Наследница трех клинков Плещеева Дарья
– Мне покойный батюшка про него говорил, их Фревиль в пару ставил. Эх, стоило из России уезжать…
– Стоило, – строго сказала Наташа. – Здесь одни французы в цене. И я отсюда уеду с Петровичем и с капитаном Спавенто, мы уж сговорились. Только из-за Авдотьи Тимофеевны еще терпела, не могла ее бросить, тайком от нее с Петровичем встречалась и в зал ранним утром приезжала. А теперь все открылось – и я к ней уж не вернусь. Такая я ей не нужна. Она хотела бедной сиротке благодетельствовать – а что ж за беззащитная сиротка, когда она в ассо бьется?
– В Англию? – догадался Громов.
– Да. Я хочу отомстить за отца. Он убит бесчестно, и я не буду знать покоя, пока не расправлюсь с его убийцей. Убийца – аглицкий лорд, беспутный и жестокий, у них такие водятся. И когда он бился с моим отцом, на нем была кольчуга. Отец нанес ему удар, который должен был уложить его на месяц в постель, но он устоял на ногах и нанес ответный удар – смертельный. Петрович опоздал. Когда он прибежал, батюшка уж умирал и всего несколько слов успел сказать.
Князь смотрел на Наташу, разинув рот. Такой истории и такого крутого нрава он от девицы в темном сиротском платье не ожидал. И он видел ее в ассо с Нечаевым – было на что поглядеть!
Громов же смотрел уважительно. Да, пожалуй, не только уважение было в его внимательном взгляде.
– Мы все рассчитали – я имею теперь и опыт, и репутацию отменной фехтовальщицы, для того и было придумано ассо с Нечаевым. В зале ведь и англичане были, истинные знатоки, а они – любители письма писать. Мы и рекомендательными письмами к хозяевам залов запасемся. В Лондоне я буду драться в ассо и тем подманю его, – продолжала Наташа. – Ему покажется забавным выйти против женщины и клинком расписать ей грудь, он такое однажды уже проделал.
– Но отчего вы, а не Арист, не капитан Спавенто?
– Оттого, что они – фехтмейстеры, учителя фехтования, и имеют право биться только с себе подобными – с учителями. Их в Лондоне уже знают и не допустят, чтобы они выступили в ассо. А я – авантюристка, ни в какой учительской гильдии не состояла. Я могу с ним биться, и если одолею – меня после ассо никто пальцем не тронет. У них там особое понятие о чести, и мы этим воспользуемся. К тому же, если он выйдет против меня в ассо, на нем не будет кольчуги…
– А потом? – неуверенно спросил Громов.
– Потом – не знаю. Может быть, там и останусь. Там фехтовальщикам – почет, там давно уже составилось общество магистров фехтования, и у них есть правила. Там знатные дамы берут уроки. Вон, года полтора назад герцогиня Фоксон билась с нашей княгиней Дашковой за несогласие в вопросах политических и ранила княгиню в плечо. А ведь госпожа Дашкова для дамы неплохо шпагой владеет.
– Но если и господин Арист, и капитан Спавенто уедут, то в столице более не будет Академии Фортуны?
– Не будет, – согласилась Наташа. – Не нужна ей наша Академия. Разве что картежные академии нужны. А мы поищем места, где наше мастерство в цене.
Тут вошел капитан Спавенто.
– Плохо дело, Наташа, – сказал он. – Похоже, нам твоего Нечаева из казематки не вытащить. Фрейлен фон Лейнарт не могла вспомнить ничего, что можно обратить к его пользе.
– Она не хотела! – закричала Наташа. – Зачем ей выручать Нечаева? Она так зла на нас на всех, что даже коли знает, чем ему помочь, будет молчать.
– Наташа!..
Но мадемуазель Фортуна, оттолкнув капитана Спавенто, выскочила из князевой спальни.
– Ах, она все испортит! – воскликнула Наташа и побежала следом. Мужчины остались одни.
– Ваше счастье, господа, что она из ревности взялась следить за курляндкой и нас на это подбила, – сказал капитан Спавенто.
Князь покосился на Громова, Громов опять придал физиономии каменный вид.
– Пойдем, господа, – предложил арап-фехтмейстер. – Военный совет продолжается. Наташенька вся в отца – она не угомонится, пока своего не добьется.
– Да, девица отчаянная, – согласился Громов. – Неужто она так влюбилась в этого Нечаева?
– Не думаю, что наша красавица способна сейчас влюбиться. То ли переросла тот возраст, когда сие случается с девицами, то ли не доросла до лет, когда сие случается с дамами, – подумав, определил капитан Спавенто. – Я полагаю, Нечаев просто для нее свой.
– Что значит свой? – полюбопытствовал князь.
– Как для вас, ваше сиятельство, все преображенцы – свои. Своего ведь в беде не бросишь. А Нечаев – тоже мастер клинка, тоже клинком кормится, если не затевает какой ерунды… и бились они на равных, а это много значит…
Князь внимательно смотрел на Громова – и увидел, что товарищ выдохнул, словно бы с немалым облегчением. Самому ему Наташа не казалась соблазнительной красавицей – но то, что другу она понравилась, князя радовало: сколько ж можно обходиться без любовницы? Хотя с такой любовницей не соскучишься – одно то, как она примчалась в казармы Преображенского полка уговаривать поручика Темрюкова-Черкасского и подпоручика Громова похитить мнимую Катеньку, чего стоило!
– Идем, – сказал Громов, – пока наши красавицы друг дружке в волосья не вцепились С них станется.
Глава 26
В гости к Шешковскому
Эрика, успокоившись, поняла, что ссориться с господином Аристом не следует. Он не просто старший – а старший, способный принимать жестокие решения. К тому же он знает, где искать брата Карла-Ульриха и преспокойно сдаст ему беглую сестрицу. А брат возьмет отпуск и повезет ее домой после чуть ли не полугодовой отлучки. То-то шуму будет в Курляндии!
– Мне жаль господина Нечаева, – сказала она, – но я знаю о нем очень мало. Знаю, что он ссорился с Воротынским из-за денег, знаю, что у Воротынского есть какая-то родственница возле Гостиного двора, к которой он ходил. Не поможет ли хоть это?
– А как ее звали? – спросил Арист.
– Звали ее Екатериной, лет ей – мне кажется, как и ему. Лучше спросить госпожу Порошину, я ведь по-русски не понимаю, это она мне переводила. Поверьте, я очень хочу ему помочь…
Тут в дверях появилась Наташа. Услышав эти слова, она оскалилась. Эрика же, видя, что ей не верят, стала сердиться. И их действительно пришлось разводить по углам. Разбирательство зашло в тупик.
– Остается последнее средство, – сказал Громов. – Ваше сиятельство, нам придется идти к поручику Шешковскому. Он хоть скажет, в чем Нечаева обвиняют.
– Тьфу ты… – только и мог ответить князь. Но желание помириться было чересчур велико, и он кивнул: да, коли так – пойдем.
Арист и капитан Спавенто не поняли было, о чем речь, преображенцы объяснили: к ним в полк зачислен офицер, с которым все здороваются сквозь зубы, и, с одной стороны, Ивана Шешковского можно только пожалеть – подсунул же ему черт такого батюшку, а с другой – никто не может пересилить себя настолько, чтобы с ним сдружиться. А сам он, статочно, будет рад помочь однополчанам.
– Господи, неужто это возможно? – спросила Наташа. – Господа, ради всего святого, идите к этому человеку, а я за вас молиться буду!
– Ты, матушка, последнюю совесть потеряла, – сказал ей Арист. – Как ты можешь заставлять этих господ?..
– Да разве я заставляю?! – она все же смутилась и опустила взгляд.
– Я сейчас же иду к нему, он должен быть поблизости, – и Громов повернулся к двери.
– Я пойду! – воскликнул князь. – Для этого дела мой титул требуется! Князю Темрюкову-Черкасскому он не откажет! Или… или пойдем вместе?..
Громов посмотрел на товарища искоса. Он понимал – князь хочет загладить провинность, а оба они должны отплатить добром за добро и помочь фехтмейстерам, которые спасли их от немалой беды. Долг князя, сдается, был больше…
– Ин ладно, пойдем вместе.
Поручик Шешковский был удивлен и визитом, и просьбой. Никто в полку не обращался к нему до сих пор по такому поводу. Но, как Громов и полагал, поручик был человек порядочный и добрый. Он обещал задать вопрос своему страшноватому батюшке – и батюшка, зная его положение в полку, скорее всего, ответил бы охотно, чтобы наладилось наконец приятельство между сыном и прочими гвардейцами. На это и у Громова, и у Ивана Шешковского была вся надежда – но вслух они об этом ни слова не сказали.
Ответ прибыл через два дня. Все это время Эрика жила в доме князя, а стерегли ее денщики. Фехтмейстеры и Наташа с Анеттой вернулись в дом Фишера, откуда Анетта отправила Эрике платья и все необходимое.
Наконец поручик Шешковский прислал человека за Громовым – сообразив, что в этом дружеском дуэте он хоть по званию младший, но по прочим соображениям старший. Но князь, разумеется, увязался за товарищем. Он был готов и пить с Шешковским, и даже ехать с ним к веселым девицам, лишь бы Громов перестал выдерживать расстояние и забыл о гнусном слове «подлипала».
– Это дело нешуточное, господа, – сказал поручик Шешковский. – Ваш приятель обвиняется в сношениях с французским агентом, за которым уж года три по всей столице охота идет. И при посредстве вашего приятеля и некого Фомина из Коллегии иностранных дел сей агент снова делает подкопы под Коллегию иностранных дел. Он может метить очень высоко – едва ли не в самого господина Панина…
– Но что общего между Нечаевым и его сиятельством? – спросил крайне удивленный Громов.
– Вот до этого и хотят дознаться… – поручик Шешковский повесил голову, всем видом показывая: не задавайте, господа, глупых вопросов…
Да гвардейцы их и не задавали – и так известны способы, какими в Тайной канцелярии добиваются признаний.
– Его уже допрашивали? – спросил князь.
– Да. Отпирается. Признаваться не желает – да кто ж желает? – поручик Шешковский вздохнул, эта тема ему была неприятна.
– Мы безмерно благодарны вам, сударь, – сказал Громов, – и вы также можете на нас рассчитывать.
– Благодарю. Это дело о шпионах увязано каким-то образом с похищением богатой наследницы, которое совершил Нечаев. Для чего она французским агентам – неведомо, но какая-то связь есть. По крайней мере, пока так считают, – поручик Шешковский очень желал услужить однополчанам, и они это видели. – Дело серьезное, в него замешан французский «королевский секрет», и коли удастся доказать, что вашего приятеля завербовали, это кончится для него очень плохо.
– Что бы вы посоветовали? – спросил Громов.
– Искать знатных покровителей, – сразу ответил поручик Шешковский. – Искать таких, кто мог бы замолвить словечко самой государыне, а она прикажет батюшке быть подобрее.
– Я тотчас же скачу к матушке! – закричал князь. – Громов, отправляйся ко мне, жди меня!
Это было разумно – Громов послушался.
В доме князя он обнаружил Наташу, Анетту и фехтмейстеров, которые приехали узнать новости. Анетта пыталась беседовать с Эрикой, но та была сердита на весь белый свет. Наконец приехал князь.
По его огорченной физиономии сразу можно было прочитать: княгиня Темрюкова-Черкасская наотрез отказалась говорить с государыней о деле, в которое замешан Денис Фомин.
– Он погиб, и мы уж ничем не поможем, – сказал Арист. – Обвинение чересчур серьезно.
– Я пойду к Шешковскому, – решила Наташа. – Сперва к поручику, потом вместе с ним – к его батюшке. Я буду просить, умолять…
– Я тебя не пущу. Я дал Шильдеру слово, что позабочусь о тебе. Поняла, матушка? – спросил Арист. – Или ты плохо меня знаешь? Не дури. Шешковскому нужен виновный. Случайно это оказался Нечаев. И довольно ли мы знаем его, чтобы сказать: нет, он ни с какими французами не якшается?
– Но я знаю, я просто знаю, что он ни в чем не виновен, – закричала Наташа. – Как он может быть виновен? В нем же хитрости – ни на грош! Разве что финт блестяще проведет, и из него вместе левой кварты – укол терцией… Это все, на что он способен! Господин Громов, ваше сиятельство! Отведите меня к поручику! Надобно все средства испробовать!
Анетта подошла к ней, обняла ее и стала тихонько успокаивать: нельзя же врываться к поручику с воплями, нужно прийти кротко, с упованием на Богородицу, и просить тихо, смиренно…
Глядя на эту пару, Эрика рассмеялась. Ей не нужен был переводчик, чтобы понять страстную решимость Наташи и уговоры Анетты.
– Вам весело, сударыня? – спросила Наташа.
– Изрядно, сударыня. Как приятно рваться в бой, зная, что добрые люди тебя удержат и никуда не пустят, – сказала Эрика.
Ей было приятно уязвить Наташу, которая подбила фехтмейстеров выследить тайные свидания на лестнице и погубила такой изумительный план отмщения. Но не только это – Эрике не хотелось, чтобы Наташа что-то сделала для Мишки Нечаева. Ибо она не имела к этому человеку никакого отношения – разве что билась с ним в ассо. Она не путешествовала с ним, не слышала от него ласковых слов, не целовала его в щеку и не обнимала, не жила с ним рядом, не принимала из его рук лакомств – она не могла считать его своим!
А Эрика могла – Мишка принадлежал ей в ту ночь, когда она сидела у него на коленях и слушала непонятную жалобную речь, а его волосы щекотали ей шею и грудь, волосы изумительного цвета, почти белые, даже с серебряным блеском… и если бы он вздумал ее целовать тогда, она бы, обиженная на весь белый свет, ответила на его поцелуи! А целоваться с этой воякой, с этим гренадером в юбке, он бы в здравом уме и твердой памяти не стал!
– Как приятно говорить пакости, зная, что за это не накажут! – парировала Наташа. – Если вам известен способ помочь Нечаеву без визита к Шешковскому – скажите, сделайте милость, сударыня!
– Сцепились прелестницы, – по-русски сказал Арист. – Покойника делят…
– Если бы вы хотели пойти к Шешковскому просить за Нечаева, то сделали бы это без криков и театральных выходок, сударыня, а просто оделись бы и пошли, – ответила Эрика. – Кто кричит – ничего не делает.
– Брехливая собака лает, да не кусает, – по-русски изложил ее мысль Арист. Капитан Спавенто засмеялся.
– Анюточка, – сказал он дочери, – нужно увести отсюда Наташу. Утешь ее как-нибудь. Мало того, что мы потеряли Нечаева, так еще и эта мерзавка над нашей Натальей куражится…
– Нет, батюшка! – воскликнула Анетта. – Она не мерзавка! В ней очень много доброты! Она от смерти меня спасла, она все это время была мне преданной подругой! Не надо оскорблять Като, право, не надо!
– Она такая же Като, как ты – Семирамида Вавилонская. В самом деле, поедем отсюда прочь, – решил Арист – Дело безнадежное. А если девицы подерутся – будет нам морока их разнимать…
– Я готова сделать все, что потребуется, чтобы ему помочь! А вы способны лишь ехидничать, сударыня, – заявила Наташа. – Притворяться, ссорить людей и говорить всем гадости – вот вся радость вашей жизни. Только на это вы способны!
Эрика долго смотрела на нее.
Объяснять, что ради своей любви она убежала из дому, рисковала и репутацией, и, статочно, жизнью, терпела неведомо чье общество, рыдала о женихе, с которым даже не смогла проститься, – она не могла, это было выше ее сил. Да и кто такая эта девица Шильдер, чтобы перед ней оправдываться? Ее проучить надо!
– Я сделаю то, чего вы никогда не сделаете! Я пойду к Шешковскому! – сказала Эрика. – Вы тут кричите, что Нечаева нужно спасать, а я его спасу!
– Не делайте этой глупости, – вмешался Арист. – Вы и так в это дело впутались, если ваше похищение связано с проделками французских агентов. Вы окажетесь для Шешковского драгоценным подарком – и это может плохо кончиться.
– Я не российская подданная, – ответила Эрика. – Я курляндская баронесса. Это все подтвердят. Мой брат служит в Измайловском полку.
– Полагаете, для Шешковского это преграда?
– Она сейчас пообещает, что государыне в ноги бросится, – вставила Наташа. – И все дружно кинутся ее отговаривать!
– Будьте вы прокляты! – закричала Эрика. – Я пойду к Шешковскому! Господин Громов, господин князь, отведите меня к нему!
Громов и князь все это время Эрику словно не замечали – ее еще и это раздражало. Если бы упрекали, дознавались до истины!.. А так – сочли ее случайной помехой, которую вовремя удалось устранить, так что дружба вскоре возродится. Громов не глядел в ее сторону и был спокоен, как каменный монумент, а юный князь старательно ему подражал. Но на прямое обращение они не могли не откликнуться.
– Господин Арист, у нас есть еще способ помочь Нечаеву? – спросил Громов.
– Нет, да и это не способ. Не знаю, подсылал ли кто к этому людоеду красивых девиц, – ответил фехтмейстер.
– На все воля Божья, – напомнил капитан Спавенто. – Может, и тут – перст Господень.
– Это уж не перст, – критически глядя на Эрику, заметил Арист. – Это некая иная часть тела… Впрочем, Шешковский еще не стар – может, девице удастся его взволновать, всякие чудеса случаются. Господин Громов, доставьте ее к вашему сослуживцу, сделайте милость.
К дому Шешковского на Садовой Эрику привезли на другой день поздно вечером. Она уж сама была не рада, что затеяла это дело, ей уже было порядком страшно, однако она держалась стойко – отчаянный Эбенгард фон Гаккельн выглядел бы не хуже.
– Изволят ждать, – сказал доверенный лакей, сопровождая гостей к двойным дверям опасного кабинета.
Поручик Шешковский открыл дверь, пропуская перед собой Эрику.
– Вот, батюшка, эта особа, – сказал он по-французски. – Она утверждает, будто Нечаев ни в чем не виновен. Прошу вас, сударыня.
Эрика вошла. Степан Иванович встал и поклонился.
– Добро пожаловать в мой уединенный приют, – сказал он. – Благоволите присесть.
Этот человек был любезен – но и страшен, потому что фальшь его любезности была на виду; он, похоже, нарочно ее подчеркивал, словно бы говоря собеседнику: милейший, а ведь я над тобой издеваюсь!
– Благодарю, – сказала Эрика и села на предложенный стул. Села прямо, даже прогнув спинку, готовая к схватке – сейчас прадедушка фон Гаккельн был бы ею весьма доволен!
– Итак, вы утверждаете, будто происходите из старого курляндского рода.
– Это проверить несложно, господин Шешковский. Мой старший брат, Карл-Ульрих фон Лейнарт, служат в Измайловском полку. Прикажите доставить его сюда – он меня узнает. Я знакома и с иными офицерами Измайловского полка.
– Хорошо, сударыня. Я буду называть вас мадемуазель де Лейнарт. Садись, сынок, и ты. Я боюсь, разговор у нас выйдет долгий.
Поручик сел поближе к Эрике, словно желая ее поддержать.
– Итак, вы пришли ко мне, чтобы замолвить слово за государственного преступника Нечаева. Вы близки с ним? – прямо спросил Шешковский.
– Нет. Он не был моим любовником. И никогда не будет.
Обер-секретарь Правительствующего Синода усмехнулся – он не ждал на прямой вопрос столь же прямого ответа.
– Отчего же вам угодно вступиться за него?
– Оттого, что его обвиняют в преступлении, которого он не совершал!
– Что вам известно об этом преступлении, мадемуазель?
– Его обвиняют в преступном сговоре с французскими шпионами. Я понимаю, почему его обвиняют!
– И почему же, мадемуазель?
– Потому что он всю осень и всю зиму вел себя очень странно! Он куда-то уезжал, откуда-то возвращался, он был окружен всевозможной таинственностью, он ни с кем не сходился… но все это из-за меня!
– И при этом господин Нечаев не был вашим любовником?
– Не был, говорю вам! Хотя он увез меня из Курляндии, и потом мы жили сперва в одном доме, потом в одной квартире, он ко мне пальцем не прикоснулся! Если для того, чтобы вы мне поверили, нужна проверка, извольте вызвать повивальную бабку, пусть она осмотрит меня и доложит вам, что у меня еще не было любовников!
– О-о…
Не часто дамы так нахально говорили со Степаном Ивановичем, и желание осадить наглую девицу росло и крепло – да только девицу привел сын, и этот сын сидел тут же, рядом: любимчик, воспитанный на умных книгах, хорошей музыке, картинах и стихах. Степан Иванович знал, что отношение Ванюши к нему двойственное: отовсюду молодой Шешковский слышит всякие ужасы про отца и понимает, что по крайней мере половина слухов верна, но никак не совместит в голове своей образ палача с плетью и образ умного, тонкого собеседника, человека с акварельной кистью в руке. Для своего деликатного сына Степан Иванович хотел быть любимым отцом – и решил потерпеть.
– Вам лучше бы рассказать батюшке всю правду, сударыня, о своем похищении. Может, найдется возможность не связывать его с французами, – сказал поручик Шешковский. После чего воцарилось молчание.
– Хорошо, я сделаю это, – ответила наконец Эрика, – и совесть моя будет чиста…
– Говорите, мадемуазель.
Эрика вздохнула.
– Меня хотели выдать замуж за плохого человека. Я была обручена с любимым… я решила бежать в Санкт-Петербург, где он служил в Измайловском полку… для меня все средства были хороши!..
Шешковский подумал, что избраннику этой девицы завидовать не стоит.
– Кто ваш жених? – спросил он строго. – Может ли он подтвердить ваши слова?
– Моим женихом был Валентин фон Биппен. В тот самый день, когда мне удалось попасть в столицу, он умер!.. Я опоздала!..
– Это та дуэль между Черкасским и фон Биппеном, о которой я говорил вам, батюшка, дуэль из-за легкомысленной особы, – напомнил поручик Шешковский.
– Из-за какой особы? – не поверив ушам своим, спросила Эрика.
Отец и сын переглянулись. Шешковский-старший чувства жалости не знал с детства и готов был даже насладиться душевной болью девушки, но Шешковский-младший к состраданию был способен. Отец знал это – и не дал себе воли.
– Есть дамы, которым нравится стравливать между собой молодых людей, мадемуазель, – объяснил он. – Это не значит, что кто-то в кого-то влюблен, это просто злая игра.
Сам того не подозревая, он нанес меткий удар. Все у Эрики в голове перевернулось, прошлое и настоящее поменялись местами. Могло ли быть так, что за дуэль между Громовым и Черкасским ей отомстила женщина, поссорившая Валентина и князя?…
– Кто эта дама?!
– Я потом скажу вам – если ваша история будет правдива.
– Постарайтесь говорить только правду, – добавил поручик. – Помочь Нечаеву может лишь правда. И даже в том случае, если он в чем-то виновен… а он, сдается, много в чем виновен, даже ежели его связь с французскими агентами не подтвердится…
– Кто эта дама?! – повторила Эрика. – Я должна знать!
– Не все ли равно, мадемуазель? – спросил Шешковский. – Уж теперь-то вам знать это вовсе незачем. Для ссоры между двумя молодыми вертопрахами любой повод годится. Зацепили шпагой или шляпой при поклоне – вот и повод. Человек, хворающий зубами, ответил вполголоса – повод! Человек с заложенным носом ответил гнусаво – повод! Вертопрашка обещала танец одному, пошла плясать с другим – тем более повод! А теперь благоволите продолжать.
Эрика опустила голову. Больше всего ей хотелось оказаться в доме дядюшки Гаккельна, запереться в спальне и выплакаться. Она понимала – Шешковский одновременно говорит правду и лжет. Правда – о нравах в российской столице, а ложь – в том, что Степан Иванович сводит разговор на безымянных молодых вертопрахов, а от подробностей Валентиновой дуэли увиливает. Стало быть, через месяц после обручения он увивался за другой женщиной… ну конечно, отчего бы не поразвлечься со столичной щеголихой, а доверчивая курляндка будет ждать в своей усадьбе хоть до второго пришествия!..
Поручик Шешковский налил воды из хрустального графина, предложил Эрике, она оттолкнула руку.
– Не надо, благодарю!
Степан Иванович хмурился – не будь тут сына, он добился бы правды испытанными методами. А сейчас – изволь корчить из себя галантного маркиза. Однако, если девчонка знает нечто любопытное о французах, то придется…
– Вы говорите, мадемуазель, – сказал он. – Молчать вредно, в молчании рождаются и крепнут дурные и обидные мысли. Наш высший свет спасается лишь болтовней. Если бы они задумались о себе в молчании – они бы все сошли с ума.
– И совершенно бы этого не заметили, – добавил поручик Шешковский. – Мадемуазель, вы просили меня привести вас сюда – может быть, вы поспешили с этой просьбой?
И тут Эрика вспомнила, для чего бесстрашно отправилась в самое логово Шешковского.
– Нет. Я все расскажу. Пусть даже во вред себе. Нечаев вел себя так странно оттого, что ввязался в плохую историю, но французы тут ни при чем! Он уговорился похитить дочь госпожи Егуновой…
– Ту, что скрывали в Курляндии? – вспомнив разговор с Бергманом, уточнил Шешковский.
– Да. Но с ней случилась беда. Она убежала от своих опекунов и упала в пруд. Она утонула… и так вышло, что вместо нее в Санкт-Петербург увезли меня… А мне нужно было туда попасть во что бы то ни стало, и я притворилась, будто я – это она… Вот и все! Он был занят только мной, он скрывался, потому что должен был прятать меня! Я знаю, это дурно, это все очень дурно, но это все же лучше, чем служить врагам своего Отечества! Накажите его за то, что он увез из дому незамужнюю девицу!
– То есть, вас, мадемуазель? Но объясните мне, ради Бога, как вышло, что вы едва не обвенчались с Фоминым? Ведь вы оба уже стояли перед так называемым алтарем с венчальными свечами… кстати об алтаре… это дело тоже нельзя оставлять без последствий, тут налицо едва ли не богохульство… – пробормотал Шешковский.
– Я ничего не понимала, ведь со священником все говорили по-русски, – вывернулась Эрика. – И только той ночью появились французы. А раньше он ни о чем французском даже не упоминал, кроме разве что пудры и ароматной воды. Той ночью нас спасли два кавалера, и оба они потом утверждали, будто давние знакомцы Нечаева, но он никак не мог их вспомнить. Одного звали Бурдон, другого – Фурье.
– Бурдон? Именно так, мадемуазель? – Шешковский насторожился, уж больно занятным было сходство прозваний: Бурдон – шмель, Фрелон – шершень…
– Да, господин Шешковский. Бурдон и Фурье. Мы с моей компаньонкой стояли рядом и все слышали. Ведь никто не подозревал, что я знаю французский язык. Нет, Нечаев ничего общего с французами не имел! Клянусь вам!.. Хотя нет – с одним французом он случайно познакомился в Риге, это было при мне. Вот единственный француз, с которым мы его видели, – и я, и женщина, которую ко мне приставили, и господин Воротынский. Только он, этот… этот господин… кажется, его звали Бротар… Клянусь вам, других французов за все это время не было ни в Царском Селе, ни в том доме на Невском проспекте.
– Бротар?! Отлично, мадемуазель! – воскликнул Степан Иванович. – Вот это я и желал от вас слышать! Этого мне и недоставало! Когда вы видели в Риге Бротара?
– Это был конец августа или самое начало сентября, – ответила, уже чуя неладное, Эрика. – Меня должны были везти в Москву, но открылось, что там чума.
– Да, батюшка, – подтвердил поручик Шешковский. – Это точно был конец августа.
– Итак, Нечаев встретился в Риге с Бротаром, который сейчас объявился в столице и ведет себя очень подозрительно? – Степан Иванович нехорошо усмехался. – И вы полагаете, будто это было случайно? Мадемуазель, я бы на вашем месте не впутывался в историю с французскими агентами. Сейчас вы сказали мне очень важную вещь – и моя уверенность в виновности Нечаева окрепла. Вы молоды, мадемуазель, вам нужно позаботиться о своем будущем, вам нужно беречь свою репутацию, а не поднимать шум в свете из-за ничтожного авантюриста.
– Но он лишь в Риге познакомился с Бротаром! – возразила Эрика. – Ему незачем было передо мной притворяться, он же считал меня дурой!
– Он мог притворяться перед товарищем своим, Воротынским.
– Нет, ваше превосходительство, нет! – Эрика уже кричала. – Сейчас я все расскажу вам, вспомню все мелочи!
– Ради Бога, тише, мадемуазель… – Шешковский поморщился. – Я вам сочувствую, вы по глупости связались с шайкой мерзавцев. Но своими показаниями вы эту оплошность искупили. Нечаев не стоит вашего беспокойства. Сынок, ты сейчас отвезешь мадемуазель, куда ей будет угодно…
И, представив, как в каземате выложит Нечаеву о его рижской встрече с аббатом-расстригой, обер-секретарь Правительствующего Сената потер руки и тихонько засмеялся. Это был знатный подарок, за такой подарок девчонку даже можно было как-то наградить… отпустить восвояси – разве это в ее положении не награда?..
Степан Иванович встал из-за стола, всем видом показывая: ты, беспутное дитя, можешь убираться, а мне время ехать в казематы, докапываться до глубины государственной измены.
– Нет, нет, вы должны меня выслушать!
– Увольте, мадемуазель. Вы уже все сказали.
От этого ехидного голоса Эрика окаменела. Она поняла, что сама, своими руками, погубила Нечаева.
Мишке грозило то, что хуже смерти: позор, бесчестие, плети, Сибирь, Нерчинские рудники. И это не было следствием его ошибки, недосмотра, даже разгильдяйства. Это был узор, старательно вышитый самой Фортуной, в нем сошлись концы с концами и все указующие персты следствия уткнулись в Мишку.
– Ваше превосходительство! Выслушайте, я вас умоляю! – воскликнула Эрика, заступила дорогу Шешковскому, упала на колени и обхватила его за ноги, прижавшись лицом к атласным штанам.
– Сынок, – сказал на это, не теряя хладнокровия, Степан Иванович, причем сказал по-русски. – Пособи-ка… За девку тебе премного благодарен, а теперь ее надобно выпроводить.
– Ваше превосходительство! Спрашивайте меня – я все расскажу! Я все это время при нем была! И в Курляндии, и в Риге! Он не злоумышленник! И с проклятым Бротаром случайно повстречался!
– Да, батюшка, – ответил отцу очень расстроенный всей этой сценой поручик Шешковский и нагнулся, чтобы отцепить Эрику от отцовских ног.
– Нет, нет! – отбивалась она.
– Да что ж мне, сударыня, лакеев позвать? – спросил Степан Иванович. – Встаньте, право, неловко. Да встаньте же! Или вам угодно со мной ссориться?
Не было в столице человека, который, услышав эти слова, не пошел бы на попятный, да и не постарался бы улестить Степана Ивановича.
– Нет, нет! – твердила Эрика. – Спрашивайте меня, я все расскажу! Он не виновен! Его с французом господин Пушкин познакомил! Клянусь вам! Мы приехали в трактир, сняли комнаты… там жили господин Пушкин и господин Бротар!.. Они ждали паспортов!..
– Каких паспортов? – спросил поручик Шешковский.
– Разве ты не видишь, сынок, что она врет? – по-русски осведомился Степан Иванович. – Вот она уже и какого-то Пушкина приплетает. Вот те крест, этот подлец Нечаев – любовник ей. Ты придержи ее, а я пойду. Увези ее отсюда, Бог с ней… Право, не до девичьих слез…
– Я понимаю, батюшка…
– Ваше превосходительство, я слышала разговор между Бротаром и господином Пушкиным!
– Довольно, довольно! Ступайте прочь! – прикрикнул на Эрику Степан Иванович. – Да пустите же наконец!
– Клянусь вам! Они спорили о бумаге! Из-за бумаги они могли попасть в Сибирь! Им нужно было ехать в Голландию заказать какую-то бумагу! Ее могли сделать только в Голландии! Бротар сказал: мы встретимся в Амстердаме!
– В Амстердаме? – переспросил Степан Иванович. – Откуда вы знаете про Амстердам? Вам сказал об этом Нечаев!
– Нет, я слышала в Риге! Они ссорились, этот Бротар и русский… Пушкин!.. Они сговаривались вместе уехать в Швейцарию! Но сперва – сделать какое-то совместное дело в Голландии! У господина Пушкина есть брат, он тоже как-то в этом деле замешан…
– Братья Пушкины? – удивился поручик Шешковский. – Батюшка, а ведь Пушкин-младший точно еще до чумы выехал за границу. Ходили слухи, будто он тяжело болен. А потом – будто нашел себе там богатую невесту.
– Какой еще Пушкин-младший?
– Брат Михаила Пушкина, того, что в Мануфактур-коллегии, батюшка. Его еще за нечистую игру из нашего полка погнали.
– Твой сослуживец, стало быть?
– Да, батюшка! Он… он человек недостойный… Он как раз мог спутаться с французским авантюристом.
Эрика по-русски знала с полсотни слов, и то – благодаря Анетте. Но она поняла – удалось сказать что-то важное. И нужно продолжать.
– Ваше превосходительство, я вспомню, я все вспомню! – заговорила она по-французски. – Они ссорились, Пушкин и Бротар. Они ссорились из-за какого-то человека. Пушкин говорил, что без этого человека можно обойтись, а Бротар – тот говорил, что человек им нужен, потому что он начальник брата господина Пушкина и связан с огромными деньгами! С его помощью можно совершить что-то важное! Я не знаю, кто эти люди! Спрашивайте, ради Бога, спрашивайте, я все вспомню!.. Умоляю вас – спрашивайте…
И тут она не выдержала – слезы потекли по щекам.
– Вы помните имя того начальника, мадемуазель? – спросил поручик Шешковский.
– У него короткое имя… вроде французского слова… цветок… да…
И она кое-как выговорила «souci», что означает «ноготок».
Шешковские переглянулись – такого цветка они в столичном чиновничестве не знали.
– Вы уверены?
– Нет, как я могу быть уверена… это же русское прозвание… или скорее как «рынок»?..
– «Souk», батюшка, – и тут поручика Шешковского осенило: – Да это же вице-президент Мануфактур-коллегии Сукин! Батюшка, она ведь не врет! Она доподлинно слышала какой-то разговор!
– Это так, – согласился Степан Иванович. – Все это так… да только одно другому не помеха. И наш Нечаев мог быть посредником между господином Фрелоном, чтоб его разнесло, и Пушкиными, который также завербован. Одно другому не помеха, слышишь?!
Он был сердит – дело оказалось сложнее, чем ему виделось на первый взгляд. То, что французский агент завербовал русского мошенника, это бы еще полбеды. А то, что все это связано с начальством Мануфактур-коллегии, – уже сущая беда. Не миновать доклада государыне…
– Я, батюшка, будь моя воля, расспросил бы об этом деле господина Сукина, – тихо сказал поручик Шешковский. – Мне кажется, что если речь идет о бумаге, которую можно заказать только в Голландии, где наловчились делать отменную бумагу с водяными знаками, то готовится подделка неких важных документов.
– Мне только этого недоставало… Господи Иисусе! – воскликнул вдруг обер-секретарь Правительствующего Сената. – Прости и помилуй мою душу грешную!..
Поручик Шешковский батюшкины повадки знал. Степан Иванович приводил мысли в порядок пением акафиста Иисусу Сладчайшему. Для этого следовало оставить его наедине с образами. Поэтому поручик подхватил Эрику под локоток и быстро вывел ее из кабинета.
Читать бесплатно другие книги:
