Гроссмейстеры афер Атаманенко Игорь

Глава пятнадцатая. Благая весть по имени Фрида

Прикосновение к вечности — посещение кладбища — настраивает на философский лад. Походка становится размеренной, жесты сдержанными. Кажется, даже листья с деревьев здесь опадают как-то величаво-торжественно, а птицы при появлении живых неспешно покидают насиженные места. Время? Оно пульсирует за кладбищенской оградой, а здесь оно у каждого из обитателей остановилось в свой срок, высеченный на каменных надгробиях…

Убедившись, что тайники в усыпальнице родителей не тронуты, Юлий поднял воротник плаща, — с неба посыпал мелкий осенний дождь, — и двинулся к главной аллее. Впереди, метрах в двадцати, укрывшись большим черным зонтом, торопливо шагала высокая стройная женщина. Что-то неуловимо знакомое было в ее легкой поступи.

— Бог мой, неужели Фрида?! — прошептал Юлий. — Сколько ж лет мы не встречались?

Обогнав женщину на два шага, Герцог резко обернулся, чтобы проверить свою догадку. Да, это была она! Но, какая… Время, воистину, безжалостно к нам. Юлий не успел домыслить, ибо в следующее мгновение уже целовал этот большой, пахнущий мускатным орехом, жадный и одновременно щедрый рот.

— Юленька… — только и выдохнула женщина, прижимаясь всем телом к нежданному попутчику, — ты ли это?!

Герцог, придерживая женщину за талию, поднял с земли упавший зонт.

Перед Юлием стояла неимоверно худая женщина, вдвое старше его, с запавшими щеками — на одной красовалось пигментное пятно, — с огромной копной крашеных в цвет дикого мёда волос, походивших на куст, внезапно выросший из головы.

Открытая улыбка и мутноватые огромные глаза, покрытые на белках воспаленными жилками, которые наводили на мысль о её близком знакомстве со спиртными напитками, глаза выпирали из густо напудренного лица, как при базедовой болезни.

* * *

Герцог влюблялся неизменно регулярно, однако влечения его взаимностью вознаграждены не были.

Первый раз в жизни Юлий влюбился в воспитательницу детского сада, когда ему шёл шестой год.

Кто из нас, юнцов, не переболел геронтофилией — влечением к зрелым женщинам, много старше нас? Но у нашего героя эта невинная болезнь детства и юности неоднократно давала рецидивы.

Последний и самый затяжной приступ он испытал, влюбившись в декана планово-экономического факультета Финансового института им. Н.А. Вознесенского.

Но еще раньше, чем Юлий признался себе, что влюблен, декан — Фрида Израилевна Серебрякова — уже краснела и прятала лицо при встречах с ним в коридорах института. Дело дошло даже до того, что однажды Юлик, сам того не желая, своим вниманием к декану сорвал лекцию.

Усевшись перед кафедрой, он неотступно следил за каждым жестом Серебряковой, пожирал ее глазами. Не прошло и пятнадцати минут, как Фрида Израилевна, сказавшись больной, прервала занятие. Студенты с восторгом восприняли ухудшение самочувствия декана. Но только не Юлий. Ещё бы! Наблюдать в упор в течение полутора часов объект своих вожделений — это вам не эпизодичные встречи в темных институтских коридорах, и вдруг…

В глубокой задумчивости забрел он в преподавательский буфет, взял чашку кофе и, размышляя о несправедливости рока, расположился в одной из кабинок, на которые был поделён зал. Неожиданно из-за перегородки до него донесся голос, который он сумел бы выделить из хора в миллион голосов.

— Лёля, ты себе не представляешь! Он меня просто заворожил…

— Какой он из себя?

— Высокий, стройный. Каштановые курчавые волосы, синие глаза… Внешне очень красив и колоритен. Сила мужская чувствуется в радиусе двух метров. От таких, как говорится, беременеют на расстоянии…

— Да ты влюбилась, девочка. Сколько лет твоему студенту?

— Я в отделе кадров поднимала его личное дело — он на двенадцать лет моложе. Не везёт: муж старше на двадцать восемь, а этот…

Герцог почувствовал, как у него запылали щеки. Он осторожно выскользнул из кабинки и, на ходу раскуривая сигарету, выбежал в коридор.

* * *

Когда Герцог и Фрида вошли в ресторан «Невский» — ближайшее к кладбищу приличное заведение — официанты превратились в окаменевшие столбы — не каждый день залетает такая странная пара.

Юлий физически ощущал на себе, на своей спине буравящие рентгены обслуги и посетителей, он слышал дребезжащие смешки: с кем пришла эта экстравагантная старушка, осыпанная бриллиантами? С сыном? С младшим братом? Да бросьте вы, наивные люди! С нею рядом — дешёвка-любовник, который срывает с нее дикую деньгу. Это же — бессовестный жиголо, эксплуатирующий богатых вдовушек! Но, в общем-то, жалко его. Ведь не так легко слушать каждую ночь, как грохочут её столетние кости, взбираться на её чресла, древние, как следы мамонта…

* * *

Фрида говорила без умолку, курила нещадно, большими глотками, будто хотела быстрее захмелеть, осушала бокал за бокалом шампанское. К поданному блюду едва прикоснулась.

Тут же предложила ехать к ней домой, где она приготовит «медовому Юлику» жареного гуся. Герцог поинтересовался, где же Серебряков?

— Он остался там, — Фрида неопределенно махнула рукой, но было ясно, что она имеет в виду кладбище.

Юлий насторожился. Интуиция подсказывала, что на квартире у бывшей любовницы придётся балансировать на канате без всякой сетки и гусём там не отделаешься.

Поднимая глаза, он видел жуткую копну волос, красное пятно на щеке, и сердце замирало от брезгливости, словно схваченное ее костлявой рукой.

«Неужели я любил эту женщину?» — в сотый раз задавал он себе вопрос.

— У меня сегодня деловое свидание, — стараясь вложить в интонации как можно больше жесткости и деловитости, ответил он на приглашение к гусю и невольно поморщился: чувство гадливости к самому себе овладело им. «Ведь она меня по-прежнему любит!»

Фрида обратила на него свой, уже затянувшийся хмельной поволокой взгляд, и молча закивала головой.

«Прекрасно, что раскусила уловку, великолепно, что рассеялся туман, это важный этап в новых отношениях», — подумал Герцог.

То, что за первой встречей последуют и другие — он не сомневался — ведь дал же себе слово заняться более «интеллигентным» промыслом! Фрида, уйдя с преподавательской работы, устроилась благодаря связям покойного мужа советником зампредседателя исполкома, курирующим торговлю. А это для Герцога сулило незаурядные перспективы.

«Почему бы не перебраться в управление торговли? Тем более что и просить об этом не надо. Вон ведь как наседает моя бывшая любовь!» — мысленно прикидывал Юлий, пустым взглядом уставившись на продолжавшую беспрерывно говорить спутницу.

— Юлик, очнись! У тебя такое выражение лица, будто ты едешь в такси и не сводишь глаз со счётчика.

«Чёрт, неужели она читает мысли?» — поморщился Герцог.

— Уже приехали! — громко засмеявшись, закончила фразу Фрида. — Да-да, мой дорогой. Женщине достаточно одного взгляда, чтобы определить: любят ли её. Я настаивать не смею. Но в память о нашей любви… Помнишь, в твоих стихах, посвящённых мне, есть строки: «Воспоминания… Хрустальнозолотая паутель… Хотя у прежних грёз нас держат крепче якорных цепей…» Вот они-то и держали меня всё это время, не давали сорваться. Наши грёзы и твои стихи… В память о нашей любви я помогу тебе устроится. Соглашайся! У меня есть связи среди влиятельных людей и в обкоме, и в облисполкоме. Я думаю, ты ревновать не будешь? Связи — это не роскошь, а средство продвижения. И мы с тобой начнём всё сызнова, но в других ипостасях. Соглашайся! Начальником отдела — не обещаю, но замом сделаю!

Фрида Израилевна своё слово сдержала. Подобно ракете-носителю, вывела возлюбленного на торговую орбиту. Траектория служебного взлёта Юлия Герцога будет необыкновенно крутой. Связи бывшей любовницы, добротное образование, талант коммерсанта и психолога, наконец, душевная наглость и умение плевать в глаза окружающим позволят Юлию с завидной быстротой вырасти в номенклатурного зубра…

Глава шестнадцатая. «Конвертация» — двигатель торговли

С первого дня вступления в должность заместителя начальника управления торговли Ленинградского облисполкома Юлий Львович Герцог принялся формировать уютное для себя пространство единовластия.

Озвученный им в присутствии подчиненных любимый девиз: «Групповые решения я принимаю, глядя в зеркало» — являл собой и основной принцип его гласной и «теневой» деятельности.

Вскоре из его приемной исчезли все доставшиеся от предшественника так называемые помощники, консультанты и советники.

Секретарём он назначил своего дальнего родственника, Семёна Плоткина, которому всецело доверял.

Теперь аудиенцию мог получить любой завмаг или начальник горрайторга. Приток и очередность торговых работников Герцог регулировал сам, без посторонней помощи.

Доступность Юлия Львовича была показной. На самом деле он просто не намерен был делить с кланом из приемной подать, доставляемую ходоками за право получить товары, пользующиеся повышенным спросом, попросту говоря, — дефицит.

Протокол общения с просителями с годами не менялся.

Впервые вошедшего в кабинет Юлия Львовича неопытного визитера встречали равнодушие и безразличный взгляд хозяина. Через две — три минуты невежественный посетитель, наткнувшись на стену молчания — Герцог во время его монолога полировал ногти пилочкой, орудовал зубочисткой или демонстративно ковырял в ушной раковине скрепкой — начинал обеспокоенно оглядываться, заикаться и терять нить мысли. Прервав свое «сольное выступление», он обращался к хозяину кабинета: «Мне подождать в приёмной?»

Вслед за прозвучавшим вопросом Герцог неспешно выдвигал верхний ящик письменного стола и, красноречиво похлопав по нему ладонью, выжидательно смотрел на просителя. Это означало: «Клади конверт! Без него разговора не будет».

Опытные и догадливые устремлялись к ящику-накопителю. Новичков и забывчивых приходилось воспитывать.

Размер «конвертируемой» подати был прямо пропорционален объему заявленного дефицита. После того как конверт с деньгами опускался на дно ящика, взгляд Юлия Львовича становился осмысленно заинтересованным.

Он откладывал пилочку, зубочистку или скрепку и со словами: «Ну-с, что там у вас?» радушно улыбался визитёру, как если бы только сейчас его заметил.

Иногда в ритуал «конвертации» Герцог вносил дополнения. Выслушав просителя и оценив степень сложности проблемы, он молча рисовал на листе бумаги цифру «3» или «5» — три или пять тысяч рублей — и демонстрировал его собеседнику.

Отказаться от такого «приглашения к танцу» означало провалить план своего торга, а со временем и расстаться со своей должностью. Хочешь иметь ликвидный товар — плати!

Один человек, входивший в круг избранных, посещавших дом Юлия Львовича, рассказывал, что одна из его собак, немецкая овчарка радикально чёрного цвета, была выдрессирована совершенно определенным образом. Чудная эта собака, если чувствовала агрессивность кого-то из гостей по отношению к Герцогу, тихо подходила и ласково брала этого кого-то зубами за мошонку. Легко прикусывала и ждала дальнейших указаний хозяина.

Подчинённые Герцога, глядя на него, сделали вывод, что он пошёл дальше своей собаки. Он откусывал яйца сразу…

Глава семнадцатая. Как трудно быть мультимиллионером

С возрастом горизонты воображения раздвигаются. Если в семнадцать лет Юлий, провернув лотерейную аферу и заработав сорок тысяч рублей, считал это пределом своих возможностей, то теперь, в свои неполные сорок, ворочая миллионами (цены середины 1970-х), остановиться был не в силах.

Может ли любое другое земное блаженство сравниться с блаженством обладать миллионами, дающими тебе власть над мужчинами и женщинами, вручающими тебе чувство превосходства нам ними? Нет! Такое блаженство «вне конкурса, оно принадлежит к другому классу, к другому порядку чувств».

Личное состояние Герцог оценивал в миллион рублей.

Это — золото и бриллианты, замурованные на чёрный день в склепе матери и отчима. Это — кооперативные квартиры, приобретённые на «запасные» паспорта в Риге, Москве и Ленинграде. Это — многоэтажные дачи на Рижском взморье и в Абхазии, в районе озера Рида. Это — коллекция старинных монет и собрание полотен Айвазовского, Кустодиева, Шагала и братьев Маковских…

А сколько миллионов находилось в обороте! В отличие от советского подпольного миллионера-валютчика Яна Рокотова, который держал рубли и валюту в обшарпанном чемодане, каждую неделю перемещая его из одной камеры хранения багажа московского вокзала в другую, Юлий Львович Герцог субсидировал несколько цехов по пошиву верхней одежды в Латвии.

На Крайнем Севере он возвел и развивал фермы по выращиванию соболей и норок.

Оставшиеся свободными наличные рубли — предпочтение отдавалось сотенным и пятидесятирублевым купюрам — «Кудесник» аккуратно штабелировал в туалетной комнате, на полу вдоль стен. Нет-нет, не для того, чтобы удовлетворить снобистские наклонности или выразить презрение к деньгам. Цель преследовалась сугубо практическая — противопожарная.

Возникни, не дай бог, пожар в квартире туалет как самое несгораемое в ней помещение останется невредим. А с ним и деньги.

Ещё одну часть «стольников» и «полтинников» Герцог использовал в качестве закладок, оставляя их между особо понравившихся страниц в томиках Пушкина, Лермонтова, Гейне, Шекспира, Гоголя и Куприна.

Траты тоже были немалые. Недёшево обходилось ему содержание личной номенклатуры из сотрудников правоохранительных органов — прокуратуры и милиции.

За двадцать лет теневой деятельности Юлий Львович ни разу не ошибся в прогнозах, в планировании масштабных афер и способах их реализации. Но, трезво оценивая свою удачливость, головы не терял, а чтобы не повторить ошибки упомянутого Рокотова, держал на содержании и коротком поводке пару питерских прокуроров и их помощников, и несколько милицейских чинов из ГУВД Ленинграда.

Вся эта продажная рать перевертышей нужна была Герцогу, чтобы вовремя получить сигнал о приближающейся опасности. А уж «рассеять тучи» — нейтрализовать действия милиции и прокуратуры — он сумел бы с помощью номенклатурных связей и своих денег.

«Расстреливают миллионеров, но мультимиллионеры — неуязвимы», — успокаивал себя Герцог.

Опасность, однако, пришла с неожиданной стороны.

Один прикормленный источник из ГУВД сообщил «Кудеснику» по телефону, что им заинтересовалось местное управление КГБ.

Проплаченный доброжелатель не подозревал, что квартира его благодетеля уже «на прослушке», и вскоре оплатил своё рвение собственной свободой.

Положив трубку, Герцог глубоко задумался.

Он знал, что чекисты — тоже люди. Многие из них курят и даже сквернословят. Найдутся среди них и те, кто не прочь поволочиться за покладистой красоткой. Разумеется, есть и те, кто любит заглянуть в бутылку. Но таких, которые бы поддались на подкуп, польстились за деньги, пусть даже неимоверно крупные, увести кого-то от уголовной ответственности, нет, увольте. Таких людей в КГБ Герцог не то чтобы не знал. Их просто не было в системе!

Из рассказов своих платных осведомителей в погонах Герцог знал, что все разглагольствования обывателей о том, что чей-то там телефон «со вчерашнего дня» прослушивается, потому как в трубке появились шум и треск, чушь и бредовые фантазии. Сами принципы техники прослушивания исключают любые посторонние шумы.

Знал Юлий Львович, что, выгляни он сейчас в окно — никакой пресловутой чёрной «Волги» не обнаружит, как не увидит и торчащих на углу сыщиков, сосредоточенно читающих газеты под моросящим дождем. Он прекрасно понимал, что если за ним установлено наблюдение, то он ещё только будет надевать пальто, а бригада «наружки» уже поджидает, когда он покажется из подъезда.

Известны были Юлию Львовичу и методы «сьёма» объекта — негласного задержания, — когда человека надо «снять» таким образом, чтобы об этом не знали его близкие, друзья, коллеги по работе.

«Снимают», как правило, в малолюдных местах, но, случается, выдергивают человека прямо из толпы. Все происходит мгновенно, и прохожие, в крайнем случае, заметят, как два рослых молодых человека помогают третьему сесть в машину, а он то ли нездоров, то ли малость «перебрал». Вот так, шёл человек, — и не стало его. Уехал.

Допускал Герцог и то, что под ним сидит человек гэбэ. Кто-то ведь должен был «навести» на него комитетчиков. Во все времена оперативная разработка велась через «добровольных помощников», при их незримом участии. Но кто он?

После недолгих размышлений Юлий Львович пришел к заключению, что вероятнее всего им может быть его дальний родственник, Сеня Плоткин, которого он приблизил, сделав своим секретарём-референтом.

«Но сейчас это уже и не столь важно, — подытожил Герцог, — важно другое — знать, сколько времени осталось у меня для манёвра? Сейчас надо немедленно связаться с нужными людьми — они помогут уйти. Срочно перевести «деревянную» наличность в «зеленые». И, наконец, обезопасить себя от всякой «съемки» — вызвать колымскую личную охрану — Махмуда с друзьями, он теперь как никак большой чин в местной милиции…»

Глава восемнадцатая. Тайная вечеря в Пулково

Международный аэропорт в Пулково. Таможенники в ожидании пассажиров прибывшего рейса Милан — Ленинград зябко поеживаются — за окном клубится февральская поземка.

Первые туристы появились в досмотровом зале. Наблюдающий за ходом досмотра дежурный сотрудник КГБ обращает внимание на высокого полного мужчину.

Все прибывшие — люди, как люди, — кутаются в пальто и шубы. Этому же, похоже, и в костюме жарко. Ишь, даже плащик снял! Только и успевает промокать лицо то рукавом рубахи, то платком. Может, чемодан у него неподъемный? Нет, держит его без усилия. Тогда почему же «всё течет, и всё из меня»?.. Судя по багряному цвету лица, вояжер близок к гипертоническому кризу. Нервничает! Да, он явно наш клиент!

Гэбэшник, стоя за спиной «пунцового», делает знак таможеннику: «прокачать основательно!».

Странно, но содержимое чемодана подозрений не внушает. Тогда что же? Может, нечто, запрещённое к ввозу, прибывший прячет на теле?

Со словами: «Гражданин, пройдёмте со мной!» оперативный работник увлекает «пунцового» в комнату личного досмотра.

Ещё через минуту, выбравшись из рубашки и брюк, перед гэбэшником предстал то ли «снежный человек», то ли орангутанг — всё тело подозреваемого от голеностопов до шеи покрыто чёрной шерстью — мохеровыми нитками. Ну, прямо не человек, а шелкопряд!

— Помогите гражданину выбраться из кокона, — обратился опер к вошедшим таможенникам, — составьте протокол изъятия контрабанды. Эксперты пусть оценят стоимость «упаковки»…

— Милейший, — обратился гэбэшник к задержанному, когда документы изъятия были оформлены, а экспертиза проведена, — перед тем как вы отправитесь в изолятор временного содержания, а отправитесь вы туда или нет, зависит от вас… — опер вперил взгляд Понтия Пилата в зрачки сидящего напротив незадачливого контрабандиста. — Да-да, милейший, именно от вас. Ибо контрабанда в особо крупных размерах — эксперты оценили ваш груз в семь тысяч рублей, — карается десятью годами лишения свободы с конфискацией имущества…

Гэбэшник опять помолчал, оценивая реакцию задержанного на произнесенный вердикт.

— От меня? — пассажир недоуменно пожал плечами.

— Именно…

Если соль профессии официанта — в чаевых, то соль профессии контрразведчика — в вербовках, в приобретении источников информации. Их контрразведчики ищут непрестанно во всех слоях и прослойках населения. Особо почитаемы источники информации из труднодоступных пластов населения, ну, к примеру, из числа лиц еврейской национальности, торговых работников и т. и. А перед гэбэшником как раз и сидел мало того, что аид, — Плоткин Семён Миронович, — да еще и секретарь-референт заместителя начальника управления торговли Ленинградского облисполкома. Ну, разве не находка?! Триедин в одном лице: неудавшийся контрабандист, еврей да плюс к тому — хранитель секретов — пусть не единственный — неприступного, как секта заговорщиков, центра торговли Ленинграда и области.

Разве удержится мало-мальски опытный опер от искушения в такой ситуации «провести моментальную вербовку с использованием компрометирующих материалов»?

* * *

Сеня Плоткин оказался малым смышлёным. Перспектива провести ближайшие десять лет на нарах или лесоповалах его не устраивала, и он с готовностью согласился оказывать помощь чекистам в их ратном труде укрепления государственной безопасности. Без колебаний он вступил в тайный Орден секретных сотрудников КГБ, избрав рабочий псевдоним «Шелкопряд».

…И предложил свои услуги Сеня Плоткин первосвященникам из КГБ.

«Что вы дадите мне, и я вам предам его?» И ответствовали ему: «Не тридцать сребреников, но свободу даруем тебе, Семён, сын Мирона». И разверз он в знак благодарности уста смердящие свои, и изрёк: «Кого целую я, тот и есть, возьмите его». И описал в подробностях дела сатанинские наставника и начальника своего с эшелоном цитрусовых…

Глава девятнадцатая. Операция «Лимон»

Каждый год к октябрьским праздникам труженики Закавказских республик поставляли в город-герой Ленинград два-три эшелона цитрусовых.

Городскую торговую сеть в предпраздничные дни буквально лихорадило. Ещё бы! Предстояло реализовать горы апельсинов, мандаринов и лимонов в считанные дни.

Приступы лёгкой лихорадки испытывал и Юлий Львович, наблюдая как жёлто-оранжевые реки утекают, наполняя государственный бюджет. Почему бы не направить этот поток на свою мельницу? Почему бы не припасть к этому живительному источнику, приносящему миллионные прибыли? Нужны идеи? Их есть у меня!

По инициативе Герцога управление торговли при поддержке руководства Леноблисполкома вышло на бюро Ленинградского обкома КПСС с предложением о бесплатном распределении среди городских и областных детских дошкольных учреждений, интернатов, детских санаториев и больниц одного эшелона цитрусовых. Благотворительная инициатива была основательно аргументирована.

В итоге бюро обкома постановило: распределить! И Юлий Львович взялся за дело, засучив рукава.

Операция «Лимон» была спланирована и проведена в жанре настоящей военной кампании.

Учитывая наплыв в Северную столицу изголодавшихся потребителей из сопредельных областей — Вологодской, Новгородской, Псковской, из Карельской АССР, — которые в стремлении украсить праздничный стол сметут в одночасье любой деликатес, Герцог устно распорядился выбросить цитрусовые в торговую сеть вечером в пятницу, 4 ноября. Сроки реализации фруктов, решением бюро предназначавшихся детворе, но волею Герцога пущенных «налево», имели принципиальное значение для успеха проводимой операции, ведь торговали-то избыточной продукцией, на которую документация отсутствовала. А ОБХСС ещё не упразднили.

Кроме того, Юлий Львович прибег ещё к одной военной хитрости: закавказскими плодами торговали «с колёс». Машины, присланные детскими учреждениями за обещанными фруктами, работали на Герцога и К два дня без перерыва на обед, курсируя между станцией Ленинград-товарная и торговыми точками, минуя базы и склады.

Использование автотранспорта детучреждений также имело принципиальное значение: займись ОБХСС проверкой реализации благотворительных цитрусовых во всех документах были бы обнаружены номера машин подведомственных областному отделу народного образования учреждений, то есть интернатов, детских приютов и т. д. А ответственность за то, что апельсины в объёмах, указанных в документах, не дошли до детей, ложилась бы на служащих станции Ленинград-товарная и на водителей грузовиков.

В течение трёх дней, предшествовавших октябрьским торжествам, тысячи торговых работников не покладая рук трудились с утра до поздней ночи на площадах и улицах Ленинграда, приумножая личные состояния Герцога и его соратников…

Деньги, ставшие по воле одного человека неподотчётными ни городскому, ни областному бюджету, свозились для дележа в церковь, превращённую в 1920-ом в плодоовощную базу. По иронии истории кабинет директора базы, Ефима Рувимовича, с достаточно весомой в торговых кругах фамилией Безмен. располагался там, где ранее находился алтарь.

В разгар складирования денег в церковь, то бишь на плодоовощную базу, нагрянул собственной персоной Юлий Львович. Тайну исповеди можно сохранить, лишь общаясь наедине. Речь ведь пойдёт о сокровенном — о миллионах!

В кабинете директора привычная обстановка: обшарпанная мебель, несгораемые шкафы, переходящее знамя, доска почёта передовиков соцсоревнования и плакат с неизменным набором фотографий членов Политбюро.

Глянув на партийный иконостас, Герцог воскликнул:

— Боже, какие лица! Ломброзо от зависти к такой коллекции съел бы свои носки. Ведь грабят же страну, стервецы, грабят!

Эта мысль взбодрила.

Подойдя к металлическому шкафу, куда складывалась выручка, он неосторожно приоткрыл дверцу. Ему на шляпу обрушился ворох смятых рублей и трёшек.

Директор базы засуетися, услужливо отряхивая шефа от прилипших купюр. Пошутил:

— Некоторые купаются в шампанском, а вы, Юлий Львович, — в деньгах…

Пошутил, как тут же выяснилось, неудачно.

— Купаетесь в денежной купели вы, дармоеды! В купели, которую вам устроил Юлий Львович! А ему после этого купаться придётся в параше! Ты об этом подумал?! Слушай сюда, Фима. Думаю, что за три дня будет реализовано процентов восемьдесят — восемьдесят пять поставки. Это — около пяти «лимонов» налички. Два — передашь мне, но крупными купюрами, и завтра!

— Юлий Львович, побойтесь Бога! Из розницы два «лимона» крупняком никогда не выбрать. Вы же знаете сами, в рознице гуляют рубли, трёшки, пятерки. Червонцы и то — редкость…

Герцог не дал договорить подчинённому:

— Знаешь, Фима, когда моя мама была мной беременна, гинеколог обнаружил, что плод, то есть я, расположился неправильно. Мама в панике спросила, что же делать? Доктор спокойно ответил, что если родители эмбриона — евреи, то он выкрутится. Как видишь, я в своё время выкрутился. А ты ведь уже не эмбрион… Выкрутишься! Завтра два «лимона» ко мне в кабинет! Понял? И заживёшь на пять с плюсом.

— А как это, Юлий Львович?

— А вот так: пятая графа плюс все остальные неприятности!

Безмен кротко хихикнул.

— Да, вот ещё что. Ты должен закончить раздачу денег, — Герцог кивнул на шкафы, — сегодня, и ни минутой позже!

— Юлий Львович, это же немыслимо! Пересчитать такую гору денег… Почти пять миллионов!

— Их не надо считать. Их надо взвешивать!

Безмен ошалело смотрел на шефа. Очки, вместо того чтобы полезть вверх вместе с выпученными глазами, соскользнули с сального носа на пол.

— Мне-таки стало совсем невдомек, Юлий Львович… Взвешивать?!

— Именно! Ты же сам говоришь, что в рознице гуляют трёшки да пятерки. Так и клади их кучей на весы! В накладе никто не будет, всем достанется поровну. Ну, плюс-минус сотня… Подумаешь! За каждую реализованную тонну фруктов отпускай по пятьдесят граммов налички, понял?

— Гениально, Юлий Львович! — с искренним восхищением воскликнул директор базы. — Мне бы не додуматься. Я уж ночевать здесь собирался… Пересчитать пять «лимонов» — это ж какой труд!

— Фима, умные люди говорят: «С трудом мы славим Родину свою», слыхал?.. Свои деньги считать — не труд, а удовольствие. Взвешивать чужие — наказание. Но только не для тебя. Уж как ты умеешь взвешивать — мне известно. Так что — позабавишься… А за идею с тебя пять «штук»!

— Для вас с радостью, Юлий Львович. Только вот Циля Борисовна обязательно будет протестовать против весов…

— Скажешь, я велел. Ну а Циля — она всегда протестует… Она у нас штатная протестутка… Ты прости её. С вдовушками-бедняжками это случается от хронического отсутствия мужской ласки…

* * *

Так был сбыт «налево» эшелон цитрусовых — семьдесят вагонов по шестьдесят тонн каждый — всего четыре миллиона двести тысяч килограммов по цене рупь сорок за кило.

Свою долю — два «лимона» крупными купюрами Герцог конвертировал на чёрном валютном рынке. Курс — четыре рубля за один «бакс». Вышло пятьсот тысяч долларов, или целый чемодан.

Юлий Львович готовился «сделать ноги за бугор»…

Глава двадцатая. Стоматолог или резидент?

По пути к гостинице «Советская», где остановился вызванный из Грозного Махмуд Кочев со своими нукерами, Юлий Львович без устали «проверялся»: то нырял в метро, то прыгал в отъезжающий троллейбус, то пересаживался из одного таксомотора в другой, идущий в обратную сторону. Он не намерен был раньше времени «светить» перед гэбэ своих охранников, которые призваны были не только обеспечить ему физическую неприкосновенность — воспрепятствовать вероятному «съему», — но и, выступив на авансцену в решающий момент, спутать карты и растащить силы преследователей. А то, что они были, Герцог уже не сомневался.

Кочев, заместитель начальника криминальной милиции МВД Ингушетии, не стал вникать в подробности, от кого надо охранять своего колымского покровителя. В телефонном разговоре потребовал за каждый день командировки по тысяче рублей «на нос».

Махмуд со товарищи прибыл в Питер на трех «жигулях» при полной оперативной выкладке: со стационарной рацией, переносными переговорными устройствами, не говоря уж об оружии. Когда Юлий Львович перешагнул порог их номера-люкс, работа по подготовке к боевому охранению шла полным ходом: Кочев настраивал рацию на местный милицейский канал, его подручные разбирали взятый напрокат у ленинградских коллег оперативный гардероб, со смехом примеряя накладные бороды, усы, очки, натягивали на себя немыслимой расцветки куртки и головные уборы.

— Юлий Львович, — протягивая переговорное устройство вместо приветствия, произнес Кочев, — у вас будет позывной «Кудесник». Не возражаете? Вам на Колыме это прозвище нравилось. А я буду «Первым»…

Герцог только рукой махнул. Какая, к чёрту, разница!

«В горящем доме занавесок не меняют», «Кудесник» — так «Кудесник»… Самое время позвонить Марику. Домашним и служебными телефонами Юлий Львович с некоторых пор пользовался только для ведения ничего не значащих, безобидных для себя и окружающих разговоров.

Теперь все надежды Герцог возлагал на своего друга Хенкина, вернее, на его зятя, — третьего секретаря посольства США в Москве. Марик должен был организовать встречу с американским дипломатом, чьей помощью и предполагал заручиться Юлий для переправки за кордон пятисот тысяч долларов.

В тайне от Хенкина Герцог намеревался попросить иностранца о содействии в получении вида на жительство в какой-нибудь западноевропейской стране — через неделю Юлий в составе делегации Леноблисполкома должен был отправиться в служебную командировку в Австрию и ФРГ. Возвращаться в Союз он не собирался и принял решение просить политического убежища. А американец должен был подсказать, где лучше остаться на ПМЖ…

Ввиду складывающихся «взаимоотношений» с КГБ, Герцог теоретически допускал, что в самый последний момент его могут отвести от поездки, но всерьез в такую возможность не верил. Если им занялся Комитет, разве ему позволили бы пройти собеседование в ЦК? Почему ему выдали заграничный паспорт и авиабилет? Почему, почему, почему. Вопросы без ответа.

Юлию Львовичу от своих источников в силовых структурах было известно, что комитетчики не торопятся информировать партийные органы, взяв в разработку кого-нибудь из номенклатурных работников. Так спокойнее вести дело и есть возможность либо триумфально доложить о результатах, если подозрения подтвердятся, либо спустить дело на тормозах в случае его бесперспективности.

В свою очередь, партийный чиновничий аппарат, никогда не испытывая не то чтобы любви, — приязни, — к гэбэ местного значения, всячески стремился воспрепятствовать добыванию оперативными сотрудниками информации о проделках номенклатурных зубров. А к последним Герцог относил и себя.

Будучи осведомлённым об этих противоречиях, а также хорошо зная, как медленно раскручиваются ведомственные маховики, Юлий Львович уповал на то, чтобы ситуация, в которой он оказался, и была тем самым счастливым случаем несогласованной работы отдельных агрегатов советской бюрократической машины.

Ну, а если всё-таки отведут от поездки? Значит, материалы в его отношении настолько серьёзны, что ленинградские гэбэшники решили проинформировать Ленинградский обком и облисполком. А это — конец. Придется переходить на нелегальное положение. Денег, квартир, дач и запасных паспортов хватит, чтобы вести безбедное существование, но ведь безделье заест! Нет-нет, прочь! Надо сосредоточиться на встрече с дипломатом. Герцог подошёл к телефону.

— Марик, ну что?

— Ты откуда?

— Из гостиницы…

— Хорошо. Завтра в два на даче у тестя…

— До завтра.

В этот момент из рации, над которой колдовал Кочев, донесся хрип, и мужской голос, перекрывая эфирные шумы, отчетливо произнес: Беркут, Беркут, я — Ладога, приём!

— Ну вот, наконец, — с удовлетворением произнёс Махмуд.

Герцог насторожился.

— Что это мы сейчас слышали?

— Да это местные менты переговариваются…

— Стоп! — Юлий Львович вскочил с кресла. — Если мы их можем слышать, то и они нас, так ведь? Махмудик, верни всё в зад. Нас никто не должен слышать. Никто! Понял? Карту Ленинграда и области купили? Дайте её сюда! Завтра в час дня я выеду на служебной «Волге», вот сюда, — Герцог пальцем указал на дачный поселок Кавголово. — Дом, где я буду находиться, неподалеку от трассы. Вам надо будет рассредоточиться поблизости и ждать моего сигнала. Возможно, завтра надо будет ехать в Москву…

* * *

— Ты что-то осунулся, — сочувственно заметил Марик, когда Юлий вошёл на веранду дачи.

— Знаешь, старина, я в положении того карася, которому и жить осточертело в грязном пруду, и деться некуда, кроме как ухватиться за крючок и сразу попасть в сметану, — мрачно отшутился Герцог.

— Ты сегодня не в духе, дружище. Успокойся: «Тяжело в лечении — легко в гробу».

— Спасибо, обнадёжил… Что там с зятем?

— Сэр Чарльз Добкин собственной персоной готов с тобой встретиться в Москве через два дня…

Слушая друга, Герцог не мог отделаться от чувства, что в Москве ему предстоит сыграть роль в каком-то шпионском боевике. Оказывается, всё то, о чём он раньше читал, видел в кино и слышал от своих источников из ГУВД о похождениях шпионов, не было досужим вымыслом, а существовало всамделишно. Теперь ему предлагалось собственными ногами пройти тернистую тропинку наймита иностранной разведки. И кто предлагал! Лучший друг — Марик Хенкин!! Мозг сверлила мысль: «Кто же ты, Марик, на самом деле — стоматолог или резидент?! Всё то, о чём ты мне сейчас вещаешь без шпаргалки и без запинки, похоже, тобой уже давно и успешно освоено. В наставлениях твоих не верхоглядство дилетанта, а основательность профессионала. Может, у тебя и звание есть? Как же тебя, нет! — вас, теперь называть? Полковник ЦРУ Хенкинс-с?!»

— В общем, так, — подытожил Хенкин, в голосе которого звучали менторские нотки. — Вот тебе инструкция. Прочти внимательно. Усвоишь — брось этот листок в стакан с водой. Или проглоти. Он растворится мгновенно… В Москву тебе лучше лететь сегодня, — с этими словами Марк протянул Герцогу авиабилет. — Будет время ознакомиться с обстановкой. Здесь больше встречаться не будем. Да и вообще, не звони — я найду тебя сам. Удачи! — Хенкин потрепал Юлия за щеку, подошёл к камину, вытащил из тайника чемодан с долларами. Обернулся к наблюдавшему за ним Герцогу. Заметив неподдельный интерес в глазах друга, спросил:

— Ты что? Чего-то хочешь?

— Хочу. Бутерброд с говном я уже съел — жду, когда ты мне стакан мочи предложишь, чтоб запить…

— Юлик, ты зря… Я, то естьзш, хотим тебе помочь. Искренне… Заметь, я ведь и подписки у тебя не прошу.

— Да нет, я ничего… — Сидевший внутри Герцога бесенок рвался наружу, требовал озорства, и Юлий мастерски разыграл роль ученика, прилежно усвоившего прослушанный урок.

— Я хотел сказать, что на трассе, ну, когда я ехал сюда, мне «на хвост» упала какая-то «волжанка». Едва оторвался…

Хенкин раскатисто рассмеялся. Покровительственным тоном пропел:

— «Я тобой переболею, милый мой»! Ничего, старина, со временем это пройдёт. Выбрось из головы. Такое только в кино бывает…

У Герцога от потрепывания за щеку, от смеха кровь бросилась в лицо. «Этого мальчишку надо поставить на место. Немедленно!» Он не спеша вытащил из внутреннего кармана пиджака переговорное устройство, щёлкнул тумблером.

«Друг мой, сейчас тебе будет сюрприз — ты ведь ничего не знаешь о моей личной охране. Как и об обстоятельствах её появления в Питере. Настала моя очередь преподнести тебе урок!..»

— Первый, Первый, я — Кудесник! Как слышите, приём?

У Хенкина от неожиданности ноги переломились в коленях, и он, едва не промахнувшись, рухнул в кресло. Неотрывно он смотрел на Юлия, минутой ранее так безропотно внимавшего его наставлениям.

— Первый слушает!

— Первый, через пять минут я выезжаю на «шестёрке» красного цвета, номер 19–40. Следуйте за мной на расстоянии. Особое внимание — идущим за мной машинам. Встретимся в Пулково в туалете на втором этаже. Поездка в Москву согласно плану. Первый летит со мной, остальные — на машинах… Как поняли, приём?

— Первый, вас понял, приступаем!

В глазах Хенкина застыла безысходность кролика, настигнутого удавом. Герцог, упиваясь произведённым эффектом, подошёл к сникшему стоматологу, потрепал его за щеку и, копируя выговор Марика, назидательно произнёс:

— Ничего, старина, со временем это пройдёт. Выбрось из головы!

Заметив, как побледнел Хенкин, Юлий обеспокоенно спросил:

— Дружище, может, тебе валерианы накапать?.. Может, чего другого?

— Ещё немного и мне уже патологоанатом потребуется, мать твою! С твоим выпендрёжем я чуть в труп не превратился, — приходя в себя, процедил Марик. — Кудесник грёбаный! Для него стараешься, стараешься, а он…

Герцог не дал ему договорить.

— Марик, мой водитель на «Волге» задержится здесь минут на сорок. Мы на твоей «шестёрке» едем в аэропорт, — заметив, что Хенкин хочет что-то возразить, Юлий повысил голос: — Не дрейфь, я буду в багажнике. До трассы доедешь не торопясь, а там — жми на всю железку!

— Ну, ты — ухарь! — выдохнул Марик и с искренним восхищением добавил: — Действительно — кудесник!..

От идеи уместить Юлия в багажник хенкинской «шестёрки» отказались, едва приблизившись к машине: стало ясно, что засунуть его туда можно, лишь переломив тело пополам, как складной стул.