Наследница трех клинков Плещеева Дарья

Глава 25

Военный совет

Два дня спустя княгиня проснулась ближе к полудню. День предстоял шумный и веселый, домой она собиралась вернуться заполночь, и потому безмятежно улыбалась, предвкушая все развлечения и дурачества. Унылые мысли о замужестве как-то выветрились из головы.

Она потребовала кофею, сухарей, девок с притираниями, и после очень легкого завтрака три часа занималась своей внешностью. Пока осталась довольна – стало темнеть. В это время принесли записку от госпожи Егуновой. «Мой друг, – писала Авдотья Тимофеевна, – мы все без ума от Катеньки…» – и далее перечислялись подвиги дитяти: запомнила имена горничных, маменьке говорит «драгая маменька» и целует ручку, отыскала образа и пытается расспросить, что это такое.

– Этак и впрямь из нее невеста получится, – сказала княгиня. – Агашка, затягивай, но понемногу. Дай выдохну… тяни!.. Помнится, покойный государь Петр указ написал, чтоб дураков не женить… подпадает она под сей указ? Что скажешь, матушка?

– Может, и не подпадает, – ответила Ирина Петровна, оправляя на княгине домашнее платье. – Ваше сиятельство, надобно льдом личико протереть. Будете как девица пятнадцатилетняя.

– Потом. Что там на дворе? Снег идет? Подморозило?

– Ваше сиятельство, Петруша приехали, – глядя в окно, доложила Ирина Петровна. – С ними господин Громов.

– Слава те, Господи, помирились! Как войдут – сразу же проси!

Княгиня взяла пуховку, прошлась по шее и груди, чуть-чуть по носу. Поглядела в трельяж – чего-то недостает. Модного банта на шее? Нет, она не девчонка.

Она взяла купленную недавно вещицу – дорогую золотую подвеску, продолговатую, с рубинами и гелиотропами, с россыпью мелких бриллиантов. Подвеска была с хитростью – если нажать сбоку на кнопку, нижняя часть отделялась и оказывалась крошечной готовальней с набором миниатюрных инструментов для поправки красоты – ножинками и щипчиками. Очень удобно при выезде в свет… и, пожалуй, достаточно красиво, чтобы прямо сейчас приколоть к плечу…

В трельяже отражалась красавица – а кто не красавица под пудрой и при свечах? Княгиня приказала себе держаться бодро и вышла в гостиную.

Одновременно вошли Петруша и Громов. Оба держались плечом к плечу, глядя прямо перед собой и словно бы друг дружку не замечая, оба были настолько серьезны, что княгиня забеспокоилась. Громов поклонился, сынок-баламут – нет.

– Матушка, – сказал он. – Едем к госпоже Егуновой!

– С чего вдруг? Сперва пообедаем. Сейчас кушанье поспеет.

– Я хочу видеть Катеньку. И Громов также хочет.

– Рано еще на нее глядеть, – возразила княгиня. – Дура дурой. Но говорить учится. Авдотью матушкой зовет и в куклы с ней играет.

– Ваше сиятельство, нам действительно очень нужно увидеть эту особу, – сказал Громов. – Мы подозреваем, что госпожа Егунова жестоко обманута, и Катенька – вовсе не Катенька, а какая-то авантюристка.

– Да и не только мы подозреваем! – подтвердил князь. – А люди, в чьем доме она всю осень жила.

– С чего вдруг? – видя, что сынок, склонный к бурным чувствам, удивительно угрюм, княгиня забеспокоилась.

– Есть основания, ваше сиятельство. Мы хотим убедиться, что эта Катенька и та особа, которая с нами обоими очень бойко беседовала по-французски, – одно и то же лицо.

– О Господи! Как это могло быть?

– Мы в доме Фишера, где фехтовальный зал, случайно свели знакомство с девицей. Она не русская, ваше сиятельство, и хорошо воспитана. А потом… потом нам стало известно, что именно в доме Фишера нашли пропавшую дочку госпожи Егуновой… нам только надобно ее увидеть, ваше сиятельство!

И Громов, довольный, что так ловко и почти правдиво изложил ход событий, улыбнулся.

– Знала же я, что эту дуру вокруг пальца обведут! – воскликнула княгиня. – Я еду с вами. Без меня вас к девице и близко не подпустят. Но надобно условиться. Вы увидите ее, и если она – ваша приятельница, дайте мне знак. Знак, Петрушка! И только! Далее я возьмусь за дело сама.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – сказал Громов с видом полной покорности.

Когда нужно, он умел напускать на себя удивительное благообразие.

Собиралась княгиня недолго – к подруге можно ехать и в домашнем платье. В экипаж она взяла сына и Громова, а сани, на которых они приехали, покатили следом. Это были замечательные сани молодого князя – княгиня сама их выбирала, подарила сыну отличного упряжного серого мерина по кличке Персей. Когда князь Темрюков-Черкасский выезжал на Невский в этих санках, все прохожие оборачивались.

Княгиня и не заметила, что составился целый поезд: за ее экипажем. Катили санки, а за санками – совсем простой возок с крошечными окошечками; в таких хорошо ехать за тридевять земель простому человеку, а на Невском он имеет жалкий вид.

В доме госпожи Егуновой княгиню встретили отменно, и тут же явилась Василиса. Сопровождая ее сиятельство к госпоже, она успела нашептать: зловредная Наташка сидит у себя в комнате, носу не кажет и явно что-то замышляет.

– Бог с ней, – беззаботно сказала княгиня.

Госпожа Егунова, узнав, что прибыли два молодых человека, сама вышла навстречу.

– Лизанька, я, право, не знаю… не повредит ли Катеньке новое знакомство?..

– Как оно ей может повредить?

– Чужие люди, а дитятко уже натерпелось от чужих. Давай не станем с этим знакомством спешить! Петрушенька, ей-богу, не надо! – взмолилась Авдотья Тимофеевна. – Потом, через недельку-другую, она ума наберется, с ней можно будет и потолковать…

– Но мне-то ты на нее взглянуть позволишь? – спросила княгиня.

– Пойдем, Лизанька. А ты, Петруша, с товарищем своим ступай в малую гостиную, я прикажу вам угощенье подать.

Княгиня сделала преображенцам знак: ждите, авось уговорю! Они все так же, плечом к плечу, пошли в гостиную, а княгиня вместе с подругой – в покои Авдотьи Тимофеевны, куда чужим ходу не было.

Молча вошли они, молча уселись в соседние кресла и, глядя в разные стороны, стали ждать. Ночной поединок стал основательной трещиной в их дружбе, и хотя князь просил прощения, а Громов отвечал, что зла не держит, осталось напряжение: оба помнили слово «подлипала».

Маленькая обтянутая ткаными обоями дверца в углу, которой обыкновенно пользовалась прислуга, приоткрылась. Наташа, показавшись, поманила гвардейцев. Первым пошел князь – он был знаком с девушкой, хотя совершенно не обращал на нее внимания. Вторым – Громов.

Парадные помещения в доме госпожи Егуновой опоясывались узкими коридорами, чтобы слугам было удобно выполнять обязанности, не путаясь у господ под ногами. Наташа эти коридоры знала и быстро провела преображенцев к витой лестнице, затем указала им другую дверцу.

– Сейчас я приоткрою, а вы глядите, – сказала она.

В щель шириной с вершок уставились три пары глаз, причем встать ради этого пришлось чуть ли не в обнимку.

Новоявленная дочка госпожи Егуновой стояла на небольшом возвышении, растопырив руки, в наскоро сметанном богатом платье. Модистка-француженка распоряжалась девками-швеями. Авдотья Тимофеевна, не зная, как еще проявить свою любовь, приказала нашить дочке платьев – таких, что хоть на придворный бал.

– Она? – спросила Наташа.

– Она.

– Ну как? Рискнем?

– Иного выхода нет, – прошептал князь. – Громов, не показывайся. Мне старая дура все простит…

Предполагая, что могут возникнуть трудности, преображенцы взяли с собой пистолеты. Наташа вышла первая, и на нее никто не обратил внимания – модистка ее знала, девки также. Она обошла комнату, словно бы что-то ища, и вышла. Еще некоторое время девки накладывали на платье ленты, прикалывали их по приказу модистки булавками, собирали ткань в складки на разные лады. Одна, самая веселая, при этом пела и приплясывала, чтобы развлечь дурочку. Дурочка поневоле улыбалась.

И тут дверца отворилась, в комнату шагнул князь и выстрелил в потолок.

Девки с визгом бросились прочь, модистка – за ними. Мнимая Катенька соскочила со своего пьедестала, но дорогу ей заступила Наташа.

– Туда, живо! – сказала она по-французски. – Если вы закричите – я тут же иду к княгине Черкасской и рассказываю правду о ваших способностях!

Эрика замотала головой и засмеялась. Она бы и ручки-ножки показала в надежде, что удастся обмануть своей дуростью незнакомую девицу. Не тут-то было.

– Ее сиятельство – не госпожа Егунова! Когда княгиня узнает, как вы пытались погубить ее сына, пощады не ждите! Ступайте! Или вас ножом подгонять?

Нож у Наташи был – очень похожий на тот немецкий охотничий, который дал Эрике с собой дядюшка фон Гаккельн. И по ее лицу было ясно – убить не убьет, но кровь пустит без рассуждений.

Эрика закричала, но тут же у нее во рту оказался комок лент, хорошо еще что без булавок. И крепкие руки втащили ее в дверцу.

Все это занято не более полуминуты.

– За мной, господа, – сказала Наташа.

Они выскочили из боковых дверей во двор егуновского особняка. Эрика отбивалась, Громов без лишних церемоний перекинул ее через плечо и побежал, князь и Наташа – следом. Возок ждал на улице, туда все четверо кое-как поместились, и кучер хлестнул лошадь.

– Ох, замерзнем! – весело сказал князь. – Мадемуазель, придите в мои объятия!

– До казарм недалеко, – строптиво ответила Наташа. – Замерзнуть не успеем!

– Не было бы погони, – озабоченно заметил Громов. – Наталья Николаевна, придержите ей ноги.

– Погони не будет, – сказал князь. – Матушка моя умна, сообразит, что к чему, и со старой дурой управится. Другое дело – не хватил бы Егунову родимчик.

– Ее хватит родимчик, когда она узнает, кого ей подсунули вместо Кати, – Наташа была неумолима.

Чтобы не мыкаться по переулкам и не тратить зря время, кучер прогнал возок чуть ли не вдоль всей Миллионной и повернул лишь у Летнего сада. Там ездоки уже ощутили холод и, смеясь, прижались друг к дружке. На поворотах возок заносило, общее объятие делалось крепче, смех звучал все громче. Похищение было удачным, удача – это радость, а князь все бы отдал – лишь бы Саня Громов по-прежнему был с ним доброжелателен и весел.

Возок вкатил на территорию Преображенских казарм и поворотил на нужную улицу – улицы тут назывались по порядковым номерам рот, и требовалась пятая. Возле собственного дома поручика Темрюкова-Черкасского возок встал.

– Скорее, скорее, господа! – закричал князь, и Эрику, вытащив, на руках внесли в теплые сени. Там лишь ее освободили от кляпа.

Вид у нее был прежалкий – куски платья, державшиеся на булавках, расползлись, ленты волочились, она стояла в нижних юбках и в шнурованье, затянутом не слишком туго, волосы растрепались. Лица князя и Громова ничего хорошего не сулили.

– Проходите, сударыня, – холодно сказал Громов. – Не бойтесь.

– Пока вам бояться нечего, – добавила Наташа.

Эрика вошла и увидела сидящую за столом Анетту. Рядом с Анеттой был пожилой мужчина крепкого сложения, без парика, почти совершенно плешивый, а у печи стоял арап – высокий и статный, в богатом кафтане, но с темным лицом и руками. На нем также не было парика, а черные волосы, коротко остриженные, мелко вились.

Эрика невольно усмехнулась – что-то этакое она подозревала. Особа, что каждый день по часу молится, явно имеет загадочное прошлое, и вот оно, это прошлое – плечистый арап в расцвете сил. Так что с чернокожим ребенком все понятно.

– Как вам это удалось? – спросил арап.

– И не спрашивай, капитан, – ответила Наташа. – Когда-нибудь я напишу отменные мемуары.

– Садитесь, фрейлен фон Лейнарт, – по-немецки сказал Арист.

Эрика не удивилась – ясно же, что Анетта все рассказала об их знакомстве, после чего несложно было отыскать фон Герлаха и брата Карла-Ульриха. Анетта предала ее – а ведь она искренне хотела помочь этой хитрой и распутной девке. Связаться с чернокожим – какой ужас…

– Благодарю, – холодно ответила Эрика и села.

Громов сел в отдалении, а князь пошел к печке – греться.

Наташа в ее темном, невнятного цвета, закрытом платье замерзла менее всех. Она подтянула табурет и уселась рядом с Аристом.

– Начинай, Петрович, – по-русски сказала она фехтмейстеру. – Ты тут старший, тебе и карты в руки.

– Фрейлен фон Лейнарт, мы бы очень хотели знать, для чего вы стравили двух офицеров Преображенского полка и заставили их драться, – скучным голосом и явно без большой надежды на ответ произнес Арист.

Эрика и не ответила – хотя разум подсказывал, что лучше эту компанию не злить.

– У женщин случаются всплески злобы, но вы это преступление задумали давно. Я не знаю, когда вы начали назначать этим господам свидания, но когда мы заметили ваши встречи на лестнице, вы уже порядком вскружили голову князю, – продолжал Арист.

– На том ассо вообще было прелестное зрелище, – добавила Наташа по-французски. – Все зрители смотрят на схватки, а один, пришедший позже других, то и дело глядит на часы.

– Да, как раз тогда мы решили разобраться, что за купидон поселился у нас на лестницах. Нам дела не было до странного семейства господина Нечаева, он снял квартиру, он заплатил господину Фишеру – остальное нас не касается. Единственное, что было сделано, – заперли дверь, по которой из квартиры можно попасть на парадную лестницу. И вообразите, сударыня, как мы удивились, обнаружив, что дверь открыта… – Арист улыбнулся. – Чтобы убедиться в своих подозрениях, мы в ночь после ассо отправились в разведку и поняли, что вы морочите голову его сиятельству.

Эрика молчала – не отвечать же, в самом деле, этим людям, хоть и говорящим по-французски и по-немецки, однако стоящим по своему положению куда ниже, чем она.

– Мы не стали бы докапываться до правды, если бы Нечаев не рассказал, что в квартире содержится девица, не умеющая толком назвать своего имени, с разумом годовалого младенца, – сказал арап. – Нетрудно было сообразить, что дурочка и интриганка – одно и то же лицо. Но Нечаев – добрый наш приятель, и нам очень не понравилось, что тут морочат голову не только его сиятельству, а человеку, который для нас – свой. Тогда мы стали следить за вами и успели вовремя вмешаться. Перст Господень, сударыня… После поединка мы хотели подняться наверх и во всем разобраться, но полиция нас опередила, если только это была полиция.

– После того, как вас увезли к госпоже Егуновой, госпожа Порошина, – Арист взглядом указал на понурую Анетту, – рассказала нам о вашем совместном житье.

Эрика посмотрела на Анетту именно так, как госпоже следует глядеть на провинившуюся служанку, – с гневом и презрением.

– Ого, какой огненный взор! – воскликнул Арист.

– Я не сказала ничего лишнего, сударыня, – произнесла Анетта с достоинством, – но и лгать не стала. Вы же знаете, я ненавижу ложь, хотя ради вас…

– А вы бы уж молчали, сударыня, – огрызнулась Эрика. – Ваша хваленая добродетель – вот она!

Эрика ткнула пальцем в арапа.

– Вот она и заговорила, – отрешенно сказал Громов.

– Вы имеете в виду дитя госпожи Порошиной? – спросил Арист. – Обижаться на вас грешно…

– И смешно, – добавил арап. – Более умные люди, чем эта особа, были бы обмануты. Но правда явилась на свет – хотя это была не совсем удобная правда, и она стоила многих слез.

– Давайте скажем прямо! – воскликнула Анетта. – С меня хватит вранья! И с меня хватит предательства!..

– Сказать? – спросил арап.

Анетта посмотрела на него, на Эрику, закрыла лицо руками и быстро вышла из комнаты.

– Если вы, сударыня, посмеете хоть в чем-то упрекнуть госпожу Порошину, я с вами долго церемониться не стану, – сказал Арист, – а попросту отлуплю учебной рапирой. Неделю сидеть не сможете.

Это так прозвучало, что Эрика поверила.

– Но я ее не предавала! – испуганно выкрикнула она. – Я никому о ней не рассказывала!..

– Ее другая женщина предала, родная матушка, – сказал арап. – Слава Богу, что мы встретились, это перст Господень. И Бог послал мне все сразу – и дитя, и способ его спасти…

– Дитя? – Эрика все еще не понимала.

– Ему было шестнадцать лет, и он, дурья башка, влюбился, – вмешался Арист. – Слышите, ваше сиятельство? Для таких дурацких страстей голова не требуется. А ей было девятнадцать, она была замужем и муж ей уже наскучил. Дамы шептались о том, что чернокожие мужчины оснащены лучше и страсть у них горячее, она этих бредней наслушалась. И немудрено поверить – при дворе столько арапов, берут их за статность и ловкость, разве что клички дают собачьи, хотя почти все они крещены в православии. Наш капитан имя-то имел христианское, а звался тогда Замор. Он служил при дворе, при особе ее покойного величества. А дама бывала на всех придворных балах, государыня ее из своих покоев под венец провожала. И диво, что подарила той особе приметный букет на пояс, с агатовым мотыльком. Вот эта парочка и сошлась. По молодости и глупости они допустили, чтобы дама оказалась с плодом. Но дитя родилось белокожим, и дама успокоилась. Она не знала, что во втором поколении черная кожа может появиться… Это в Англии знают, во Франции – там, где люди постоянно уезжают в колонии, живут за морем по нескольку лет и возвращаются с детишками от черных женщин.

Эрика слушала, в ужасе глядя на арапа: так это что же, родной отец Анетты?

– Теперь вы поняли, сударыня, в каком положении оказалась моя дочь? – спросил арап. – Она знала, что невиновна в измене, а родная матушка хотела отдать ее дитя в воспитательный дом на верную погибель, отлично понимая, что это дитя – ее собственная плоть и кровь… а ведь можно было найти выход из положения!.. Но она спасала свою безупречную репутацию! Родную дочь – в жертву репутации – вот этого я никогда не пойму! Слава Богу, что все это разъяснилось!

– Успокойся, капитан, не кипятись, – сказал ему Арист. – Ты все объяснил. И выход из положения найден – нужно только дождаться письма из Ярославля.

– Если мы его дождемся.

– Ну… – Арист развел руками.

Эрика поняла – они написали письмо Анеттиному супругу, сообщили всю правду о блудливой теще, и от этого зависят счастье и судьба Анетты.

– Вернемся к нашему делу, – напомнил из угла Громов.

– Да, сударь. Итак, чего мы хотим? Мы хотим понять, что совершил Нечаев. Отчего его и двух несчастных женщин повезли в Петропавловскую крепость.

– Куда? – спросила Эрика.

– В Петропавловской крепости расположены казематы для государственных преступников, сударыня. Я сам поехал следом за возками, в которых туда доставили Нечаева и женщин. Петропавловскую крепость ни с чем не перепутаешь… Капитан остался дома на случай, если эти господа вернутся, чтобы произвести обыск. Так оно и было, он поднялся наверх и подслушал разговор. Искали бумаги, письма, записки на французском языке, поминали словечко «шифр». И еще поминали господина Шешковского – боюсь, что не всуе…

– Кто такой господин Шешковский?

Эрике не отвечали долго. Арист опустил голову, капитан Спавенто отвернулся, Наташа насупилась, а гвардейцы разом вздохнули.

– Как бы вам объяснить, что такое Тайная экспедиция? – пробормотал Арист.

– Для человека нет ничего хуже, чем попасть в Тайную экспедицию к Шешковскому, – кратко растолковал Громов. – И я понимаю тревогу друзей наших…

– Он не мог совершить ничего плохого, – сказала Наташа. – Он безобиден, как дитя, он даже в ассо не смог проявить жестокость…

– Наташенька, это дитя имеет репутацию авантюриста. Оно похитило курляндскую девицу и очень ловко довезло до столицы, а в столице весьма удачно спрятало, – напомнил Арист.

– И это все, на что он способен! Он не злоумышленник, не враг Отечества! Он просто, просто… он не для того создан!..

– Он по дурости мог вляпаться в скверную историю, – по-русски сказал капитан Спавенто. – Да, он отменный фехтовальщик, он приятный кавалер, но это ума не заменит!

– Я должна ему помочь, – объявила Наташа. – Знать, что он сейчас в Петропавловке, что страдает безвинно, – невыносимо!

– Это ассо тебе на пользу не пошло, – такой вывод сделал капитан Спавенто. – И я боюсь, что мы ничем не поможем Нечаеву.

– Я собрала нас всех, чтобы найти способ ему помочь! – строптиво ответила Наташа. – Прежде всего мы должны знать правду. Анюта рассказала все, что знала, но она его побаивалась и старалась держаться от него подальше. Хотя я не понимаю – как можно бояться Нечаева?

– А как ей следовало относиться к человеку, который затеял интригу с похищением девицы? – спросил Арист. – Не все же такие отчаянные как ты, матушка. Я даже вообразить боюсь, что такое должно выкарабкаться на землю из преисподней, чтобы ты испугалась. Вся в батюшку, царствие ему небесное…

Тихонько вошла Анетта. По лицу видно было – плакала. Капитан Спавенто тут же оказался рядом, достал из кармана чистый платок и вытер ей глаза и нос.

– Вот оно и выкарабкалось. Называется – Степан Иванович Шешковский. Но, Господи Боже мой, что мог натворить этот дурак? Что? Шешковскому нет дела до похищенных девиц! – воскликнула Наташа. – И госпожа Егунова – не та особа, чтобы из-за ее дочки сажать в каземат Петропавловки! Давайте подумаем хорошенько! Что он мог натворить? С кем связался? Анюточка, друг мой, неужто ты ничего не можешь вспомнить?

– Я очень мало с ним видалась, я все время старалась проводить в маленькой комнатке, где мы спали с… с Катенькой… – неуверенно сказала Анетта.

– С фрейлен фон Лейнарт, – поправил Арист. – А она с ним ладила?

– Да, он очень заботился о Катеньке, пряниками ее дарил, хвалил, звал обезьянкой…

Эрика не поняла, что произошло, – только что Анетта говорила по-русски проникновенно, указывая на нее рукой, и вдруг все расхохотались. Князь – тот в неуемный восторг пришел и повторял, заикаясь «обезьянка, обезьянка», и даже Наташа невольно развеселилась.

– Кыш, кыш! – закричал на молодежь Арист. – Уймитесь, господа! Не то всех отсюда выпровожу!

– А давай и впрямь их выставим. Может, наша гостья без них охотнее говорить станет, – додумался капитан Спавенто. – Ваше сиятельство, соблаговолите забрать всех в другую комнату, а мы, два старых чудака, останемся тут с фрейлен фон Лейнарт.

– Господин капитан прав, – согласился Громов. – При нас она говорить не станет.

Князь увел Громова, Наташу и Анетту в свою спальню.

– Дай Бог, чтобы эта интриганка хоть что-то смогла объяснить, – сказала Наташа. – Тогда будет ясно, что мы можем предпринять.

– Вам так дорог этот неудачник? – спросил Громов.

– Отчего вы зовете его неудачником?

– Оттого, что у него на лбу написано: за что ни возьмется, ни в чем проку нет.

– Но он отменный фехтовальщик!

– Ну, разве что на старости лет станет хорошим фехтмейстером, – пренебрежительно заметил князь, для которого единственным достойным мужчины занятием представлялась служба в гвардии.

– Мой покойный отец был фехтмейстером, – вскинув голову, гордо сказала Наташа. – Но здесь своих мастеров не ценят, ему вместе с Иваном Петровичем пришлось уехать в Англию, там никто не спрашивает, какого рода-племени хороший учитель фехтования. Потом к ним и Павел Васильевич отправился… а мы с матушкой остались тут…

– Павлом Васильевичем вы зовете капитана Спавенто? – догадался Громов.

– Да, он же из крещеных арапов, иначе на службу во дворец бы не взяли. Они все трое меня учили фехтовать – батюшка, Петрович и Замор, то есть капитан… он тогда еще не звался капитаном…

– Вы с детства этому учились? – спросил князь.

– С семи лет и до двенадцати. Потом они уехали в Лондон, а мы с матушкой остались. Матушка заболела, много денег уходило на лечение, потом нас обокрали, а матушка померла, царствие ей небесное. Все это за полгода сделалось. И госпожа Егунова взяла меня в дом. Кто-то ей рассказал, что мне впору с голода помирать. Там я и жила, там обо мне заботились, а я решила, что подрасту – и пойду жить в девичью обитель. Быть такой, как обычные девицы, мне не хотелось, скучно это – быть девицей, вот Анетта подтвердит. От батюшки – ни одного письма, мы уж потом выяснили, что письма пропали. А потом приехал Петрович и отыскал меня. Он все про батюшку рассказал, про то, как его ночью на улице подлец заколол. А батюшка был такой фехтовальщик, что господину Фишеру до него далеко. Он ведь тоже у Фревиля учился.

– Шильдер? – вдруг спросил князь.

– Шильдер, ваше сиятельство.