Наследница трех клинков Плещеева Дарья
– Но почему?
– Вам непонятно? Пустите же!..
Ничего не понимающий Громов пытался удержать девушку, а сверху уже сбегал князь Темрюков-Черкасский.
– Вот оно что! Вот кто этот подлец! – голос князя звенел негодованием.
– Князь, ты в своем уме? – узнав его, спросил удивленный Громов.
– Нет, это ты ума лишился! Когда девица знать тебя не желает, домогаться ее подлыми средствами – низость! Теперь я знаю – ты и третьего дня тут побывал!
– Я же внятно тебе сказал – ездил в Царское Село за телескопом, потому что господин Эйлер…
– Ты сюда своего слепого астронома не приплетай! Царское Село близко, дорога отменная, а ты весь вечер пропадал!
Эрика бросилась к князю на шею с криком:
– Ради Бога, ваше сиятельство, ради Бога! Я же просила, я умоляла!..
– Вот теперь я вас понял, – ответил ей князь. – Так вы любите меня?
– Да, люблю, я с первой встречи вас полюбила!
– А этот господин пытался вас склонить к непотребству, угрожая, что выдаст вашему злодею Менцендорфу?
Громов онемел.
– Вы не должны были спускаться! Я сама бы все уладила, – отвечала Эрика. – Вам это ни к чему, я не могла допустить!.. Все бы уладилось!..
При этом она прямо-таки повисла на князе.
– Тут недоразумение, – едва выговорил Громов. – Не думаешь же ты, что я, бывши столько времени твоим другом…
– Другом? – князь от близости любимой женщины утратил всякое соображение и понимал одно: нужно явить себя неслыханным героем, прямо-таки фаворитом Орловым, одолевшим бунт и чуму. – Не друг ты мне! Все говорили, один я, дурак, не верил! Что ты ко мне липнешь из-за титула и денег!
– Что?.. – спросил Громов.
– Из-за денег! Что ты – подлипала, за мой счет нажиться хочешь! Весь полк смеется! С чего бы такая дружба?! А ты – подлипала! – князь, распалившись, отстранил Эрику, и она не возражала.
– За это зовут к полю! – перебил Громов.
– Так я того и добиваюсь! Биться не на жизнь а на смерть! Чтобы ты полк своей подлостью позорил? Да я своей рукой тебя заколю!
Князь выкрикивал обидные слова, а Эрика стояла, прислонясь к стене, и улыбалась. Она добилась своего – и лучше бы эти двое закололи друг друга, а она скрылась, зная, что уже никто ее не выдаст.
Ссорились гвардейцы по-русски, и Эрика слов не поняла, а если бы поняла – еще более бы порадовалась: за «подлипалу» благородный человек мог и на тот свет отправить без угрызений совести.
– Если зал открыт, можно драться там, – сказал Громов, повернулся и сбежал с лестницы.
– Ваша любовь будет мне наградой! – воскликнул князь, еще раз поцеловал Эрику и впрыприжку понесся следом.
Она побежала за дуэлянтами, очень беспокоясь, что они не захотят биться в потемках и отложат это дело до утра, у нее же как раз был припасен свечной огарок.
Когда она вошла в зал, они уже стояли с обнаженными шпагами. Тьма им не была помехой, к тому же, окна глядели на Невский, а там еще горели фонари.
– Князь, скажите, что это было неудачной шуткой, – потребовал Громов. Но повадка и интонация старшего только разозлили юного дуэлянта.
– Из-за меньших оскорблений убивали! – отвечал он. – Ан гард, господин подлипала!
Шпаги скрестились.
Громов бился, разумеется, лучше князя и до поры отбивал наскоки. Князь выкрикивал слова, которых Эрика не понимала – и хорошо, что не понимала.
– Ну, с меня довольно! – крикнул Громов и, видимо, перешел бы к красивой и смертельной атаке, но тут зал осветился сверху.
– Выйти из меры! – раздался властный приказ.
На хорах стоял капитан Спавенто с фонарем.
И в эту же минуту в зал вошел Арист с обнаженной рапирой – длинным фламбержем, которым можно не только заколоть, но и наставить порядочных синяков.
– Давно мы за вами наблюдаем, господа, – сказал Арист, разумеется, по-русски. – И имеем полное право знать, что за интриги плетутся на лестнице возле жилья капитана Спавенто! Видно было, к чему дело идет! Хотите знать, кто вас столкнул лбами, как двух молодых козлов?
– Но оскорбление… – начал Громов.
– Молчите! Я думал, вы умнее! – Арист встал так, чтобы при необходимости разнять бойцов.
Эрика огляделась – она стояла в темном углу, почти незаметная, а вот капитан Спавенто наверху был отлично виден. Он кому-то передал фонарь, перелез через балюстраду, повис на руках и ловко соскочил. Тут же у него в руках оказался фламберж, подхваченный со стола.
Стало ясно, что сейчас дуэлянтов начнут мирить – и, чего доброго, помирят. А в разговоре они много чего могут сообщить…
Эрика выскользнула из зала, единым духом взбежала наверх и спряталась за дверь. Сердце колотилось, а в голове было одно – злость. Все шло, как по маслу! Все было прекрасно! Они схватились драться! Громов был оскорблен до глубины души! Громов просто обязан был убить князя, и убил бы, непременно убил бы! Если бы не эти подлые фехтмейстеры со своими длинными рапирами! Какой дьявол их принес?!?
И тот, третий, разглядеть которого в темноте было невозможно…
Эрика еще несколько раз помянула всех чертей, которых для таких случаев приберегал покойный Эбенгард фон Гаккельн, и ей немного полегчало. Она прокралась вдоль стены, прислушалась, приоткрыла заветную дверь – и через минуту была уже в квартире.
Сейчас нужно было пробраться в маленькую комнатку, где ей полагалось спать сном невинного младенца. Время позднее – все, пожалуй, уже в постелях…
Оказалось – один человек не спит. Это был Нечаев. Он сидел за столом и молча пил. Что-то, видать, стряслось.
Эрика вспомнила, что ведь и в нем, отменном фехтовальщике, видела мстителя. Так, может, еще не все потеряно?
Она тихонько подкралась и обняла его за плечи – дуре все позволено.
– Плохи мои дела, обезьянка, – сказал Мишка, сажая Эрику к себе на колени. – Совсем плохи. Ее увезли – и теперь она уж никогда тут не появится. Все я, дурак, проворонил… а ведь я люблю ее, обезьянка…
– Мишка, ты хороший, – не поняв ни единого слова, ответила Эрика и погладила взъерошенные белокурые волосы.
– Хороший-то хороший… Наваждение, обезьянка, сущее наваждение! Ведь сколько у меня бабьего сословия перебывало! Только что с арапкой не спал! А турчанка пленная была… Ни с кем так не получалось, чтобы два сердца в лад бились… а с ней… хоть бы поцелуй один, обезьянка…
Эрика обняла его и прижалась – точно от этого могло стать легче.
На столе горела сальная свеча и отражалась в темном стекле бутылки. Казалось, будто ничего хорошего в мире больше не осталось – один мрак да этот жалкий огонек.
– Ничего, Мишка, – сказала Эрика. – С Божьей помощью… Этим словам ее научила Анетта.
– Ишь ты, обезьянка… Умнеешь с каждым днем… А как же молиться, чтобы опять Господь привел встретиться? Я ведь и имени-то не знаю… знаю, что волосики золотые, не как твои, светлее… Я, обезьянка, сперва думал – хорошо бы такую любовницу завести. Молодая, богатая, стан – как у богини Дианы. А потом… потом понял, что другой мне не надо…
Эрика видела, что Мишка пьян. Но это ей было безразлично – хотелось хоть к кому-то прижаться, хотелось хоть чьей-то ласки. Она знала, что Мишка лишнего себе не позволит, а сама вот позволяла себе лишнее – гладила его и даже положила его бедовую голову себе на грудь. Обоим не повезло – могли же они хоть так утешить друг друга?
Но Мишка всего лишь тосковал о несбыточном, а Эрика понемногу собиралась с силами. Положение скверное – как бы фехтмейстеры не сообразили, кто устроил этот поединок, и не отправились бы прямо сейчас наверх – разбираться. Догадаться нетрудно – как бы они прямо сейчас не вломились. Значит, нужно при первой возможности запереть дверь… как только Мишка с горя ляжет спать…
Потом – могли ли они в потемках разглядеть женщину, что мелькнула и пропала?
Эрика решила, что вряд ли, но на всякий случай нужно переодеться в другое платье и опять заплести косу. Маша с Федосьей не понимали, для чего Анетта делает дуре прически, смеялись – ну пусть порадуются…
Тут дверь с лестницы все же отворилась. На пороге стоял человек с фонарем. За ним – еще какие-то люди, но не фехтмейстеры и не Громов с князем.
– Вы кто, господа? – спихивая с колен Эрику, спросил Мишка и встал. – Чего вам тут нужно в такое время?
– Мы за тобой, Нечаев, и за дурой, – отвечал человек. – Лучше не брыкайся.
Мишка схватился за шпажный эфес. Эрика, поняв, что стряслась беда, закричала. Ей ответили Маша и Федосья, отозвалась и Анетта.
Но что могли поделать Мишка и четыре женщины против команды полицейских?
Анетта не сразу выскочила из маленькой комнатки – сама не поняла, что удержало. Закричала Эрика, рухнул стул, кто-то хриплым голосом выкрикивал команды: не выпускай, тащи, вяжи!
И Анетта от страха едва не лишилась рассудка. Ее поймают, свезут в полицейскую часть, заставят назвать имя… а что, если родня уже ищет ее по всей столице и во всех частях оставляет явочные: пропала-де особа шестнадцати лет, приметы такие-то?..
Менее всего она хотела попасть в дом к Ворониным. Если раньше ей казалось, что там – приют всеобщей любви и доверия, то теперь особняк на Аглицкой перспективе представлялся ей местом отсутствия любви, и как иначе назвать дом, жители которого хотят лишить жизни грудное дитя?
Она забилась в угол за кроватью, опустилась на корточки, съежилась и закрыла глаза – так казалось надежнее и безопаснее. В комнатку заскочила Маша, за ней – огромный мужчина в черном кафтане, схватил ее за руку и поволок вон. Маша, рухнув на колени, вцепилась зубами в его кисть, он закричал, дал ей оплеуху.
Мирок, бывший Анеттиным пристанищем, рушился на глазах. Больше в мире не оставалось ничего, ничего…
Губы сами шептали беззвучную молитву, звали на помощь Богородицу.
Машу выволокли. В распахнутую дверь Анетта увидела, как вяжут Нечаева, как выносят завернутую в ту самую огромную шубу Эрику. А ее – не замечали!
Точно ли? Может быть, оставляли напоследок, когда всех прочих уведут и унесут?
– Беги, – шепнула Богородица. – Туфли скинь и беги…
Чудом, истинным чудом Эрика бесшумно проскользнула к заветной двери. Страха в тот миг не было – ведь в ней звучал спасительный голос: «Беги!..»
Она отворила дверь – чуть-чуть, на два вершка! – и этого хватило, она попала в комнату со старинной мебелью. Беззвучно пробежав, она выскочила в коридор, оттуда – на лестницу… и куда же теперь?..
И снова прозвучала подсказка: «Вниз беги, туда, где твой друг в белой маске – капитан Спавенто…»
Иного друга у нее в этот миг не было.
Анетта поспешила вниз, пока наверху ее не хватились, и на третьем этаже принялась стучать в дверь. Она знала – друг где-то там, за стеной, должен услышать и помочь!
Хотя дверь была совсем не та, на черной лестнице, из которой он вышел впервые, чтобы утешить ее, плачущую. Этаж – тот, а дверь – не та, и все же!..
– Кого там несет? – спросил сонный голос.
– Спасите, Христа ради! – только и могла сказать Анетта. Наверху уже слышался шум – не иначе, налетчики и похитители обнаружили, что казавшаяся запертой дверь открыта.
Лязгнул засов, проскрипел замок. В дверном проеме явился Никишка – с огарком в руке, в одной рубахе, без порток и босой..
– Впусти… – не дожидаясь вопросов, потребовала Анетта и ворвалась в чужое жилище.
Никишка тут же затворил за ней дверь и стал звать:
– Сударь, сударь, по вашу душу!..
– Кто там? – спросили из темноты.
– Девица! Та, что вы велели, коли что, к вам вести!
– Погоди, я оденусь…
Капитан Спавенто вышел через минуту, не более, в шлафроке, туго перепоясанный, и в своей белой маске. Эта минута показалась Анетте длиной в год. Но когда он появился в сенях, она вздохнула с облегчением – он поможет, непременно поможет!
– Что случилось, сударыня? – спросил он.
– Мне нужно скрыться. На жилище наше напали злодеи, господина Нечаева связали и увели, всех женщин увели, мне чудом удалось бежать… они сейчас будут тут!..
– Им так просто сюда не попасть. Никишка, одеваться! – приказал капитан Спавенто. – Я проведу вас в квартиру господина Фишера, и оттуда мы незаметно выйдем на улицу…
– Я не могу… я почти босиком… в одних чулках…
– Эко дело! Я понесу вас на руках.
– Но это невозможно…
– Возможно и даже необходимо. Вы боитесь меня? – вдруг спросил он.
– Да, – сразу ответила Анетта. – Я верю вам, как никому другому, но этот страх – я ничего не могу с ним поделать… простите меня… до сих пор меня обнимали только родные люди и муж, которому я буду верна до смерти…
– Ясно… Хорошо, что вы признались в этом, очень хорошо… да… и именно сейчас… Перст Господень… Сударыня, я должен открыть вам одну тайну, – сказал капитан Спавенто, и голос его выдавал нешуточное волнение. – Я прошу вас, примите это… примите как перст Господень… иначе объяснить нельзя… и времени у нас мало…
– Да, я вас слушаю, – ответила Анетта. – Вы назвались моим другом… я чувствую, что вы мне друг…
– Да, и даже более… погодите…
Капитан Спавенто распустил шнурки своей белой кожаной маски. Маска упала, открыв лицо.
Анетта увидела это лицо и ахнула.
Глава 24
Возвращение дитяти
Княгиня Черкасская была разом и довольна и недовольна. От Бергмана принесли почтительное письмо – он докладывал, что комиссию ее сиятельства исполнил, но указанная особа в предполагаемых действиях не замешана и ведет благопристойный образ жизни, каждый шаг – на виду. Что означало – любовник не впутался в странную историю с похищением Катеньки Егуновой. Это радовало – а не радовало другое: он куда-то пропал и в обществе не показывался. Не могла же княгиня просить графа Панина, чтобы в приказном порядке командировал к ней Фомина.
Княгиня даже послала к нему на дом записочку – но ответа не получила.
Но если не любезный Дени заварил эту кашу, то кто из домочадцев госпожи Егуновой мог бы затеять интригу? Ответ у княгини был один – смиренница Наташа.
В егуновском доме княгиню Темрюкову-Черкасскую знали и понимали, что ее мнением хозяйка дорожит. Кое-кто даже подозревал, что многое в хозяйстве делается по советам княгини. Так что, когда она потихоньку велела няне Василисе, состоявшей при Авдотье Тимофеевне с самого рождения, прийти к себе в дом с утра, приказ был исполнен безукоризненно.
Няня Василиса, собственно, даже не главной мамкой при дитяти была, а помощницей: кто бы ей, пятнадцатилетней, барское дитя доверил? Сейчас это была здоровенная и сообразительная баба чуть за пятьдесят, продолжавшая нянчить свою толстенькую малютку Дунюшку и люто ненавидящая всех ученых докторов, которые постоянно призывались к госпоже Егуновой.
Княгиня приняла няню в своей спальне.
– Мне с тобой, голубушка, долгих подходов не надобно, – сказала она. – Сама знаешь, что у вас в доме творится. И вот как я все это понимаю – не обошлось без вашей богомольной Натальи. Ты уж разберись, где эта Наталья грехи замаливает и с кем встречается, а потом мне все доложи. А я уж придумаю, как беду избыть.
Василиса приложилась к милостиво пожалованной княгининой ручке и поспешила домой радостная: нашлось занятие! И не по хозяйству, а подымай выше – по спасению всего дома от злодейки.
Княгиня знала, что няня возьмется за это дело с азартом и нагородит половину чуши. Но надеялась, что сумеет отделить зерно от плевел.
Насчет незаконного ребенка, которого Наташа выносила и родила под носом у легковерной Авдотьи Тимофеевны, княгиня сразу сказала: не поверит, пока не увидит дитя. А вот тайные встречи с мужчиной ее заинтересовали. Мужчине было поболее сорока, сложения плотного, и при разговоре с ним Наташа радостно улыбалась, даже смеялась, – это и явилось главной уликой ее преступного романа. Тут княгиня поверила – она что-то не могла припомнить Наташиного смеха, воспитанница все время сидела в уголке тихохонько и таращилась то в пяльца, то в книжки без единой улыбочки.
Кроме того, осиротевшую Наташу лет десять назад взяли не одну, а с пожилой женщиной, которая ходила за ее умирающей матерью. В егуновском доме всего вдоволь – неужто еще одну старуху не прокормить, тем более что воспитанница к ней очень привязалась? Вот эта старуха-то тайные Наташины делишки и покрывала.
– Хорошо послужила, ступай, – сказала княгиня. – Я сегодня попозже приеду, буду с твоей барыней говорить, и ты при том будь. Доведем это дело до конца – награжу.
Княгиня неясно представляла себе дальнейший розыск: в Наташе она чувствовала стойкий нрав, и если даже воспитанница повинится в амурных шалостях, то от истории с похищением Катеньки отопрется, и доказательств нет. Потому следовало бы ее чем-то запугать, а чем? Тем, что выкинут из дома, как нашкодившую кошку? Ну так она к любовнику пойдет…
Весь вечер княгиня обдумывала разговор с Авдотьей Тимофеевной, решила было перенести его на другой день, но случилось непредвиденное: она проигралась в карты по-крупному, и это ее разозлило. Грех не использовать такую злость на доброе дело – и она велела везти себя на Миллионную к Егуновой. При этом княгине и в голову не пришло взглянуть на часы. Такими мелочами княгиня Темрюкова-Черкасская и госпожа Егунова себя обыкновенно не обременяли.
Авдотья Тимофеевна уже была в спальне. Наташа читала ей вслух что-то душеспасительное, а горничная расчесывала длинные волосы. Спальню хорошо натопили, и госпожа Егунова сидела в одной ночной сорочке.
– Здравствуй, друг мой, – сказала она радостно. – Хорошо, что приехала. А я в печали – вот уж мне и книжку читают, и голову чешут, а сон нейдет. Сядь, я велю угощение подать!
– Не до угощений, матушка, – отвечала княгиня. – Вели позвать свою Василису да ту старую чертовку, что ты вместе с Наташей в дом взяла. И пусть лакеи у двери встанут, чтобы никого не выпускать!
– Что стряслось? – переполошилась Авдотья Тимофеевна. – Никак у меня воровство открылось?
– Еще того хуже!
– Ахти мне!..
Видя, что подруга и родственница вот-вот без чувств шлепнется со стула, княгиня взяла власть в свои руки и через пять минут с удовлетворением обвела взором спальню: все, кого она потребовала, стояли у печки, а за дверьми были крепкие лакеи.
– Ну, Наташенька, смиренница наша, готовься держать ответ, – сказала княгиня, усевшись в широкое, как раз по ее пышным юбкам, кресло. – Значит, в храмы Божьи бегаешь? Ни одной ранней обедни не пропускаешь? Того гляди, в девичью обитель попросишься?
Наташа стояла, опустив голову, и перебирала кончик черной косы. Вид у нее был покорный, но не испуганный.
– Что это ты затеяла, Лизанька? – спросила госпожа Егунова. – Ведь в доме ничего не пропало…
– А кабы и пропало – ты бы не заметила, матушка! Тебя грудное дитя вокруг пальца обведет! – огрызнулась сердитая княгиня. – Отвечай, сударыня, кто твой любовник и что ты ему рассказывала о домашних делах!
– У меня нет любовника, – тихо сказала Наташа. – Вот как Бог свят…
И перекрестилась.
– Ты Божье имя к своим вракам не приплетай! Тебя с твоим любовником видели на Знаменской, у церкви! Кто таков? Отвечай, не то!.. Василиса!
– Точно, любовник! И трещала с ним по-французски! – доложила радостная лазутчица.
Почему-то этот аргумент показался Авдотье Тимофеевне весомым – она всплеснула полными руками:
– Наташенька! Да как же ты додумалась-то?.. Да что ж не сказала мне? Я бы тебе жениха нашла! Кто ж знал, что ты замуж хочешь?
Княгиня так взглянула на подругу – только что насквозь не прожгла. А Наташа невольно усмехнулась.
Княгине даже показалось, что это судилище девушку забавляет.
– Ты у меня пойдешь замуж! – грозно сказала она. – В одной юбке и без башмаков! Как тебя взяли сюда голую и босую, так отсюда и выставят! Но сперва ты скажешь, кто был тот француз!
– Не было никакого француза, – ответила Наташа.
– А встречалась с кем?
– С покойного отца знакомцем. Он спрашивал, как живу. Я ответила – живу хорошо, грех жаловаться.
Спокойствие Наташи было подозрительным.
– Врешь. Кабы один раз ты с тем французом встретилась – куды ни шло! А тебя с ним дважды видели. И не в храм Божий ты по утрам ходишь! Говори прямо – что у тебя с тем французом! Не то я скажу!
Тут Наташа уже немного смутилась.
– Ничего, ваше сиятельство, он мне не любовник.
– А коли не любовник – значит, ты ему пересказывала все, что в доме делается, чтобы он мог из Курляндии Катеньку забрать! Ты понимаешь, Дуня, какую ты змеищу на груди пригрела?
– Наташенька, – жалобно сказала госпожа Егунова, – того ж не может быть!
– Может, может! – княгиня была неумолима. – Кайся, не то в одной рубахе из дому выкинем, и няньку твою – следом! За то, что покрывала!
Девушка и маленькая старушка у печи переглянулись. С разъяренной княгини сталось бы приказать лакеям – и выкинуть раздетых женщин на мороз.
– Господь свидетель, никого я на Катеньку не наводила! – воскликнула Наташа и перекрестилась.
– А кто ж, коли не ты?! Только тебе ее возвращение было во вред!
– Лизанька, Лизанька! – закричала Авдотья Тимофеевна. – Не смей так говорить!
– Как же не во вред?! Ты родную дочку будешь баловать, а про нее забудешь! Это ж и дитяти понятно!
– Молчи, молчи! – госпожа Егунова повернулась к Наташе и задала совершенно нелепый с точки зрения княгини вопрос: – Наташа, ты меня хоть немножечко любишь?
Ответ был неожиданный – Наташа кинулась к ее ногам. Стоя на коленках, она обнимала Авдотью Тимофеевну, а та гладила ее по голове.
– Видишь, Лиза, видишь? – твердила госпожа Егунова.
– Да врет же она, врет и не краснеет! Тебя разжалобить – много ума не надо! – крикнула княгиня. – Василиса, зови слуг! Если ее сейчас из дому не вышвырнуть, змею эту, то и никогда не соберемся!
Василиса распахнула двери спальни.
– Ванюшка, Тришка, Юшка! – позвала она. – Барыня велит Наташку с Семеновной выставить из дому в тычки!
– В последний раз спрашиваю – что за француз? И о чем ты ему докладывала? Не скажешь – беги к своему любовнику по снегу босиком! – по лицу княгини было видно, что тем и кончится.
Наташа вскочила с колен.
– Нет у меня любовника, ваше сиятельство! И никому я ничего про Катеньку не говорила! А кто ко мне сунется – рад не будет!
– Вот она, твоя молитвенница, какова!
Лакей Ванюшка протянул было руку к Наташиной нянюшке, но Наташа тут же оказалась рядом с тростью, которой часто пользовалась отяжелевшая госпожа Егунова.
– Пошел вон, дурак, – сказала она. – Не то зубов не досчитаешься.
– Вот она, твоя смиренница! – княгиня прямо-таки ликовала. – Теперь видишь?! Василиса, всех сюда зови!
Неизвестно, до чего бы додумалась княгиня, но в дверях спальни появился привратник, взволнованный чрезвычайно. Обычно ему в господские покои ходу не было, но сейчас он счел, что не до приличий.
– Матушка барыня! – крикнул он. – Чудо, чудо Божие! Господин Бергман Катеньку привез!
– Как?! Что ты несешь?! – крикнула госпожа Егунова, еще не осознав толком значения этих слов.
– Катенька в сенях, в шубе, в платке! Красавица-то какая! С ней господин Бергман и еще люди! Прикажете впустить?
– Лизанька, этого не может быть… – прошептала Авдотья Тимофеевна. – Лизанька, я встать не могу, помоги мне, Лизанька…
– Все вон пошли! Все убирайтесь! Николка, веди сюда Бергмана, – распорядилась княгиня. – Дуры, шлафрок барыне подайте, оденьте ее! Чепец принесите!
– Лизанька, меня ноги не держат! Поднимите меня, девки! К Катеньке меня отнесите! – требовала Авдотья Тимофеевна, и по ее пухлому лицу текли большие слезы.
Тут случилось дивное – заплакала и княгиня.
Она смотрела на свою давнюю и преданную подружку, смот рела и плакала точно так же – огромными слезами, текущими по улыбающемуся лицу. Это было счастье – редкое, неповторимое счастье. И ей самой было странно, что она так любит эту смешную наивную женщину, эту глуповатую домоседку, бестолковость которой в житейских вопросах могла довести рассудительную княгиню чуть ли не до бешенства.
– Сюда, сюда! – издалека кричала дворня, от души наслаждаясь событием.
Авдотье Тимофеевне подали шлафрок, кое-как надели большой чепец, и тут в дверях появился Бергман. Он улыбался, как человек, сотворивший великое дело, и совершенно не удивился, увидев в спальне княгиню.
– Ваше сиятельство, сударыня… Вот, извольте получить… расписаться в получении…
И эта немудреная шутка как-то удивительно пришлась к месту – словно солнечный лучик в утреннем окошке, который всюду кстати, хоть в хоромах, хоть в избе. Бергман отступил и, приобняв за плечи, ввел закутанную девицу. Тут-то все на миг и растерялись – как быть, что делать?
Бергман, понимая общее смятение, сам снял с девицы шубу и платок. Взорам явились хорошенькое курносое личико в ореоле растрепавшихся рыжеватых волос, стройный стан, опущенные белые руки.
– Катенька? – неуверенно произнесла Авдотья Тимофеевна. – Господи, Катенька… моя красавица… Катенька!..
Княгиня опомнилась первой. Она быстро подошла к девице и заговорила:
– Катенька, светик, погляди – вон твоя матушка! Матушка, слышишь?
– Матушка, – повторила девица, глядя на госпожу Егунову. Та ахнула и завалилась набок. Ее подхватили, засуетились, сунули ей под нос флакончик с ароматными солями, стали похлопывать по щекам.
Княгиня за руку подвела к ней девицу. Девица шла покорно, с любопытством озираясь.
– Девки, скамеечку дайте, – велела княгиня и усадила возвращенное дитя у ног Авдотьи Тимофеевны. – Катенька, ты меня понимаешь? Скажи еще хоть слово, Катенька!
– Ручка, – подумав, сказала девица и показала одной рукой на другую. – Обезьянка. Катенька!
И ткнула себя пальцем в грудь.
– Мы тебя вылечим, бедняжка ты наша, мы лучших докто ров наймем, лучших гувернанток, – пообещала княгиня. – Дуня, приди ты в себя наконец! Все дурное кончилось!
– Да, Лизанька, – ответила госпожа Егунова. – Молебен сейчас же велю отслужить! Милостыню по церквам раздам! Катенька моя!
И она обняла девушку, стала целовать в румяные щеки.
– Матушка, матушка! – повторяла та, тоже явно взволнованная.
Дальше началось сущее безумие. Авдотья Тимофеевна, несколько помешавшись от радости, велела тащить в свою спальню все сразу – угощение, вино, дорогие меха, шкатулки с драгоценностями. Она сама вдела Катеньке в уши алмазные серьги, такие, что на придворный бал впору, сама окутала ее соболями.
Новообретенная дочка время от времени повторяла слова и гладила Авдотью Тимофеевну по руке. Потом, когда принесли накрытый столик, оказалось, что она знает по-русски многие названия. И, наконец, всех потрясло, что бедная дурочка, выросшая в Курляндии, перед тем, как взять сладкий пирожок, перекрестилась на православный лад.
– Вот что кровь-то значит! – повторяла госпожа Егунова. – В крови это у нее! Ах, жалость какая, что батюшка наш не дожил!..
Про Бергмана и его людей, разумеется, забыли. Они и не обижались, а, постояв немного, собрались уходить. В конце концов, завтра тоже день, и вознаграждение будет щедрым.
Княгиня заметила, что их нет, первая, и послала за ними девку. Бергман вернулся один и был изумлен превыше всякой меры, когда госпожа Егунова, подозвав его, захватила в шкатулке пригоршню колечек и сережек и вжала ему в ладонь.
– Опомнись, Дуня! – прикрикнула на нее княгиня, но Авдотья Тимофеевна ничего и слышать не желала.
– А где те злодеи, что увезли Катеньку из Курляндии? – наконец спросила она.
– Один из них мертв, убит из-за других своих дел. Второй – уже в каземате Петропавловской крепости.
Читать бесплатно другие книги:
