Колдуны и министры Латынина Юлия
– Не знаю всех обстоятельств, – осторожно сказал Нан, – может быть, эти документы уже у Арфарры.
Шимана пошевелил свою чашечку.
– Ужасно, – сказал он. – У этих, на площади, язык без костей! Станут говорить, что вы, мол, уже договорились с Арфаррой, купили свою жизнь ценой этих бумаг.
– Не думаю, – поспешно сказал начальник «парчовых курток» Андарз. – Там целая папка касается меня, и если б эти документы были в руках Арфарры, он бы нашел способ зачитать эту папку прямо с трибуны собрания.
Нан молчал. Шимана помахал принесенной бумажкой.
– Шесть часов назад, – сказал он, – в Голубом Зале самозванец Арфарра предложил государю восстановить вас в должности. Негодяй Чареника так и закричал: «Нан и Арфарра сговорились за счет блага народа!»
Нан молчал.
– Все дело упирается в документы, – нетерпеливо сказал еретик. – Что скажут, если вы откажетесь их огласить? Скажут, что вы еще надеетесь на примирение с дворцом!
Внезапно Нан вынул из рукава записку и протянул ее Шимане. Записку ему бросил в толпе какой-то из агентов Арфарры. Арфарра предлагал меняться: Нан отдает сундучок с документами, а взамен получает сына.
Андарз всплеснул руками:
– Какая дрянь! Отдайте ему бумаги!
Шимана внимательно прочитал записку и порвал ее.
– Ничего Арфарра с вашим сыном не сделает, – возразил Шимана. – В крайнем случае отрежет… чтобы тот не мог быть императором.
Слово, употребленное еретиком, было непозволительно грубым.
Первый министр побледнел от бешенства.
– Вы думаете, – сказал он, – мы достаточно сильны, чтобы уже ссориться?
– Я думаю, господин Шимана, – сказал Андарз, – что сын Нана и государевой кузины, – единственный, помимо государя, ныне живой отпрыск государева рода, и вам стоит упомянуть об этом на вечернем заседании. А господин Нан за это отдаст бумаги, касающиеся вашего врага Чареники.
На этом и порешили.
* * *
Нан и Андарз откланялись и покинули комнату с красными циновками. Шимана остался наедине с писаной красавицей. Он поклонился и сказал:
– Документы – бог с ними, можно повесить Чаренику и без документов. Но вот что важно: чтобы Нан навсегда порвал с этими людьми из дворца и сам добивался их гибели. Кончилось время мира!
– Дурак! – сказала женщина, – народ повесит Чаренику за его преступления, а за какие преступления повесишь ты Арфарру?
– Матушка, – сказал Шимана, – я не понимаю, о чем ты?
– Выборы, выборы, – закудахтала женщина. – А кого выберут-то? В столице, пожалуй, выберут тебя! А в провинции-то выберут Арфарру!
Полное лицо Шиманы стало цвета мела.
– Можно обвинить его… – и тут же еретик замолк. Все те соображения касательно всенародных выборов и Арфарры, которые уже представлялись Чаренике, пришли в голову и его заклятому врагу.
Но следующие слова писаной красавицы заставили Шиману окаменеть.
– Если Нан будет жить, – сказала она, – то кто-то из вас через три месяца отрежет другому голову! А если он умрет сегодня, то он станет богом-хранителем революции. И если смерть его приписать Арфарре и Киссуру, это и будет то преступление, за которое их можно казнить по суду.
– Матушка, – воскликнул Шимана, – я буду неблагодарной лягушкой, если не отомщу за смерть Нана! У нас хватит мужества дойти до эры Торжествующего Добра, даже если придется идти по трупам!
И пошел распорядиться.
* * *
Поездка Андарза и Нана к дому первого министра заняла почти час: народ не давал им проходу, осыпая жареным зерном. Министр полиции Андарз заплакал и стал на колени.
– Нан, – сказал он, – вы чувствуете запах свободы?
Нан, по правде говоря, чувствовал лишь запах чеснока.
Нан и Андарз прошли в широкий двор: там, среди ликующего народа, стояло десять сектантов, в красных куртках и с мечами, и впереди них – сын Шиманы, стройный, красивый юноша лет семнадцати. Нан знал его и любил: в отличие от своего отца, тот получил изрядное образование и учился в лучших лицеях.
Юноша опустился на колени перед Наном и произнес:
– Отец сказал: «Пока Арфарра держит его сына во дворце – иди и будь его сыном». Ах, господин министр! Этот колдун Арфарра сделал из бобов и бумаги целое войско наемных убийц и послал их по вашим следам: а вы даже свою охрану оставили в Зале Пятидесяти Полей. Можно мы будем охранять вас?
Андарз и Нан довольно переглянулись. «Все-таки Шимана устыдился, – подумал Андарз. – Послал сына, для примирения, почти заложником». Засмеялся, обернулся и спросил Нана:
– Как вы думаете, – примет государь делегацию или нет?
– Думаю, – сказал Нан, – что с ним случится приступ астмы.
– Что ж, – усмехнулся Андарз, выпятив губу, – он не понимает, что если с ним случится приступ астмы, то через месяц ему отрубят голову?
Нан поглядел на Андарза. Министр полиции, взяточник и поэт, был очень хорош сегодня. Его большие васильковые глаза так и светились, дорогой кафтан был измят и разорван на груди, и на высоком лбу красивого цвета спелого миндаля была повязана красная шелковая косынка. Он совсем не походил на того человека, который, два года назад, прятался в масляном кувшине и плакал в ногах Нана.
– А вы понимаете, – сказал Нан, – что если через месяц государю отрубят голову, то через два месяца ее отрубят нам?
– Я думаю, что это совершенно неважно, – ответил Андарз.
Оба чиновника сошли с лошадей и расцеловались на прощание. Солнце билось и сверкало в мраморных плитах двора, челядинцы и красные циновки почтительно щурились в отдалении, и с холма, на котором стоял дворец, в раскрытые ворота виднелись бесчисленные беленые крыши и зелень садов, и пестрая толпа на улицах и площадях.
Андарз вскочил на лошадь и поскакал к своим войскам. Нан долго глядел ему вослед, на солнце, город, народ и небо. Обнял сына Шиманы, засмеялся и сказал:
– А вы правы! Арфарра попытается меня убить, – пошлю-ка я за своей охраной.
Черкнул записку и отослал с одним из секретарей.
Нан прошел по аллее, усыпанной красноватым песком, в малые покои в глубине сада. Он шел очень медленно. Встретив садовника, стал расспрашивать его, хороша ли в теплицах клубника, та, которую он всегда посылал государю. Полюбовался цветущими кувшинками и долго стоял в детской у пустой колыбельки.
– Ну, – хлопнул Нан юношу, – пошли за сундучком!
Сын Шиманы как-то растерянно улыбнулся и последовал за министром. Они прошли в малый, скромно отделанный кабинет, с толстым харайнским ковром во весь пол и неброскими гобеленами в белых и голубых тонах. В углу стояло множество богов-хранителей, и юноша вздрогнул от дурного предчувствия, заметив среди них яшмового аравана Арфарру. Нан долго что-то делал одной рукой у каминной решетки, так что сектанты даже подскочили, когда угол ковра вдруг стал опускаться, открывая щель, черную, как лаз в преисподнюю.
Нан сошел вниз, а один из сектантов, вышивальщик по занятию, взял фонарь в виде шара, увитого виноградными гроздями, и полез за ним. «Экие аккуратные ступеньки, – подумал вышивальщик. – У нас так дома не чисто, как у них в подземелье».
Ход был довольно узок. Нан скоро остановился, вынул из стены небольшой сундучок и дал его в руки сектанту. А правую руку, замотанную бинтом, сунул за пазуху. Сектант, топоча к выходу, полюбопытствал:
– А куда ведет этот ход дальше?
– Во дворец. Можно даже дойти к моему кабинету.
– Ба, – так мы, значит, можем пробраться во дворец без всякого штурма? Или там – засада?
– Не знаю, – сказал Нан. – Об этом ходе знаю только я и государь. Я почел лишним сообщать о нем моему преемнику, а государь, сколь я знаю, мог и запамятовать.
– Ба, – промолвил сектант, – все-таки у нас неподходящий государь.
Нан помолчал, потом сказал:
– Этот Арфарра, вероятно, велел постукать по стенам, только нынче эти вещи не так строятся, чтобы до них можно было достучаться.
Тут они вышли в малый кабинет. Вышивальщик стал вертеть сундучком на столе, и Нан торопливо сказал:
– Его не открыть без шифра – бумаги сгорят.
Сын Шиманы улыбнулся ненатуральной улыбкой, словно карп на подносе, подошел к двери кабинета и запер ее на ключ изнутри. Двое сектантов скучали и бродили глазами по потолку.
– Итак, – сказал медленно Нан, – я отдаю вашему отцу бумаги, порочащие Чаренику, а что я получаю взамен, кроме народного восторга и репутации предателя?
Тогда все трое сектантов откровенно вынули из ножен мечи, и сын Шиманы стукнул кулаком по столу и заявил:
– Открывайте сундук! Больше вам ничего не осталось!
– Да, – согласился Нан, – больше мне ничего не осталось, разве что вот это.
Нан встал, и юноша увидел, что министр вытащил больную руку из-за пазухи и держит в ней какую-то ребристую штучку с глазком посередине. Глазок выпучился на юношу, подмигнул.
– Это как называется? – удивился юноша.
– На языке ойкумены, – ответил насмешливо Нан, – это не называется никак, а сделана эта штука для того, чтобы защищать бедных министров, которых всякая сволочь норовит принести в жертву государственным соображениям.
Юноша схватился за меч и вышивальщик схватился за меч… Говорят, что на небесах эти двое жестоко поспорили: один показывал, что министр-колдун вытряхнул из своего рукава десять тысяч драконов, а другой говорил, что драконов не было, а была огненная река; и судья Бужва, вконец запутавшись, постановил, что это дело не входит в его юрисдикцию.
И если вы хотите узнать, что случилось дальше, – читайте следующую главу.
Глава тринадцатая,
в которой выясняется, что бунт отличается от революции следующим: чтобы утихомирить бунт, нужно повесить пятьдесят человек, а чтобы утихомирить революцию, нужно повесить пять тысяч
Убедившись, что весь Государственный Совет остается на заседании, Киссур, довольно усмехаясь, спустился в дворовую кухню, где под присмотром Алдона и двоих его сыновей поварята в желтых передничках варили в огромном котле птичий клей.
– Готово? – спросил Киссур.
– Готово, – ответил Алдон.
– Тогда понесли, – распорядился новый фаворит.
– Что ты скажешь людям? – спросил Алдон.
– Я сначала сделаю их людьми, – усмехнулся Киссур, – а потом и поговорю.
Варвары подхватили котел за чугунные ушки и потащили во внутренний дворик, где собралось большинство защитников дворца. Господин Андарз бессовестно преуменьшал, уверяя, что из городской стражи осталось в живых тридцать человек. Их было не меньше двух сотен.
Лавочник Радун-старший лежал на песке в одной набрюшной юбочке. При виде нового фаворита, с секирами за спиной и с мечом на поясе, он приподнял голову и сказал своему племяннику:
– Ишь, опять пришел ругаться. Ты как думаешь, наш склад в Лесной Головке уцелеет?
Склад имел все шансы уцелеть, так как Радун отдал дочь замуж за большого человека из «красных циновок».
– Не знаю, – откликнулся племянник. – А вот, говорят, народное собрание заседает сегодня в зале Пятидесяти Полей, и принимает там делегацию от уроженцев Варнарайна, в национальных костюмах. Если б мы были в этой делегации, то склад бы наверняка уцелел.
Киссур осмотрелся и подошел к Радуну.
– А ну оденься, – сказал он.
Лавочник перевернулся на песке.
– А что, – сощурился он на юношу, – разве мне дали десять палок, что я не могу показать спину солнцу?
Все захохотали.
В следующее мгновение один из сыновей Алдона, из-за спины Киссура, вскинул рогатое копье и вогнал его в глотку умника.
Люди повскакали с мест, но в этот миг внимание их было отвлечено новым обстоятельством: племянник Алдона, бешено бранясь, вталкивал во двор, одного за другим, только что арестованных дворцовых чиновников. Пленники, связанные вместе, в своих нарядных кафтанах и придворных шапках, походили на гирлянды праздничных тыкв, которые продают на рынке в дни храмовых торжеств, раскрасив всеми восемью цветами и семьюдесятью оттенками. Воины пораскрывали глаза, увидев, что первым среди арестованных тащат сына Чареники.
Киссур подошел к пленнику и ткнул его в грудь.
– Все вы, – сказал Киссур, – изобличены в кознях против государства и в сношениях с бунтовщиками.
– Только попробуй отруби мне голову, – взвизгнул чиновник.
– Я вовсе не собираюсь рубить тебе голову, – возразил Киссур. – Я раздену тебя и загоню в этот чан с клеем. После этого купанья я заставлю тебя одеть опять твой нарядный кафтанчик, и отдам тебя моим солдатам: и они начнут сдирать с тебя кафтан вместе с кожей.
Тут лавочникам из числа варваров стало интересно, потому что раньше дворцовые чиновники драли с них кожу, а чтобы они драли кожу с чиновников, – такого не было.
– Я невиновен! – взвизгнул Чареника-сын в ужасе.
– Это хорошо, если ты невиновен, – сказал Киссур, – в таком случае бог оправдает тебя.
– Каким образом? – встревожился чиновник.
– Вас тут двенадцать человек, связанных попарно. Каждый получит меч и будет драться с тем, с кем он связан. Тот, кто невиновен, победит, а тот, кто виновен – проиграет. А того, кто откажется, я вымажу клеем и отдам солдатам.
Чареника-сын оглянулся на цепочку чиновников и истерически захохотал. Дело в том, что Киссур и Алдон так связали людей, что в каждой паре стояли смертельные враги, и мало кто из них отказался бы от возможности свести последние счеты.
Поединки продолжались три часа.
Когда все кончилось, Киссур обвел глазами своих воинов: лица у них налились кровью, глаза пританцовывали, – эге-гей, да это уже были не прежние лавочники, это были те самые аломы, чьи предки превращались в бою в волков и рысей! Жуткое зрелище и корячившиеся на песке тела раненых пробудили в них, наконец, жажду убивать.
– Эй вы заворуи! – закричал Киссур, – Ох и будет вам завтра чем похвастаться перед предками! Ох и славную про вас сложат песню!
Тут Киссур произнес речь, и это была очень хорошая речь. Он сказал, что храбрость воина приобретает за одну ночь больше, чем корысть лавочника – за десять лет.
– Клянусь божьим зобом, – орал Киссур, – мы – как эти вейцы! Кто победит – будет прав в глазах бога, кто помрет – избегнет жуткой смерти! Мой предок, император Амар, двести лет назад переплыл этот ров с полусотней людей, и приобрел себе славу и богатство, и, клянусь всеми богами, я повторю сегодня то, что сделал император Амар! Пусть станут направо те, кто забыл о чести и выгоде, а налево – те, кто хочет убить своих врагов и преумножить свое добро! Мне не нужно много людей – чем меньше воинов, тем больше доля каждого!
* * *
А в Зале Пятидесяти Полей шло ночное заседание. На помосте сидел Шимана и двенадцать сопредседателей. За ними возвышался алтарь, крытый алым сукном. На алтаре стояли курильницы и золотые миски. В мисках плавали ветви сосен с прикрепленными к ним табличками.
Шимана поцеловал священные таблички и предложил:
– Посвятим первую часть заседания выборам новой делегации, отправляющейся во дворец, – а потом господин Нан обещал прислать документы, в которых будет рассказана вся правда о злодеяниях Чареники и других негодяев, угнетавших народ.
Едва выбранная делегация отбыла во дворец, как к Шимане прибежал посыльный от Андарза и доложил, что к Зале Пятидесяти Полей от рыночной площади идет огромная толпа, и во главе ее – святой Лахут.
– Не стоит ли объявить их агентами Арфарры, – спросил один из сектантов, – и отрубить им головы?
– Нет, – возразил Шимана, – придется срубить слишком много голов. Лучше допустить народ в залу и побрататься с ним.
Делать нечего! Молебен пришлось отложить, и скоро огромная толпа народа окружила павильон, где заседали уважаемые люди и представители цехов. В павильоне растворили двери, и народ набился в проходы и верхние галереи. У пришедших в руках были фонари в форме красных орхидей, с надписями на фонарях «представитель народа». Остальные размахивали приветственными флагами.
– Что-то у них слишком много флагов, – заметил один из членов Доброго Совета.
– Они насажены на древки копий, – шепотом ответил Шимана.
Сначала люди с красными фонарями вели себя тихо. Попав во дворец впервые в жизни, они с благоговением вертели головой, озирая изысканную резьбу на стенах и цветочные шары, свисающие с потолка. Потом ораторы из их числа стали выходить на сцену со словами благодарности собору и народу, и по мере каждого последующего выступления люди с красными фонарями вели себя все развязней, и даже скоро заплевали пол, на котором уселись, красной жвачкой от бетеля.
Первый оратор сказал:
– Предлагаю считать нынешний день первым днем нового времени. Прежние века не существуют для нас; нельзя считать жизнью то время, когда мы жили под пятой тирании.
Люди в проходах и ярусах одобрительно засвистели.
Вторым говорил человек в кафтане младшего дворцового писца.
– Люди, – сказал он, – никогда я не видел революции столь удивительной и возвышенной, рассыпающей благоухание вокруг, милостью привлекающей друзей, великодушием побеждающей врагов! Я сам видел, как при известии о революции расцвело Золотое Дерево во дворце!
Люди в проходах и ярусах одобрительно засвистели.
Третьим выступал человек в красной парчовой куртке и с оторванным ухом.
– Люди, – сказал он, – я всегда был справедливым человеком! Сердце мое такое, – где увижу негодяя, не могу заснуть, пока не сьем у негодяя сердце и печенку! Всю жизнь я должен был скрываться от негодяев…
Слова его потонули в рукоплесканиях, – это был знаменитый вор Ласия Бараний Глаз.
Четвертым вышел человек в куртке мастерового.
– Люди, – сказал он, – посмотрите на себя: здесь тысяча стульев, и каждый человек сидит на одном стуле: странным показалось бы вам, если бы кто-то расселся на пяти стульях. Люди! Жизнь наша подобна этому залу, а имущество – местам в зале; на всех хватило бы поровну, если б богачи не сидели на пяти местах сразу! Как можно, уничтожив дворцовых чиновников, терпеть над собой рабство еще более страшное – рабство богачей?
Люди в проходах и ярусах закричали от радости, а Шимана застучал в медную тарелочку.
Пятый оратор был сам святой Лахут. Он сказал:
– Братья! О каком равенстве толкует Шимана? Он ест с золотых тарелок, а вы – с пальмовых листьев, он ходит в кафтане, крытом шелком, а вы – в штанах на завязочках. Вы посмотрите, сколько в этом борове сала! И каждая капелька этого сала, – высосана из мозга наших детей! Я-то знаю: сам был кровопийцей! Разве, о Шимана, равны богач и нищий? Разве, о Шимана, будут равны возможности, пока не станут равны состояния?
Шимана заметался на своем председательском кресле, как сазан на сковородке, и в этот момент, раздались крики:
– Человек от Нана! Человек от Нана!
От магического имени толпа расступилась, и на помост вспрыгнул высокий молодой чиновник в шелковом синем платье и кожаных сапожках. На круглом воротнике были вышиты кленовые листья, какие носят секретари первого министра, и волосы чиновника были тщательно запрятаны под восьмиугольной черной шапочкой.
– Уважаемые граждане, – сказал молодой секретарь, – пришел час рассказать о некоторых преступлениях, совершенных негодяями, пившими кровь народа и терзавшими его печень. Раньше господин Нан не имел возможности рассказать об этих преступлениях, ибо негодяи угрожали его жизни, но он тайно собирал документы, в надежде на внимание народа.
Народ в зале шумно вздохнул, и люди стали вытягивать головы, словно чтобы собрать в свои уши всю речь до капли, и чтобы ничего не пролилось на пол.
– Поистине, – продолжал секретарь, – эти люди составлены из мерзости и лжи, и после смерти они попадут в самые злополучные уголки ада.
Секретарь замолк, откашлялся и стал суетиться в бумагах.
– Вот, например, один из них, будучи главой округа в Сониме, послал людей ограбить торговый караван из десяти судов. Когда же капитан каравана явился к нему с просьбой о расследовании, он вскричал: «Негодяй! В моем округе нет разбойников! Я вижу, ты сам по дешевке распродал добро, а теперь хочешь обмануть своего хозяина!» Он велел бить несчастного капитана расщепленными палками, тот не выдержал пытки, признался и был повешен.
В Чахаре этот человек усмирял бунт. Из-за спешности дела войска его были наемные. Он окружил столицу провинции, и накануне штурма ему прислали плату и продовольствие для солдат. Он задержал раздачу платы до взятия города, и все деньги, причитающиеся убитым, положил себе в карман. Но мало этого: он изменил план штурма, и велел брать город в лоб, чтобы убитых было больше!
Народ глухо зароптал.
– Или вот другой негодяй, – продолжал молодой секретарь. – Восемь лет назад он построил мельницу в одном из округов Кассанданы. В округе было еще три мельницы, и все три были сожжены по его приказу его молодчиками, а он заломил неслыханные цены за помол. Один местный чиновник, сострадая народу, выстроил казенную мельницу. Счет за постройку мельницы пошел наверх. Человек, о котором я веду речь, подкупил кого надо, и счет вернулся с такою пометой: «Стоимость постройки, указанная в семьдесят тысяч, явно завышена. Реальную стоимость постройки записать как десять тысяч. Недостающие деньги взыскать с преступного чиновника. Надобности в мельнице нет, окупить она себя не может. Посему, дабы не отягощать казну, продать мельницу за десять тысяч в частные руки, если найдется желающий». У честного чиновника не было ни гроша – он сгинул в тюрьме, а негодяй купил и эту мельницу за седьмую часть стоимости!»
– Имя, и-мя… – заорали с галерей и проходов.
– Арестуйте его, – вдруг завизжал Шимана, – это шпион Арфарры!
«Красные циновки» бросились к оратору, но к ним подскочили люди с красными фонарями в форме орхидей и стали лущить их этими фонарями по головам.
– Куда прешь, – орали они, – дай послушать!
Молодой человек вскочил на алтарь позади Шиманы и, не обращая внимания на поднявшуюся суматоху, звонко продолжал:
– Из года в год люди ставили разноцветные свечи перед духами предков. Этот негодяй через подставных лиц скупил несколько заводов по выделке синего воска, дал взятку в Ведомстве Обрядов и Церемоний, и чиновники постановили, что отныне свечи на домашних алтарях должны быть только из синего воска! Не довольствуясь насилием над живыми, этот человек наживался на наших предках!
– Арестовать его! – верещал Шимана.
– И-мя, и-мя! – заходилась в крике галерка.
– Пожалуйста, – воскликнул оратор, – первый из негодяев – министр полиции Андарз, второй – глава «красных циновок» – Шимана!
Все на мгновенье оцепенели. Святой Лахут стукнул своим посохом о мраморный пол и возгласил:
– Благословен будет человек, говорящий правду!
– Так какого дьявола, – сказал оратор, тыча пальцем в Лахута, – вы восстали, когда эта правда была сказана государю?
– Ты кто такой?! – вскричал Шимана.
– Меня зовут Киссур Белый Кречет, – отвечал юноша со ступеней алтаря, – и я пришел сказать тебе, Шимана, что ты напасно потребовал от государя два миллиона золотом, обещая не допустить штурма дворца!
И прежде, чем Шимана мог отпереться от этакого обвинения (кстати, на этот раз совершенно ложного), Киссур в один прыжок перемахнул с алтаря на стол, за которым сидел Шимана, схватил бунтовщика за волосы, как морковку за ботву, и на глазах у всех отрубил ему голову.
Тут телохранители Шиманы, опомнившись, бросились на Киссура. Юноша запрыгал по столу меж председателей собрания: стрела, пущенная в него, пролетела слишком высоко, из боязни ранить почтенных граждан, и угодила в священную чашу на алтаре. Чаша раскололась с печальным звоном, и белое молоко брызнуло во все стороны. В суматохе черная восьмиугольная шапка слетела с Киссура, и толпа заревела, увидав длинные белокурые волосы варвара.
В зале воцарился совершенный бардак, товарищи Киссура, вскочившие в общей драке на помост, побросали красные фонари и выхватили мечи, – не прошло и времени, потребного, чтобы приложить печать к указу, – все двенадцать сопредседателей, имевших титул бессмертных, были зарублены, и в смерти их не случилось ничего, о чем стоило бы рассказать.
Стража опомнилась и бросилась на выручку к покойникам, но было поздно. Киссур и его люди бежали уже по галерее второго этажа, нырнули в служебную дверь, ведущую на крытый мост, еще мгновение, – и они один за другим, как лягушки, посыпались с моста через вышибленные витражи в реку.
– Что случилось? – спрашивали люди с другой стороны здания.
– Ба, – заорал вдруг кто-то, – красная слобода горит!
Действительно, за рекой над кварталом, где селились сектанты, отплясывала красная ботва, и народ бросился из дворца, кто – спасать свое имущество, а кто – желая нажиться на чужой беде.
* * *
В это самое время в зале Ста Полей перед государем Варназдом стояла депутация из двенадцати горожан. У них была с собой петиция о семнадцати пунктах, которая требовала от государя семнадцати обетов, как-то: вернуть обратно министра Нана, не назначать впредь министров без одобрения Доброго Совета, распространить право храмового убежища на любое жилище, так как человек есть дивный Храм, созданный Богом, и еще четырнадцать пунктов, столь же предосудительных.
– Это все? – спросил государь.
Цеховой мастер, стоявший во главе делегации, поклонился и сказал:
– Ваша Вечность! Еще ходят слухи, что министр Нан убит шпионами, посланнными Арфаррой: если это так, то два колдуна, Киссур и Арфарра, должны быть судимы народом за это преступление.
Государь побледнел под маской, и руки его сжали золотые драконьи головки на ручках трона так, что будь эти драконы живыми, государь непременно б их задушил.
– Народ неправ! – жалобно сказал Варназд, – я прикажу сам разобраться!
Арфарра, стоявший у подножия трона, усмехнулся и тихо сказал Варназду:
– Не спорьте, государь, ибо в данный момент дело обстоит именно так, какова бы ни была истина.
Государь Варназд заплакал и велел принести тушечницу. В это время в зале показался Киссур с тридцатью стражниками. Чареника поглядел на него, не выдержал и сказал:
– Сударь, можно б и не опаздывать на собственные похороны! Да и в одежде надо соблюдать приличия!
Действительно, ферязь молодого временщика, была, вопреки этикету, застегнута наглухо, а через плечо переброшен какой-то не очень чистый на вид конопляный узел, и лицо Киссура, с карим булатом глаз и железной скобой подбородка, было тоже в грязи и юшке. Киссур подошел к главе делегации, взял его за воротник и спросил, как он смеет вести переговоры от имени бунтовщиков.
– Сударь, – сказал горожанин, – не от имени бунтовщиков, а от имени народа.
– Ба, – сказал Киссур, взяв петицию. – Да, так и написано: от имени народа. Только что такое «народ?». В языке ойкумены слово «народ» – синоним слова «земледельцы», у варваров слово «народ» – синоним слова «войско», а в вашей петиции «народ», я гляжу, синоним «лавочникам»?
– Сударь, – сказал с достоинством горожанин, – я не думаю, что вас должны сейчас занимать подобные тонкости, но когда я вернусь, я спрошу Шиману, что мы имеем в виду под словом «народ».
– Можешь спросить у него прямо сейчас, – ответил Киссур.
С этими словами он раскрыл свой конопляный мешок, сунул туда руку и вытащил из него голову Шиманы. Рот у Шиманы был раскрыт, как у большого сома, и ниже шеи у Шиманы ничего не было.
Горожанин завизжал. Чиновники в ужасе растопырили глаза. А Киссур обмахнулся своим мешком, поклонился государю и сказал:
– Истинная человечность – не в том, чтобы спасать одного! Истинная человечность – в том, чтоб, пожертвовав одним, спасти тысячи. Государь! Вы приказали мне наказать Шиману и других заговорщиков, и по возможности щадить народ. Я, ничтожный, хоть и с опозданием, но выполнил ваш приказ, и огласил перед Добрым Советом документы о преступлениях этого человека.
С этими словами Киссур высоко поднял голову Шиманы и швынул ее на алтарь государя Иршачхана, в чашу для возлияний. Лица у чиновников и смутьянов стали белые, как бараний жир, ибо государь Иршахчан запретил кровавые жертвы и кровь в зале Ста Полей.
А Киссур велел горожанам встать на колени, скрутил их петицию в узел и хлестал их по рожам этой петицией, пока государь на него не раскричался. Тогда Киссур велел увести депутатов и повесить их на яшмовых воротах, потому что, как он выразился, ласку, забравшуюся в курятник, вешают без суда.
* * *
Чареника еще стоял в зале Ста Полей, у самой стены, бледный и оглушенный. Кто-то тронул его за плечо: это был Арфарра. Старик холодно улыбнулся и сказал:
– Прошу вашего извинения за то, что не посвятил вас в свои планы и отказался давеча предоставить документы, касающиеся Шиманы, – но видите: все вышло как нельзя лучше.
Чареника вздохнул и упал на руки подбежавшего стражника. Стражник вытянулся, ожидая, что Арфарра прикажет выволочь Чаренику во двор и повесить вместе с делегацией, но Арфарра ничего такого не приказал, и Чаренику отнесли в постель.
А Арфарра медленно пошел по мраморной лестнице, принимая льстивые поздравления. Он ничего не понимал. Откуда Киссур раздобыл документы, которые оставались в руках Нана? Как выбрался незамеченным из дворца? И вообще…
Топоча, как гусь, к Арфарре подбежал жирный евнух из женских покоев:
– Господин министр! Господин министр! Сын Нана пропал!
* * *
А дальше было вот что: Андарз, услышав о новостях, послал в город пятьсот человек, под командованием некоего Зуны. Им было известно мало, кроме разве того, что проклятые оборотни Афарры, о которых столько говорили в эти дни, сорвались со стен в зале Пятидесяти Полей и загрызли многих людей и даже иных бессмертных; и в тот миг, когда существование оборотней наконец-таки стало доказуемо через опыт, пошли слухи, что, пожалуй, это все-таки не оборотни, а справедливые духи!
Зуна вел своих людей в темноте, дорожками государева сада: вдруг послышался шорох и треск кустов; золоторогий олень мелькнул перед отрядом и скрылся; тщетно Зуна клялся божьим зобом и другими частями божьего тела, что это обычный зверь! «Нас предали!» – закричал кто-то, и люди побежали назад. Нас предали, но кто же? Разумеется, Зуна! И бедного полковника утопили в соседнем озерке.
Полк побежал в заречную слободку; их не хотели пускать, но полк пробил стенку и водворился в слободке; беглецы из слободки побежали на площадь и стали кричать, что богачи и чиновники предали народ; – и в это-то время вдали, за излучиной канала, показались скованные цепями и горящие торговые лодки. Кто-то закричал, что надо открыть левый шлюз: течение воды в канале изменится на противоположное, и лодки уйдут наверх. Толпа бросилась к шлюзам, и столкнулась у шлюзов с солдатами Андарза, которым в голову пришла та же мысль. Оказалось, что шлюзы только что были попорчены намертво.
Канал у рыночной площади страшно сужался, склады на сваях и лодках загромождали его, так как торговля с лодок облагалась меньшим налогом. Брандеры, сбившись в горловине, зажгли портовые склады, люди бросились спасать свое добро и грабить чужое; пламя забушевало, – увы: то было не пламя свободы, и не огонь красноречия, а просто горящие склады!
Лидеры революции были мертвы; первый министр Нан куда-то пропал, а люди Лахута бегали по городу и убивали каждого, кто откажется принести возлияние Единому, и многие, кто убежал от Лахута, в эту ночь стал жертвой грабителей.
Днем депутация женщин и детей потянулась ко дворцу с повинной. Андарз в отчаянии велел стрелять в народ; половина его войска, услыхав такой приказ, бросилась на своих начальников; варвары Киссура, выскочив из дворца, помогли им в таком деле.
Киссур сдержал свое слово: он принес государю голову Шиманы, он развесил на деревьях, с которых еще не облетела листва вчерашнего праздника, две тысячи бунтовщиков или сочтенных таковыми, и Андарза он повесил, уже мертвого, на веревке из зеленой шелковой конституции.
* * *
А на следующий день Алдон, с двенадцатью товарищами, въехал в городской дворец Нана. Они ворвались в кабинет первого министра. В кабинете лежало трое порубленных бунтовщиков и царил странный разгром. Винтовая лестица в форме бобового вьюнка, ведущая прямо на нарисованные небеса, была рассажена у основания, словно кто-то подрубил мраморный боб огненным топором, а там, где огненный топор прошелся по стене, вытекли и повисли на стеклянных ниточках глаза грустных богов. Алдон переступил через мертвого бунтовщика, рассченного напополам, как тряпичная кукла.
– Клянусь божьим зобом, – сказал товарищ Алдона, – вот так же перешибло скалу, когда умер отец Киссура!
Алдон зажал ему рукой рот и сказал:
– Не говори глупостей! Если ты скажешь такое Киссуру, он съест тебя живьем за оскорбление памяти отца!
И швырнул поскорее в грустных богов факел.
* * *
На следующий день бывший министр финансов Чареника отправился во дворец, в покои Арфарры. Нельзя сказать, чтобы Чареника радовался предстоящему визиту, а если точнее, у него препротивно дрожали колени и во рту ощущалась какая-то сухость. Из кабинета первого министра наружу вели две двери, и одна была обита красным шелком, а другая – черным шелком. Через дверь, обитую красным шелком, выходили люди с поручениями и наградами, а через дверь, обитую черным шелком, выводили людей за цепочку на шее.
Читать бесплатно другие книги:
