Наследница трех клинков Плещеева Дарья
Фрелон с Фурье наблюдали эту картину: Фрелон в зрительную трубку, Фурье – так.
– Мне это не нравится, – сказал Фрелон. – Похоже, у них там нешуточная ссора. Знаешь, когда мужчины так прижимаются друг к дружке?
– Когда у одного в руке стилет, – сразу ответил Фурье. – Вот такой…
И дважды хлопнул себя по бедру – там, под длинной полой камзола, был пристегнут именно стилет, без злодейских намерений, а на всякий случай. Точно так же, не собираясь никого убивать, прицепил свой стилет и Фрелон.
– Не может быть, чтобы его прислал Нечаев…
– Если бы Нечаев захотел убрать из дела лишнего посредника – то ведь не посреди улицы…
– Нет, это было бы слишком глупо… если Нечаев – посредник между Бротаром и Фоминым…
– Это из-за девицы, – догадался Фурье. – Если мы хотим уследить за этой интригой, нужно выручить Фомина. Даже если этот пьяный дурак его надолго уложит в постель – веревочка оборвется…
Фрелон трижды стукнул в переднюю стенку экипажа, что означало: вперед!
Но на крик Фомина уже выскочили невесть откуда люди, уже оказались рядом, уже схватили сзади Воротынского. Один, командовавший ими, стоял на свету, у фонаря, и Фрелон из окна экипажа увидел его лицо.
Фурье потянулся, чтобы двумя ударами велеть кучеру натянуть поводья, но Фрелон ударил его по руке.
Им следовало проехать мимо и исчезнуть за каким-нибудь поворотом. Ибо в командире тех людей, что пришли на помощь Фомину, Фрелон узнал маленького и шустрого человечка, того самого, что руководил сыщиками, испортившими Фомину всю свадьбу.
Это было не просто странно, а очень подозрительно. Выходит, не ревнивая дама послала целую команду выслеживать неверного любовника? Но кто же тогда?
Неизвестно, до чего бы додумался Фрелон, если бы дверца экипажа вдруг не отворилась. Фурье, уже не наблюдавший за дракой, шарахнулся.
Воротынский сумел-таки вырваться и единственное свое спасение чаял в проезжающем экипаже. Ему чудом удалось вскочить на подножку, он рухнул вовнутрь – одни ноги остались торчать снаружи. Изумленный Фрелон трижды стукнул кучеру, а Фурье, опомнившись, втащил Воротынского.
– Пропал я… – по-русски сказал Воротынский.
Эти два слова французам были известны.
– Придите в себя, – ответил ему по-русски же Фрелон. – Мы друзья. Я Бурдон.
– Бурдон?
– Мы с товарищем моим спасли вас во время неудачного венчания, – уже по-французски продолжал Фрелон. – Какой дьявол погнал вас драться с господином Фоминым?
– Господин Фомин сущая каналья! – по-французски воскликнул Воротынский. – Он не платит денег! Мы извели на его девку все, что у нас было! Он врет нам…
– Вы хотели кулаками выбить из него деньги? Возле самой Коллегии? – удивился Фурье.
– Я хотел узнать у него, кто родители девицы. Тогда бы я сам отвел ее к родителям и получил награждение.
– Как причудливо перепутались две интриги, – пробормотал Фрелон. – Я буду говорить медленно, чтобы вы все поняли. Итак – единственные деньги, на которые мог бы рассчитывать Фомин, – это деньги родителей его невесты?
– Да, сударь.
– Больше ему негде взять? У него нет богатых друзей, которые могли бы ссудить ему сколько потребно?
Воротынский задумался.
– Богатые друзья у него есть, – не очень уверенно сказал он. – Это даже непонятно – отчего он не хочет одолжить денег, чтобы дать мне и Нечаеву.
– Может быть, он уже получал от этих господ какие-то суммы? – предположил Фрелон.
– Может, и получил. Нечаев вечно затевает черт знает что, связывается черт знает с кем, – пожаловался Воротынский. – И как я, старый дурак?.. Как позволил уговорить себя?.. Дурак, да и только!
– У кого господин Фомин мог взять деньги – столько денег, что брать еще просто неприлично?
– Да у господина Панина – у кого ж еще! Панин ему протежирует.
Фрелон и Фурье в сумраке кареты переглянулись и разом присвистнули.
Графа Панина и Нечаев поминал, да еще как – словно лучшего приятеля. Оказывается, нужно было придать его хвастливым словам значение…
Выйти на этого человека, доказать его участие в афере с фальшивыми ассигнациями – о, после такого подвига Фрелон и Фурье могли рассчитывать на блистательные награды!
Граф Никита Иванович Панин был «первоприсутствующим» в Коллегии иностранных дел, попросту говоря – возглавлял ее. Это был неудобный для государыни человек – она постоянно помнила, что он желал видеть ее разве что опекуншей при малолетнем наследнике, пока Павел Петрович не вырастет настолько, чтобы короноваться. Удалить его от двора государыня опасалась – его влияние было слишком велико. Видимо, она была бы рада узнать, что сей царедворец блистательно опозорился.
А уж как бы этому обрадовался христианнейший король французский и вместе с ним – весь «королевский секрет»! Именно Панин по приказу императрицы Екатерины и следуя ее указаниям, подготовил план «Северного аккорда». Этот аккорд из шести нот составляли Россия, Пруссия, Польша, Англия, Швеция и Дания. Он замышлялся в противовес союзу Франции, Австрии, Испании и Турции.
Такой поворот дела о фальшивых ассигнациях был бы для Франции сущим праздником.
– А откуда вы знаете про Панина, господин Воротынский? – спросил Фурье, который в прошлые свои приключения с Коллегией иностранных дел про такую дружбу не слыхал.
– Сам Фомин, черт бы его побрал, рассказывал, что искал для господина Панина важные бумаги касательно каких-то дел с Данией и очень ему угодил. С того и пошло.
Это примерно соответствовало сведениям о Панине.
– А рассказал он вам об этом, когда вы с господином Нечаевым встретились с ним, чтобы сговориться о похищении курляндской дурочки?
– Да, именно так… – тут Воротынский насторожился. – А теперь позвольте и мне спросить, господа французы, какое вам дело до Фомина?
– Мы друзья господина Нечаева, и мы видим, в каком он положении оказался из-за Фомина, – ответил Фрелон.
– Господин Нечаев – разгильдяй высшей пробы! – буркнул по-русски Воротынский, не зная, как передать Мишкину безалаберность по-французски. – Любой турок из Стамбула через пять минут станет его лучшим другом.
– Как же вышло, что вы с ним сошлись? – спросил Фурье.
– Бог наказал!
Некоторое время все трое молчали. Фрелон думал: единожды или четырежды постучать кучеру. Единожды означало – стой. Четырежды – домой.
Выпускать ли Воротынского? Где этот чудак окажется, если сейчас выпустить его? Не попытается ли он еще раз напасть на Фомина? И что он скажет людям, которые, охраняя незадачливого жениха, все-таки его схватят?
Кто бы могли быть эти люди? Не Панин ли приставил к посреднику охрану? Не Панин ли приказал не допускать никаких сомнительных венчаний с богатыми и безмозглыми невестами?
За несколько лет Фрелон и Фурье наловчились понимать друг друга почти без слов. Фрелон думал – а Фурье сказал:
– Вы узнали тех людей, которые пытались захватить вас возле Коллегии?
– Один точно был тогда ночью – маленький. Я, сдается, его уже встречал. Если ничего не путаю – он полицейский служащий.
– А прочие? Те самые, что были той ночью?
– А вам что до того, господа французы? – опять взъерепенился Воротынский. – Что вам до этого дела? Я не дуралей Нечаев – я вижу, что вы оказались здесь очень кстати, и вовек не поверю, что вы тогда случайно оказались у забора! Чего вы изволите добиваться?
Фрелону и Фурье не пришлось даже переглядываться. Мысль была одна на двоих.
Если Воротынский попадет в когти к полицейским, или к людям Панина, или даже в Тайную экспедицию, что вернее всего, – он, отводя от себя беду, все свалит на Нечаева; доложит о каждом шаге и о подозрительных французах, старательно описав оба их появления, а также внешность и повадки.
Фрелон поплотнее запахнулся в шубу.
– Мы ничего не добиваемся, – сказал он. – Это просто цепочка совпадений. Подтвердите, друг мой…
– Я же имел честь рассказать вам глупейшую историю о том, как мы чуть не схватились на шпагах из-за продажной девки, – заговорил Фурье недовольным голосом, как если бы к взрослому человеку пристало с глупостями дитя. И он начал тот рассказ заново, и довел его до пикантного положения, когда Воротынский, недоверчиво слушавший его, вскрикнул и стал заваливаться набок.
– Вот и все, – произнес Фрелон. – Все, что он мог сообщить, он уже сообщил. Теперь от него было бы больше вреда, чем пользы.
– У тебя не рука, а змея, товарищ, – одобрительно сказал Фурье, имея в виду то движение, которым Фрелонова рука проскользнула за борт шубы, за полу кафтана, за полу камзола и вытянула пятивершковый стилет.
Фрелон усмехнулся. Ему самому понравилось, как он это сделал. Рука приобрела особое чутье – сама понимала, где пространство меж ребрами, за которым сердце.
– Главное – хорошо знать свое ремесло, – сказал он.
Глава 21
Ассо
О предстоящем занятном ассо проведали все любители шпажного боя. И то, что было напечатано на листочках, не шло ни в какое сравнение со слухами. О том, что молодые дамы и девицы при дворе развлекаются фехтованием, в столице знали, хотя знали умозрительно: никто и никогда не видел ни одного поединка, а сами участницы о своих победах и поражениях молчали.
Но чтобы явиться в фехтовальный зал и выйти в ассо с известным мастером, надобно иметь и смелость, и умение, то бишь – несколько лет жизни посвятить клинку.
На гравюре посреди листка дама в модной робе, при высокой прическе, изящно атаковала ошарашенного кавалера левой квартой. Маленькая шпага в ее руке выглядела дамской игрушкой. Кавалер же стоял, раскорячась, и словно забыл, что у него в руке тоже есть клинок. Видимо, он уставился на немалое и едва прикрытое косынкой декольте фехтовальщицы.
– Отменно! – сказал Арист, когда впервые увидел гравюру. – На это пойдут! И будут биться об заклад. Сколько станем брать за вход?
– Смешно брать менее двух рублей за такое зрелище, в котором участвует придворная дама, – отвечал капитан Спавенто. – А если мы поставим кресла, то кресло пойдет по пяти рублей.
– Побойтесь Бога! – воскликнул Нечаев. – Кто же станет платить такие деньги?
– Тот, кому охота признать нашу даму и первому разнести слух.
Дама стояла тут же, как всегда, в мужском наряде и красном тюрбане. Только маска на ней была иная – черная шелковая, очень изящная, как на придворном маскараде.
– Как не хочется надевать юбки, – тихонько сказала она Мишке. – Они мешают страшно. В юбках нельзя проделать кое-какие приемы…
– Какие, сударыня? – шепотом спросил Мишка.
– Вот увидите. Я покажу, чтобы вы знали. Этот прием очень хорош в уличной драке, когда не до правил…
– Вы бывали в уличных драках?
Она рассмеялась.
– Нет, мой учитель преподал мне эти ухватки на всякий случай.
Мишка добился своего – они подружились. В какую-то минуту он понял, что дама в амурных шалостях отчего-то не нуждается, и более всего надежды на ее благосклонность будет у того, кто сумеет представиться добрым приятелем. Поэтому он пошел на попятный – отказался от целования ручек и комплиментов. Подействовало – мадемуазель Фортуна стала обращаться с ним более ласково, и тогда-то началась занятная игра, поединок двух подростков, которые представляют себе любовную связь разве что в очень отдаленном будущем.
Будь Мишка постарше и поопытнее – задумался бы, отчего особа, блистающая при дворе, до такой степени лишена кокетства. Причин могло быть две: или ей надоели кавалеры, так что она только в фехтовальном зале и отдыхает душой, или в ее жизни была неудачная любовь, после которой необходим длительный отдых.
Но Мишка привык к более простым отношениям с женщинами, к игре, которая разворачивается вокруг постели. Он только видел, что складываются отношения, не замутненные суетой страсти, и полагал, будто они могут стать первой ступенькой в любовном приключении. И некому было сказать ему, что такое приятельство или со временем помирает естественной смертью, или навеки остается платоническим.
– Примерь, сударь, – сказал Арист, протягивая Мишке две перчатки для левой руки из толстой кожи, на ладони – многослойной. Они служили для выполнения особого приема, очень полезного при настоящей схватке, если владелец перчатки хотел завершить ее без кровопролития. Мишку тоже научили в свое время, как, захватив клинок левой рукой, вырвать его у противника.
– Полагаешь, сударь, это понадобится?
– Полагаю, публика будет рада, если ты это проделаешь. Тогда я разведу вас, через минуту вы опять сойдетесь, а за эту минуту будут заключены новые пари. Публике нельзя давать остывать, ее нужно разогревать все больше и больше. А ты, сударыня?
– Сейчас, – сказала мадемуазель Фортуна и надела такую же перчатку.
– Отдохнули, ваше сиятельство? Можно продолжать? – спросил капитан Спавенто. Она кивнула.
Мишка выбрал ту перчатку, которая более была по руке, и, отойдя, отсалютовал даме небольшой шпагой (они уже бились на шпагах и иногда – на фламбержах, хотя фламберж неудобен для женской руки).
– Ан гард, господа. Приходим в меру!
Мишка и мадемуазель Фортуна сошлись и схватились биться так, как им предстояло сразиться в ассо. Обоим поединок нравился, оба уже хорошо чувствовали друг друга, оба немного рисковали, и риск их радовал. Мишка при выпаде чересчур подался вперед, и дама сразу воспользовалась промашкой. Она с силой парировала удар, шагнула вперед и ухватилась за клинок Мишкиной шпаги у самого эфеса.
Он и не подозревал, что мадемуазель Фортуна так легко лишит его оружия. И ведь не по сговору – поединок был, в сущности, настоящим ассо, с азартом, с наглостью. А она, вырвав у него шпагу и отбросив к стене, сделала шажок левой ногой влево, а правой нанесла удар по Мишкиной голени. Не сильный, но вразумительный.
– Туше, туше! – закричал капитан Спавенто. – Выйти из меры!
– Я этого не знал! – воскликнул Мишка.
– Ну так будете знать! – задорно отвечала она. – Этим ударом сбивают с ног. Он не для ассо – но может выручить, если приходится драться с двумя или с тремя. Подберите шпагу, сударь!
И тут-то Мишка уловил в ее голосе то, чего добивался: началась игра мужчины и женщины. Женщин у него было немало, и уж что-что, а отличить природную сварливость или приятельскую насмешку от той задиристости, которая служит первым приглашением к амурной схватке, он мог.
Очень вовремя, подумал он, как раз накануне ассо. Может, это уловка, чтобы заморочить голову противнику и одержать победу?
Он нагнулся, взялся за посеребренный эфес, выпрямился. К счастью, в зале не было зеркал, иначе он бы, может, сам собой залюбовался – своей грациозной позой, разворотом плеч, ногами прирожденного танцора, алебастровой кожей. К тому же он скинул камзол и мог похвалиться стройным станом, в поясе тонким, как у первой придворной красавицы. Но он знал, что эта поза должна нравиться, и точеное лицо, и волосы, почти белые, и левая рука, отведенная назад так красиво, что лишь первому столичному танцору Тимоше Бубликову впору.
– Царь небесный! – воскликнул Арист, откинув крышку карманный часов. – Вам пора, ваше сиятельство. А ты, сударь, отдохни и опять готовься к бою.
Мишка наблюдал за мадемуазель Фортуной очень внимательно и видел, что уходит она неохотно. Более того – уже стоя в дверях, она обернулась.
Понравился, понравился, тайно ликовал Мишка, наконец-то понравился! И пребывал в восторге, покамест не явилась компания господ, желающих поглядеть на кавалера, с кем будет биться загадочная дама.
На тот вечер было намечено несколько ассо, но всех заинтриговал именно поединок с дамой. В зал приходили гвардейцы всех полков чтобы схватиться с Нечаевым и убедиться: он мастер своего дела. Вот и сейчас явились четверо, с кем было сговорено заранее, один разделся, переобулся в мягкие туфли и скрестил с Мишкой не шпаги, но длинные фламбержи.
Мишка и пересчитал ему острием все пуговицы на камзоле, сверху вниз, из баловства.
– Теперь видите, господа, что противник у дамы нешуточный? – спросил Арист. – Поверьте мне, противница – не хуже.
Мишка стоял посреди зала, улыбаясь и пробуя фламберж на гибкость. Он был почти счастлив – пари заключались основательные, ставки записывал капитан Спавенто, и Мишка мог получить неплохие деньги. Единственное, что ему не нравилось, – Воротынский как скрылся, так больше и не появлялся. Воротынского можно было понять – он вложил в авантюру с похищением свои деньги и злился. Но Фомин же прямо сказал: при ближайшей возможности обвенчается на дуре, вот только найдет другого священника, готового за деньги совершить обряд.
Потом Мишка провел еще два боя в присутствии самого Бальтазара Фишера, и хозяин зала, одобрив бойца отправил его отдыхать, а сам пошел домой – он с семейством занимал квартиру в этом же здании.
– Главное – укрепи свой дух, сударь, – сказал Арист, – и не заглядывай даме в декольте. Да и вообще – поменьше бы ты о ней думал. Она не твоего поля ягода. Пойдем-ка, пообедаем, чтобы ты потом до вечера уж ничего не ел. Да и не пил, кстати!
– Она точно будет с открытой грудью? – спросил Мишка, испытывая странное неудовольствие, как будто никто, кроме него, не имел права видеть прелести мадемуазель Фортуны.
– Это необходимо – а то подумают, будто к нам второй кавалер д’Эон пожаловал.
Про эту персону Нечаев слыхал краем уха, и капитан Спавенто объяснил: есть некий кавалер, о коем доподлинно неизвестно, которого он пола. Прибыв в Санкт-Петербург пятнадцать лет назад, он носил женское платье и звался Лией де Бомон, под этим именем был представлен покойной императрице Елизавете Петровне и завоевал ее благосклонность – в невиннейшем смысле слова. Потом, приехав в Париж, явился там мужчиной, прославился как отменный фехтовальщик, а ныне поселился в Лондоне и появляется там как в мужском платье, так и в дамском, – поди разбери! Там уж об заклад бьются, кто он таков. Но пока не догадались.
– Ты ведь встречал его, капитан? – спросил Арист. – Ты был тогда при дворе.
– Да, я видел это хрупкое создание в кабинете ее величества, – отвечал капитан Спавенто, – и могу поклясться, под кружевами была настоящая грудь, с ложбинкой. Настоящая – я сверху заглядывал! Но год назад в Лондоне у меня было ассо с шевалье, он бился в одной рубашке, и я нарочно присматривался – грудь у него была плоская, как у нас с тобой. А бьется он отменно – он же учился у Теллагори и у Анджело.
– Что за чертовщина! – воскликнул Мишка.
– Чертовщина, – подтвердил Арист. – Только его, этого кавалера, до сих пор помнят. Поэтому нашу даму в мужском наряде выпускать нельзя – чего доброго, раздеться заставят. А в робе со шнурованьем, и чтобы грудь до сосков видна, – тут уж сомнений не будет.
Тут Мишка с опозданием осознал слова капитана Спавенто о придворной жизни. Фехтмейстер бахвалился, будто бывал в кабинете у покойной государыни. А товарищ его Арист принял сие как должное – неужто правда? Кто ж он тогда?..
И сразу мысль перескочила на грудь мадемуазель Фортуны.
– Да уж, – пробормотал Мишка, – не будет…
– А все же ты на красавицу заглядываешься, – сказал капитан Спавенто. – Гарем, что ли, вздумал завести?
– Какой гарем?
– Фишер сказывал, у тебя наверху четыре особы дамского пола обитают, и ты при них ночуешь. Как же не гарем?
– Гарем, а ты – турок, – подтвердил Арист. – А с турками мы сейчас воюем! Ан гард, Абдулла Мустафа Нечай-бей!
– Моя твоя не понимай! – отскочив от Ариста, явно изготовившегося к драке, крикнул Мишка. – А гарема никакого нет, судите сами: из четырех баб одной сорок, другая – просто сенная девка и на рожу страшна, как смертный грех, третья – заморыш, ни у нее спереди, ни сзади, а четвертая – дура!
– И что? – удивился Арист. – Тебе академик в юбке нужен? Спереди-сзади все, что потребно, есть?
– Есть-то есть, и красавица, но, господа мои, дура натуральная! Она слов знает с сотню, и все! Совсем убогая, – объяснил Мишка.
– Что ж ты с ней связался?
– Велено ее стеречь. Так, право, на нее глядеть жалко! У нее коса чуть ли не золотая, и с мою руку толщиной. А ума – как у годовалого дитяти. Теперь лишь выучилась сама ложкой есть и на юбку кашу не ронять.
– Вон оно что, – сказал Арист и переглянулся с капитаном Спавенто. – А заморыш что же? Совсем ни на что не годится?
– Заморыша трогать нельзя, девку и так Бог наказал. Она дитя родила, я думаю, от заезжего молодца, и ее родители со двора согнали. Я ее взял за дурищей смотреть, дура ее полюбила. Нравом она тихая, ласковая и, видать, из благородных. Ей бы найти жениха под стать, канцеляриста какого-нибудь или писца, и отдать замуж. Я бы и на приданое денег раздобыл, хоть малость.
Мысль о приданом возникла в Мишкиной шальной голове внезапно, он сам от себя такого прекрасного намерения не ожидал и даже обрадовался. Потому и не заметил, что фехтмейстеры опять переглянулись.
– Так что нет у меня никакого гарема и могу свататься к мадемуазель Фортуне, – сказал Мишка. – Хотя неизвестно, какова она с лица. И уж больно ловко она управляется что с флоретом, что со шпагой. Диво какое-то – чтобы девицу из хорошей семьи выучили быть фехтмейстером.
– Диво, – согласился Арист. – Но она ведь не напрасно Фортуной велела себя звать. И оружие ей нужно не для баловства, а для святого дела. Хочешь, сказочку расскажу?
– Сказывай.
– Жили три отменных фехтовальщика, – начал Арист, – жили, жили, глядь – старость подступает, а детей они не нажили. И вот шли они втроем, а им навстречу – колдунья. И говорит: вы все трое были славными молодцами, хочу я вас наградить, просите, чего душеньке угодно, разве что молодость вернуть не могу. Подумали они и говорят: золота не надобно, в могилу его с собой не потащишь, а надо вот что – мастерство свое передать, чтобы не так обидно было помирать. На старости лет – одного ученика на троих, но такого, чтобы все три души в него вложить. Ну и отвечает им колдунья: это я могу, это я сделаю, да только на свой лад. Будет вашим трем непобедимым клинкам не наследник, а наследница…
– То-то три старичка расстроились, – сказал Мишка. – Учить девицу – то-то каторга… удружила им колдунья!..
– Колдунья была не дура. У этой наследницы от рождения оказался такой талант к шпажному бою, что никакому пареньку не угнаться, – возразил Арист. – Вот примерно такую сказочку мы и разыграли. А для чего – только она сама и может рассказать, нам – нельзя.
– Фишер же сказал – хочет заманить в зал неверного любовника и при всех проучить его, – напомнил Мишка.
– Фишер так полагает. А что на самом деле – нам, может, лучше вовсе не знать, – строго сказал капитан Спавенто.
И более о загадочной фехтовальщице они не говорили.
После обеда Мишка поднялся наверх, чтобы отдохнуть и переодеться. Он заставил Машу с Федосьей отутюжить лучшую рубаху, не беспокоясь, что она окажется изодранной в клочья. Мишка здраво рассудил, что победит он мадемуазель Фортуну или окажется побежденным, какие-то деньги ему заплатят, и на новую рубаху их хватит, а выглядеть среди богатых господ нищим он не желал.
Эрика подглядывала в щелку, как Мишка переодевается. Делала она это назло Анетте, которая, вернувшись после побега, была совершенно невменяема и впала в неумеренную богобоязненность – всякую свободную минуту читала молитвослов или Псалтирь, или же молилась перед образами. Вид у нее был самый тоскливый, и Эрика сперва пыталась как-то утешить потом стала злиться. Потому она и развлекалась зрелищем голого по пояс Нечаева. При этом Эрика задавала себе такие вопросы: можно ли любить столь худощавое и на вид хрупкое мужское тело, каково его обнимать и что обнаружится, если стянуть рубаху с красавца-преображенца.
Если бы ей в эту минуту напомнили про Валентина, она бы себя почувствовала очень неловко. Валентина в ее мире больше не было – лишь висел портрет, в очень дорогой позолоченной раме и с расплывшимися чертами. Прадедушка фон Гаккельн в соседней раме виделся куда отчетливее.
Эрике и в голову бы не пришло называть Мишкино тело алебастровым. Она просто подивилась белизне кожи и вздернула собственный рукав – не может быть, чтобы мужская кожа была белее! Сравнение оказалось не в пользу Эрики – и сразу на ум пришел подпоручик Громов, который был, как положено брюнету, смугловат. Вот его рука служила бы отличным фоном для нежных пальчиков курляндки – если бы чудесным образом месть убийце осталась в прошлом, а из громовской головы какой-нибудь добрый ангел убрал воспоминания о князе Темрюкове-Черкасском.
Пока Анетта читала Псалтирь, а Эрика подглядывала, Мишка понемногу оделся. Маша причесала его и горячими щипцами загнула букли. Тогда только он понял, что сделал глупость, – нужно было сперва немного полежать, а потом лишь приводить себя в парадный вид.
Сидеть без дела в обществе баб ему не хотелось – он сунул в карман бархатную маску, которую ему дал капитан Спавенто, и решил спуститься в зал. Шел он по черной лестнице и у самого выхода столкнулся с дамой. Эта дама была одета очень просто и, увидев Мишку, закрыла лицо краем платка. Он понял – мадемуазель Фортуна! За ней шла пожилая женщина, поглядевшая на Нечаева весьма неодобрительно.
А потом случилось крошечное чудо.
Пропуская мимо себя даму, Мишка ухитрился незаметно взять ее за руку. Старуха этого не видела – пожатие длилось миг. Но оно было взаимным!
В беспутной Мишкиной жизни проказливых рукопожатий набралось – на гвардейскую роту с избытком стало бы. А вот именно это вознесло душу в небеса. Это было – как будто самая первая в его жизни женская рука возникла из небытия вместе с тем первым волнением, восторгом и победным торжеством, вместе с первым обещанием и первой лаской.
А по тому, как на этот изумительный миг замерла мадемуазель Фортуна, Мишка понял – и она ощутила что-то подобное, пронзительно-сладостное, как страшноватое и головокружительное предчувствие первого поцелуя.
Мишка уже шагнул вниз, дама поднялась на следующую ступеньку, но пальцы не могли расслабиться и расстаться. Еще миг – и пришлось…
Мишка медленно спустился вниз, а дама постучала в двери жилища капитана Спавенто, где ее уже ждали. Оттуда был еще и другой выход – на парадную лестницу.
До начала сбора публики было больше часа – как раз столько, чтобы мадемуазель Фортуне успеть привести себя в порядок и приготовиться к ассо. Мишка надел маску и вошел в пустой зал. Там все было готово – стояли кресла, оружие с длинного стола убрали. Слуга зажигал свечи в спущенных вниз люстрах и в канделябрах. На небольшом столике у окна был приготовлен поднос с прохладительными напитками – господин Фишер желал, чтобы увеселение имело совершенно светский вид.
Минуту спустя вошел знакомец, отменный фехтовальщик Польди, чьим главным ремеслом была медицина. Сегодня и у него было назначено ассо с кем-то из офицеров Семеновского полка. Насколько Нечаев знал, это был давний спор о превосходстве, и они встречались в поединках постоянно, даже несколько раз нешуточно ранили друг друга.
Мишка и Польди по-немецки разговорились о важном для обоих деле – стали сравнивать известных столичных фехтмейстеров. И Мишка с печалью отметил, что русских среди них почти нет.
– А тут – как в моем ремесле, – сказал Польди. – Российскому жителю в столичные доктора выбиться трудно, Медицинская коллегия – это же теснейший союз иностранцев против русских. Вот Густав Ореус – когда подал прошение о получении диплома? Бог весть когда! Вся его вина – в том, что он учился в России, в адмиралтейском госпитале. Пока государыня, пошли ей Бог здоровья, самолично не вмешалась и не велела признать Ореуса доктором медицины, диплома ему не давали. То же и в фехтовании. Только тут государыня вмешиваться не станет.
– Но ведь господин Арист и капитан Спавенто уже известны в обществе? – спросил Нечаев.
– Их слава ненадолго. Фишер довольно умен, чтобы открыто с ними не ссориться и даже позволить им давать уроки в своем зале. Но обратите внимание – придворные к ним не ходят. Казалось бы, Фишер сделал все, чтобы их привлечь – одно занятие в зале стоит два рубля, вдумайтесь – два рубля! Лучшая гарантия, что не понабегут армейцы и сомнительные личности. А когда стало ясно, что Арист и капитан Спавенто – русские, тут-то любопытство к ним и угасло. Господам придворным хоть пьяного конюха в фехтмейстеры поставь – лишь бы француз! Поэтому оба они вскоре вернутся в Англию, где их отлично знают и принимают в лучших домах. Там даже хорошо, что они русские, – англичане это забавляет…
Мишка затосковал – фехтмейстеры ему нравились. И родилась отчаянная мысль – не податься ли и самому в Англию? Из полученных за ассо денег часть употребить в домашнее хозяйство, а остальные приберечь до весны, когда начнется навигация.
О своем долге он в тот миг совершенно не помнил. А Фортуна, глядя с небес, только вздохнула – неисправим…
Стало быть, нуждается в поучении…
Понемногу в зале стала собираться публика. Мишка и Польди ушли в соседнее помещение, где им подали для бодрости по стопочке янтарного напитка – это был настоящий коньяк из Коньяка. Мишка выглядывал в приоткрытую дверь – господа, оставив шубы в гардеробной, прохаживались, смеялись, читали раздаваемые лакеем листки и спорили о мадемуазель Фортуне. Было в зале и несколько замаскированных дам – суда по их манерам, вряд ли из высшего общества. Сам Бальтазар Фишер стоял у входа и приветствовал знакомцев. Судя по довольной физиономии, финансовая сторона дела казалась ему успешной.
Когда прибыл самый уважаемый гость, лучший столичный фехтмейстер мэтр де Фревиль, и был усажен в особое кресло, Фишер решил, что пора начинать, вышел на середину и обратился к почтеннейшей публике по-французски. Он наобещал приятнейших и полезнейших в свете увеселений, пошутил насчет того, что Академию Фортуны почтила своим присутствием сама мадемуазель Фортуна, после чего объявил зрелище открытым.
Сперва для развлечения публики Арист и капитан Спавенто вышли показать бой на рапирах-близнецах. Две рапиры, которые в сложенном виде казались одной, были в диковинку – старики, имевшие с ними дело, давно померли, молодежь о них и не слыхивала. Пока они удивляли публику, подошли запоздавшие зрители.
Потом было ассо, как положено, из трех схваток, бились Польди и его вечный соперник. Этих все знали и заключали пари на небольшие суммы. В двух схватках одолел Польди – ему и досталась слава, денег он не искал.
Наконец в зал были приглашены господин Нечаев и мадемуазель Фортуна.
Мишка вышел уже без кафтана, в расстегнутом камзоле и с закатанными по локоть рукавами. Его приветствовали криками. Потом появилась соперница под руку с Аристом.
На ней было простое светлое платье какого-то беспредельно изысканного и модного оттенка, с бантами на груди и на рукавах. Банты были из переливчатой тафты и казались то красноватыми, то синеватыми. Публика первым делом уставилась в вырез платья. Да, грудь имелась – и довольно пышная для высокой и стройной молодой дамы грудь, обрамленная пестроватым кружевом с крошечными красными розанами и бирюзовыми листками. Туго стянутая талия казалась столь тонка, что впору охватить ладонями. На голове был небольшой чепец с бирюзовыми лентами, на шее – бант из такой же ленты. Волосы, видневшиеся из-под чепца, казались золотистыми. Мадемуазель Фортуна имела вид молодой дамы из лучшего общества, не принарядившейся для бала, а принимающей у себя в малой гостиной таких же, как сама, аристократов. Вот разве что отороченная кружевом черная маска, из-под которой были видны губы, к гостиной не подходила.
Эти губы и вызвали громкий шорох в публике – кавалеры перешептывались, стараясь по очертаниям рта и подбородка угадать, которая из фрейлин выступает в ассо.
Нечаев низко поклонился даме, она присела в реверансе. Затем они отсалютовали друг дружке флоретами. Тут нужно было блеснуть четкостью движений и задором. Салют хорошие фехт мейстеры ставили ученикам на манер танцевального выхода – в нем было более десятка движений.
Капитан Спавенто с рапирой в руке велел сходиться. Они пришли в меру – и началось!
Беседа двух флоретов была продолжением встречи на лестнице. Мишка всем сердцем ощущал это – и видел, что мадемуазель Фортуна точно так же воспринимает поединок. Она сперва словно бы выманивала противника, предлагая ему напасть, потом сама устремилась в атаки и наслаждалась собственной ловкостью. Нечаев позволял ей это, искусно и без вреда для нее обороняясь. Фишер и Арист одобрительно кивали – дама блистала, дама показывала свою дерзость и азарт, ставки росли.
Мишка любовался дамой, и его душа ликовала – в симфонию счастья влил свою радостную ноту и знаменитый коньяк из города Коньяк.
Затем они обменялись любезностями – сперва мадемуазель Фортуна попыталась, близко сойдясь с Нечаевым, парировать его удар и выхватить у него рапиру левой рукой, потом он проделал то же самое – чуть ли не в зеркальном отображении, и ему повезло больше. Рапира полетела в угол, Мишка же, выйдя из меры, галантно поклонился. Наградой ему были крики и аплодисменты публики, а также улыбка дамы – она оценила его ловкость.
Но не только это – на пол, к ногам бойцов полетели монеты и даже кошельки. Этого Мишка не ожидал. Капитан Спавенто послал слугу собрать подношения.
– Откуда такой обычай? – тихо спросил Нечаев фехтмейстера.
– Старый английский. Я нарочно подсказал – думаю, приживется. Сейчас в Англии много любопытного для нас – я вывез оттуда прекрасную книгу Макбейна «Спутник мастера по фехтованию», как-нибудь покажу…
После перерыва Арист пригласил Мишку и мадемуазель Фортуну к следующей схватке. На сей раз им дали знакомые небольшие шпаги с посеребренными эфесами.
– Войти в меру, – сказал Арист, и они сошлись.
На сей раз их схватка была немного иной – и мадемуазель Фортуна не рвалась вперед напролом, и Мишка не галантонничал, а показывал все свои сокровища – отменные ремизы, вольты и рипосты. Все складывалось, как в любовном поединке – сперва помериться силами, потом явить изощренность и ею покорить душу. Когда он ловко срезал бант с рукава дамы, зрители завопили от восторга. Даже мэтр де Фревиль и Фишер, сидевшие рядышком в креслах, одобрительно улыбнулись.
Мадемуазель Фортуна рассердилась – да и какая дама позволит безнаказанно портить свой туалет? Она рассекла рубаху на Мишкиной груди, не коснувшись кожи, называется – обменялись любезностями. И по команде Ариста они вновь сходились и расходились, не причиняя друг другу особого вреда, пока публике это не приелось. Капитан Спавенто подал знак – и тогда они схватились всерьез, стремительно и яростно.
– Срежь с нее маску! – закричали зрители. Мишка отвлекся всего лишь на миг – и эфес, словно живой, вырвался из его руки. В этой схватке победила дама. К ее ногам полетели монеты.
Они разошлись и смотрели друг на друга, словно говоря: «Это было славно, и как хорошо, что все эти крикуны не понимают подлинного смысла нашего ассо…» Мишку обступили господа, говорили что-то не совсем пристойное, хлопали по плечам и давали советы, а он вытягивал шею, чтобы видеть мадемуазель Фортуну.
Третья схватка в ассо оказалась самой глупой. Только было Мишка настроился на увлекательный бой, а зрители пришли в тот градус азарта, когда в голове – восторг и крики сами из глотки вырываются, как подошва мягкого башмака с завязками, что был на Мишкиной ноге, угодила на что-то скользкое. Как оказалось позднее, это была апельсинная долька. Кто ее бросил на середину зала и что тот злодей ожидал увидеть – так никогда досконально и не узнали. Видимо, ловушку ставили на мадемуазель Фортуну, а угодил Мишка.
Он поскользнулся, взмахнул руками, а в тот миг, как приземлился на правое колено, острие шпаги уже уткнулось ему в шею и даже прокололо кожу. Струйка крови потекла под рубаху.
Победу, разумеется, присудили мадемуазель Фортуне, и Мишка, поднявшись, поцеловал ей руку – как тогда, ткнувшись губами не в ладонь, а выше запястья.
Жесткие кожаные пальцы ответили на его пожатие. Дама благодарила и, может статься, что-то обещала.
Публика разошлась не сразу – потребовали учебных рапир и шпаг, составились пары противников, галдеж подняли изрядный. Мадемуазель Фортуна с помощью Ариста и капитана Спавенто улизнула. Но Мишка знал, где ее подкараулить.
Накинув кафтан, он вышел на Невский – и попал в метель. Это была светлая, радостная метель – праздник души, и он засмеялся, подставляя лицо ветру и снегу. Потом он побежал – было-таки холодно, и он, разгоряченный (Фишер распорядился как следует натопить печки в зале), не хотел наутро проснуться с больным горлом.
Мишка занял наблюдательный пост на черной лестнице – напротив двери жилища капитана Спавенто. Он полагал, что дама долго там не останется – если она из хорошей семьи или действительно живет во дворце при особе государыни, то на целый вечер исчезать не может. На лестнице метели не было – но и тепла не наблюдалось. Нечаев решил рискнуть – пташкой взлетел наверх, схватил епанчу и убежал, хотя дура кричала вслед: «Мишка, Мишка, пряничка!»
Он расположился ниже капитановой квартиры, прислонился к стене и стал ждать. Поединок требовал продолжения – и поцелуй уже родился на Мишкиных губах; этот птенчик расправлял крылышки и требовал полета. Мишка по тому взаимопониманию тел, что сложилось в ассо, знал – на других губах, под черным кружевом, зреет подобное; может статься, уже созрело…
Наконец дверь заскрипела и отворилась. Но вышла отнюдь не дама – появился сам капитан Спавенто. Он был закутан в черную епанчу, и его белая маска словно сама, без тела, плыла во мраке.
Фехтмейстер, не заметив Мишку, поднялся на два лестничных пролета и остановился. Он чего-то ждал – но чего? Мишка понять не мог.
Так они проторчали на лестнице не менее часа.
Мишку более всего удивляло не отсутствие дамы, а то, что Спавенто безропотно охраняет ту же лестницу. Тут была какая-то интрига, но смысл ее ускользал. Наконец дверь опять скрипнула, выскочил слуга фехтмейстера, Никишка, побежал наверх, что-то доложил, и вниз эти двое спустились вместе. Дверь за ними захлопнулась.
Еще несколько минут – и Спавенто вышел с фонарем. Тут-то он и увидел Мишкин силуэт.
– Ступай отсюда, сударь, – сказал он. – Тут тебе делать нечего.
– Это я, Нечаев, – открылся Мишка.
– Тем более ступай. Такие дамы не про нас с тобой.
И Мишка покорно поплелся наверх.
Глава 22
Креслице
Читать бесплатно другие книги:
