он это и сделал, только ты был такой сердитый, что мы не успели тебе это сказать.

– Да, – промолвил Киссур, – сдается мне, что не та кровь, какая надо, висит на этой простыне, и не очень-то это хорошее предзнаменование.

* * *

Относительно Нана Арфарра сказал Киссуру чистую правду, – никто не знал, куда он делся, и сам Арфарра не знал, хотя искал весьма пристрастно и до многого доискался.

Нан исчез не один: вместе с ним пропал и начальник его стражи, маленький варвар из народа аколь, человек дьявольской ловкости и преданный господину министру, – этот человек, по показаниям домашних Нана, вошел в кабинет министра через полчаса после того, как министр скрылся в нем с бунтовщиками.

А когда Арфарра показал Киссуру его портрет, Киссур признал в маленьком варваре человека, который повстречал его в коридоре дворца и отдал ему документы из сундучка министра.

Кроме того, пропал и сын Нана.

Арфарра стал выяснять, кто именно взял из колыбели маленького сына министра, и выяснил, что это был чиновник седьмого ранга Тий, один из бывших секретарей Нана, тот самый, который очень помог в эти дни Арфарре. Арфарра арестовал секретаря, и тот показал, что встретил Нана с рыжим начальником стражи в пустынной юго-восточной галлерее. Нан сказал «Принеси мне ребенка и три пропуска с подписью Арфарры».

Тий и начальник стражи пошли за ребенком вместе. По дороге начальник стражи рассказал Тию, что он видел Киссура в Зале Пятидесяти Полей и сказал об этом Нану, и что Нан велел ему устроить в зале засаду. А потом, три часа назад, Нан прислал спешную записку убрать людей и явиться как можно скорее к Нану. Тот явился во дворец Нана и прошел в кабинет. Там лежал сын Шиманы, убитый, и еще двое сектантов, а Нан сидел весь белый и повторял: – «Мой сын не останется в этом дворце, не оставлю сына Арфарре».

– А куда делся Нан потом? – спросил Арфарра.

– Не знаю.

– И он не пытался увидеться с государем?

– Нет. Он сказал: «Государь обиделся на меня, потому что я не так часто ездил с ним на охоту. Он нашел министра, который будет ездить на охоту столько, сколько хочется государю».

Нельзя сказать, чтобы первый министр исчез совсем без следов. Один инспектор по творогам и сырам встретил в пяти верстах от города трех оборванцев с ребенком, – оборванцы утекали прочь от горящей столицы, лица двоих показались инспектору странно знакомыми. Нашли чиновника, вполне верного Нану, который дал ему свою лодку в Гусьих Ключах, – а через семь дней в Голубых Горах – уму непостижимо, как его туда занесло, – один из «парчовых курток» видел трех горшечников с мешком и ребенком, по описанию похожих на беглецов, послал записку в управу и побежал за горшечниками. Через неделю отыскали в лесу то, что осталось от парчовой куртки, – а осталось мало, потому что в лесу было много зверья.

А потом их видели на границе Харайна с Чахаром, уже без ребенка, – стало быть, Нан отдал ребенка одному из незаметных, но верных своих друзей, такому, что скорее умрет, чем предаст, какому-нибудь многодетному чиновнику в глухой сельской управе…

Это известие страшно перепугало Арфарру. Проиграв в столице, министр утекал в Харайн, – в Харайн, где хозяйничали ставленник Нана Ханалай и его правая рука Шаваш, в Харайн, где стояло единственное боеспособное войско империи.

Глава четырнадцатая,

в которой Шаваш узнает об аресте Нана, а наместник Ханалай беседует с крестьянином, желая узнать мнение народа

Через пять дней после ареста Нана Шаваш, в Харайне, получил известие о случившемся. Он кивнул головой, допил утренний чай, написал несколько записок и отправился в управу. Чиновники у входа шарахнулись от него. Шаваш, не повышая голоса, велел принести несколько дел и занялся, как ни в чем не бывало, бумагами.

Днем в воротах управы явилось двое в парчовых куртках: они скакали от самой столицы. «Парчовые куртки» прошли в кабинет Шаваша. Инспектор отложил бумаги и ледяным тоном осведомился, что им угодно. «Парчовые куртки» предъявили полномочия: арестовать и препроводить в столицу. Шаваш дописал составляемую им бумагу, проглядел ее, исправил ошибку, приложил печать и разорвал. Потом откинулся в кресло и так сидел все время, пока шел обыск.

Раз он спросил стакан вина, но человек в парчовой куртке засмеялся и ударил его по щеке. Никто так и не заметил, когда именно инспектор, поправив волосы, сунул руку с черепаховой заколкой в рот, – а когда стражник бросился к нему, бранясь, было уже поздно, – Шаваш, мертвый, сползал с кресла, и глаза его стекленели.

Мертвеца вынесли во двор и кинули в тележку, погрузили туда сундуки с конфискованным, и поехали из города. В управе многие плакали; двери в кабинет были распахнуты настежь, от сырого сквозняка качались травы и деревья, вытканные на гобеленах, а под деревьями зябли красавицы. Сейфы стояли со вспоротыми животами, изнасилованные и пустые, и из ящика стола на пол выкатились разноцветные шарики-леденцы, – Шаваш, бывший деревенский мальчишка, обожал лакомиться над бумагами. Было видно, что «парчовые куртки» многое просто беззастенчиво украли.

Прошло еще три часа, и в управу явились местные стражники. Оглядели разгромленный кабинет и флигель в саду и ускакали к наместнику Ханалаю. Наместник выслушал их и грохнул кулаком по столу так, что кусочки яшмы брызнули из инкрустаций. Ярыжки ушли, и он вскричал:

– Мне не доверяют: я ведь ставленник Нана. Я хотел арестовать этого мальчишку с самого утра, чтобы предоставить доказательства своей верности; а мне не только не прислали приказа, но и не известили об аресте!

* * *

Днем к управе пришел Свен Бьернссон, в незаметной одежде крестьянина, и стал среди народа, который смотрел, как грузят на тележку покойника.

Прошло два месяца, как Свен Бьернссон бежал из управы Сият-Даша. Он сильно изменился после свого бегства: Шаваш преподал ему урок смирения. Он, пожалуй, никак не мечтал спасти мир проповедью, как крестьянин не мечтает спасти мир прополкой риса. Но он понимал, что мир погибнет, если на полях перестанет расти рис, и что мир погибнет, если по дорогам перестанут ходить забавные проповедники.

Он теперь запоминал все свои удачные фразы, и не стыдился повторять в разных местах одно и то же. «Господь, – говорил он, – сделал так, что от козы рождается вторая коза, а от второй козы – третья. Господь не стесняется повторений, – разве стыдно подражать Господу?» Да – имя Бога теперь встречалось в его устах чаще, чем имя человека.

Телега с покойником тронулась и заскрипела, народ, глазея, бросал в нее дынные корки. Кто-то схватил Бьернссона за руку:

– Яшмовый араван! Какая неострожность! Что же вы: вас могут схватить!

Бьернссон глянул на небо так, словно хотел спороть с него шкурку, и последовал за испуганным сероглазым горшечником. Сумасшедший чиновник покончил с собой: и Бьернссон знал, что Шаваш никогда бы не убил себя, если бы не был уверен, что это глупое, и, вероятно, временное смещение Нана в столице – месть оборотней-чужеземцев.

Эта смерть была на его совести, на совести Свена Бьернссона.

* * *

В двух иршахчановых шагах от города начинался Ласковый лес. Парчовые куртки свернули с дороги, нашли в лесу старую часовню, распрягли лошадей, положили мертвого чиновника на траву и стали копать у стены часовни.

Шаваш открыл глаза, глубоко вздохнул и вскочил на ноги.

Стражники достали из выкопанной ямы сундук с платьем, деньгами и документами. Шавашу помогли переодеться в рваную каразейную куртку, стеганые штаны и конопляные башмаки с завязочками. «Парчовые куртки» тоже переоделись. Шаваш остриг свои роскошные волосы, расставил на коряге зеркальце и несколько баночек со страшными, употребляемыми ворами и соглядатаями зельями, которые способны в несколько минут изменить лицо человека, цвет глаз и волос, и занялся с этими баночками.

Шаваш был человеком предусмотрительным, и всегда считал, что самоубийство при аресте – это, конечно, умная вещь, но есть вещи и умнее. Двое стражников были его тайными людьми, к которым он еще утром отправил записку с давно условленным знаком. Шаваш знал, что из-за общей неразберихи и повсеместного томленья при виде парчовых курток пройдет еще месяца три, прежде чем его хватятся.

Через полчаса из зеркальца на Шаваша глянул совсем другой человек: придурковатый крестьянин в изорванных лапоточках и со сгорбленными плечами. «Вот таким бы я был, – подумал вчерашний всесильный инспектор, от одного слова которого трепетали все три души обывателей и все четыре души чиновников, – если бы меня не подобрал Нан». В глазах Шаваша страшно защипало, – вероятно, от сока горечавки. Тут Шаваш обернулся, – стражник трогал его за плечо.

– Сейчас иду, – сказал Шаваш.

Стражник поклонился, смущенно кашлянул и сказал:

– Господин Шаваш! Для нас всегда было честью служить вам, и опала господина первого министра разорвала наши сердца. Однако кто не знает: каждой человек думает о собственной выгоде! Здесь, в конфискованном сундуке, – такие сокровища, что хватит на пропитание и нам, и нашим внукам! А ваша звезда уже закатилась, для отечества вы все равно что мертвы – так стоит ли оставлять вас в живых?

Шаваш побледнел и отвечал:

– Друзья мои! Я, признаться, не очень держусь за это золото и серебро, и охотно отдам его вам. Но за собственную жизнь я держусь крепче, чем рысь за цыпленка, – и если вы меня убьете, я обобью все пороги в небесной управе, но добьюсь разорения ваших семей.

Зная, что у Шаваша во всех управах есть знакомые, стражники от таких слов перетрусили. На том и порешили: стражники забрали себе все ценности и лошадей и поехали дальше, а Шаваша оставили на дороге, одного, в крестьянских лапоточках и куртке, подхваченной пеньковой веревкой.

Стемнело. Над черными бескрайними полями высыпали звезды, мелкие и неровные, заглядывали бывшему чиновнику в глаза, хохотали по-совиному, и луна Галь плыла по небу, словно брошенная в ручей ивовая корзинка с ребенком. Шаваш не знал, что случилось в столице, но он не сомневался, – в том, что случилось, виноваты люди со звезд, также как и в гибели храма Шакуника. И у него, Шаваша, не было даже сил отомстить им за смерть Нана.

* * *

В третий день пестрого зайца, дней через двадцать после вышеописанных событий, наместник Ханалай охотился в Перечном лесу. Он стоял на взгорке, и вдруг увидел внизу, на пустой лесной тропке, ослика с мешком и крестьянином. Крестьянин взглянул вверх, тоже, вероятно, увидел доезжачих, и заторопился в кусты. Ханалай гаркнул и пришпорил коня: через две минуты его люди окружили мужика. Тот жмурился и горбил спину.

– Вот, – сказал наместник, – когда я был разбойником, бедняки ходили ко мне, а теперь – от меня. Или ты сам – злодей? Ты чего прячешься?

– Ах, – возразил мужик, – когда я иду мимо горы, я не боюсь, что гора упадет и раздавит меня. Но я боюсь, что с нее мне на голову покатятся мелкие камушки. И вас я не боюсь, господин наместник, а вот слуги ваши немного шалят.

Наместник рассмеялся, и, так как солнце уже садилось, велел ехать в усадьбу и взял крестьянина с собой. Ослика с мешком отдали доезжачему, а старику подвели лошадь. Тот попятился от страшного животного, и дело кончилось тем, что старик пошел, аккуратно ступая, за хвостом Ханалаева вороного красавца, и штаны его над плетеными башмаками оставались чистыми, так что Ханалай невольно залюбовался, как народ от долгой привычки аккуратно умеет ходить по грязи.

На расспросы старик отвечал, что он деревенский башмачник, а теперь вот идет в город, к племяннику, потому что деревня их стоит у самого конца обитаемого мира, и ходили слухи, что в нее придут горцы: а иначе зачем наместник набирает войска?

– Гм, – сказал Ханалай, – а слыхал ли ты, дружок, что случилось месяц назад в столице?

Крестьянин сказал, что слыхал, что их Харайнский проповедник, яшмовый араван, теперь стал министром в столице; и что это удивительное дело, потому что еще неделю назад он слушал воскресшего Арфарру под старым кленом, а он, оказывается, в это же самое время был уже в столице перед государем.

Многие засмеялись, а какая-то глупая барышня, которая разучилась понимать народ (множество дам и девиц, и уважаемых людей, и сам господин Айцар были в свите наместника), спросила:

– О ком это он?

Один из чиновников ответил:

– О местном проповеднике, яшмовом араване. Этот человек было исчез из Харайна, а дней десять назад опять объявился. Ба, – вдруг вспомнил чиновник, – я позавчера видел его и предлагал ему коня, но он отказался. Очень хороший человек. Он, знаете ли, проповедовал у моих складов, и какой-то разбойник вскочил в круг и стал рассказывать про меня гадости. Я испугался, что склады сейчас разграбят! А этот проповедник ударил его по губам и говорит: «Замолчи! Парчовый Бужва спросит тебя о твоих грехах, а не о чужих!»

И многие согласились, что это прекрасная проповедь.

– Это тот проповедник, – сказала, кокетливо поводя глазами, одна из барышень, – который везде ходит белой кошечкой?

– Какая там белая кошечка! – сказал секретарь Ханалая. – Араван Фрасак по наущению инспектора Шаваша велел его арестовать, а стражники, боясь народа, не выполняли приказа. Араван Фрасак драл их и с лица и с зада, – вот тогда-то они и распустили слух, что тот ходит везде в образе белой кошечки, и арестовать его по этой причине никак нельзя.

– А почему это он не поехал с вами? – спросил наместник Ханалай.

Чиновник ответил:

– Боялся, ваша светлость. Все-таки есть постановление об его аресте. Говорят, его здорово напугал этот столичный инспектор, Шаваш: гонялся за ним по всему Харайну. А теперь Шаваша арестовали и покойником увезли в столицу.

Некоторое время все ехали молча. Небо в этот день было удивительно чистым, поля и травы блестели как новенькие после вчерашнего ливня, из кустов выскочил плотный кабанчик и побежал, ошалев, по дороге.

– Безобразие, – вдруг сказал господин Айцар. – Арестовали человека – ни суда, ни следа, и никакого уважения к местным властям.

– Еще не то будет, – сказал один из чиновников, – когда господин Арфарра наведет в столице порядок. А кто такой этот Киссур?

– Я, – сказал господин Айцар, – видел этого человека, когда он был заключенным в Архадане, и хотел иметь его у себя. Это человек, который очень высоко ставит свою свободу, и понимает свободу как право убивать. Но еще выше своей свободы он ставит, кажется, свободу государя. Потом у него были нелады с госпожой Архизой, и еще это он ограбил государственный караван в горах и все роздал крестьянам.

– А как ты думаешь, – спросил опять Ханалай крестьянина, – от какой вины пострадал бывший первый министр?

– Кто же, – сказал рассудительно крестьянин, – может это знать издали? Разные бывают причины: с соседом поссоришься, или бес позавидует. Вот у меня так же было: шурин мой плюнул нечаянно на корягу, под которой была могила колдуна; колдун обернулся огненной мухой, сжег склад, который сторожил шурин, да еще устроил так, что шурина отдали под суд за то, что он в пьяном виде ходил с факелом под стрехой.

Тут все стали обсуждать опалу господина Нана и, надо сказать, обсуждали весьма вольно. Дело в том, что года два назад уважаемые люди Харайна во главе с Айцаром хотели отпасть от империи, но господин Нан, тогда еще столичный инспектор, усовестил их разговорами о благе отечества и о том, что им трудно будет, взбунтовавшись, торговать с ойкуменой. А при реформах Нана, да южном канале, да чахарских рудниках никто, конечно, и не думал о государственной измене.

Теперь, с опалой первого министра, все изменилось. Во-первых, нельзя было быть уверенными, что опальный министр будет держать язык за зубами о давнему заговоре: а если ему вышибут все зубы? Во-вторых, нетрудно было догадаться, что Арфарра и Киссур поступят с богачами в провинции также, как с бунтовщиками в столице.

И если два года назад господин Нан отговорил людей от лишней суеты, указав, что, отпав от империи, вряд ли можно рассчитывать на большие торговые доходы, то теперь все выходило наоборот: только отпав от империи, можно будет продолжить торговать внутри Харайна.

– Неужели Шаваш не смог его арестовать? – вдруг недоверчиво спросил Ханалай.

– И как не смог! Мне рассказывали такой случай: яшмовый араван три дня ночевал у одного крестьянина. На четвертое утро он ушел, а днем хозяин полез в погреб и сломал себе руку. Вот к нему приходит гадатель – агент Шаваша, – гадает, и, желая повредить проповеднику, говорит: «На тебя навел порчу недавний гость – уж не знаю, кто у тебя был». А крестьянин плачет: «Это мне за мои грехи! Три дня гостил у меня святой человек, и все три дня я думал: а не выдать ли его за деньги? Деньги, они ведь тоже нужны! Другой на его месте мне бы шею сломал, а этот – руку. Святой человек, святой».

– Говорят, он хороший пророк, – сказал Мелия.

– Яшмовый араван – плохой пророк, – промолвил Ханалай. – Он только тычется в людей и говорит им, что добро, а что зло. А настоящий пророк – это тот, кто словами может превратить добро в зло, и наоборот.

Наклонился с седла и отдал шепотом какое-то приказание.

Так-то беседуя, они доехали до усадьбы. Наместник с господами прошли внутрь, а крестьянину Ханалай дал золотой и велел провести на задний двор и накормить.

* * *

Наместник Ханалай был человек простой, неученый – как он сам говорил. Поэтому ему случалось часто делать ошибки в управлении, и когда ему на эти ошибки указывали, он их поспешно признавал и исправлял. Чиновники очень любили наместника, который соглашается с замечаниями подчиненных, и так уважает ученых. Народ обожал человека, который из справедливого разбойника стал чиновником. Что же до людей богатых – они были приятно поражены, как охотно этот взрослый ребенок спрашивает их мнение и слушается их советов.

И вот, например, один из богачей, по имени Заххад, купил удивительную лошадь. Лошадь так понравилась Ханалаю, что ему приснился сон о том, как Заххад дарит ему эту лошадь, и Ханалай раз пять или шесть пересказывал этот сон Заххаду. Наконец Заххад привел лошадь и поставил ее у пруда, на берегу которого он кушал чай с другими уважаемыми людьми и с наместником, и сказал, что сон наместника исполнился: Заххад-де подарил ему лошадь во сне, а наяву он дарит наместнику отражение лошади.

Все посмеялись шутке Заххада, а через неделю наместник арестовал его за какие-то пустяки. Тогда уважаемые люди пришли к наместнику и объяснили ему, что так делать не годится. И что же Ханалай? Вы думаете, он арестовал этих наглецов? Ничуть не бывало! Он хлопнул себя по лбу, вскричал:

– Ах я неученая скотина! С моим ли умом сидеть на такой верхушке! – и в тот же день Заххада выпустили.

Ханалаю в это время было лет сорок пять-сорок шесть. Он был человек большого роста и с пудовыми кулаками. За последний год он немного раздобрел, но сохранил всю свою страшную силу. Голова его, с черными, жесткими, как колючки репья, волосами, с большими умными глазами цвета шкурки копченого поросенка была почти всегда повязана широкой лентой, закрывающей давнее клеймо.

До сорока четырех Ханалай не умел ни читать, ни писать, однако, став наместником, принялся за эту науку. Он завел себе особого чиновника, с которым по утрам, перепачкав пальцы тушью, прилежно, по его собственному выражению, «валял ворон». Через год он вполне преуспел, однако по-прежнему требовал, чтобы чиновник читал ему документы вслух.

Ханалай предпочитал устные донесения, потому что потом всегда можно было сделать вид, будто не запомнил неприятной просьбы. На самом деле Ханалай запоминал прочитанное с первого раза, а незнакомые слова – со второго. И хотя речь его оставалась речью простолюдина, люди проницательные примечали, что прежняя невоспитанность овладевает Ханалем лишь при неприятных гостях.

Бывает, приедет такой гость, – Ханалай громко хохочет, берет его под руку, рвет для него мясо руками. Гость сидит как в воду опущенный, аппетит у его пропал. Ханалай сердится на малоежку, лично подносит рог, из которого пил сам, начинает петь пьяную песню. Глядишь, а гость уже отбыл в кустики, и не смеет потом показаться на глаза Ханалаю, и уезжает домой, так и не упомянув о своем деле.

Помимо еженедельных охот и забав, и невероятных попоек, на которых Ханалай единственный оставался трезвым и внимательно слушал пьяную болтовню, предпочитая этот способ осведомленности всем другим, – Ханалай вдруг пристрастился к игре в «сто полей». И это было совершенно удивительно, что человек, начавший играть в «сто полей» в сорок четыре года, обыгрывал чиновников с газельими глазами и пальчиками тонкими, как молодой бамбук.

* * *

Свен Бьернссон проходил Олений мост, когда его нагнали трое всадников:

– Пожалуйте с нами.

Яшмовый араван не очень удивился и пошел. Несмотря на то, что объявления о его аресте висели на каждом столбе, араван Фрасак после смерти Шаваша перестал гоняться за проповедником, и Бьернссон больше не опасался ничего.

Через час его привели в освещенный факелами двор наместника.

Когда Бьернссона ввели в беседку, господин наместник сидел в креслах, а десяток его гостей – ниже, на коврах и подушках. Ханалай встал, почтительно поклонился проповеднику и подвел его за руку к накрытому столу: кресла наместника остались пусты, только громовая птица таращилась с подголовника.

– Большая честь для меня, – сказал Ханалай, – приветствовать вас в своих покоях. Поистине, ничье слово не значит столько для народа Харайна, как ваше слово.

Бьернссону эти комплименты не очень-то понравились.

– Я, – сказал Ханалай, – человек неученый, о чем тут толковать. Рубить умею, а ведать душами или гражданскими делами – увы!

Кто-то почтительно возразил сбоку:

– Люди выдающихся достоинств не нуждаются в образовании, как самородное золото не нуждается в плавильном котле: лишь презренные металлы, медь и железо, нуждаются в дроблении и переплавке…

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » ... »»