Формула власти Скрягин Александр
На вопрос: «Это почему же?», Лилипуц коротко ответила:
– Сгорит.
И, как напророчила. В ночь перед открытием в новой бане замкнула электропроводка. Баня сгорела, так и не начав работать.
Сбывшиеся предсказания не прибавили Инне симпатий Колосовки. И, если раньше, слово «сумасшедшая» употребляемое по отношению к ней, означало «странная», то теперь в него вкладывалось уже другое содержание. Его можно было коротко определить, как «ведьма».
Глаза майора Мимикьянова адаптировались к солнцу и он, уже не щурясь, посмотрел на Инну.
Перед ним стояла ухоженная сорокалетняя женщина в светлом белом платье в синий горошек и длинной ниткой бус из маленьких темно-вишневых камешков. Пепельные волосы отливали синевой. Большие темные глаза без блеска словно бы втягивали в себя.
– Здравствуйте, Ефим Алексеевич! – поздоровалась Инна Лилипуц.
– Привет, Инна. – улыбнулся ей Ефим. – Как дела?
– Спасибо, хорошо. – ответила Инна и пристально посмотрела Ефиму в лицо. Майору показалось, она хочет что-то добавить. Он ожидающе склонил набок голову.
Из бездонной космической черноты Инниных глаз будто выползли незримые холодные щупальца, протянулись к нему и начали исследовать его лицо, а затем проникли внутрь. Там они стали осторожно оглаживать полушария мозга и ощупывать бороздки извилин.
Ефим мысленно возвел вокруг своей головы колпак из бронестекла.
Инна словно бы вздрогнула и покорно втянула холодные щупальца внутрь своих глаз.
– Ефим Алексеевич, я хочу вам сказать… – наконец тихо произнесла она. – Это случилось.
– Что случилось, Инна? – довольный своей победой спросил майор Мимикьянов.
– Он составил формулу. – прошептала Инна.
Майор встал в тупик.
– Формулу? – переспросил он.
– Да.
– Формулу чего? – попытался он уточнить.
– Разве вы не знаете? – будто уличив его во лжи, и чувствуя от того неловкость, опустила глаза женщина.
– Нет. На самом деле, не знаю. – стараясь, чтобы его слова звучали убедительно, сказал майор.
– Неправда! – вскинула на него черные отверстия глаз Инна. – Я же чувствую, вы знаете.
Ефим решил не спорить.
– Знаю, но не совсем. – согласился он.
– Он просил меня никому не говорить… – снова опустила глаза Инна.
– А когда ты с ним встречалась? – не давая прерваться нити разговора, спросил майор.
Инна покачала головой:
– Да, зачем с ним встречаться? Он – везде.
Майор вздохнул. Непростое это дело, разговаривать с поселковой сумасшедшей Инной Лилипуц. Но Ефим уже убеждался, что за дрожащими миражами Инниных слов всегда прячется реальный предмет – на самом деле случившееся событие. Любой мираж в пустыне является искаженным отражением каких-то реально существующих зеленых оазисов и дворцов.
– А как его зовут? – спросил он.
– У него нет имени.
Майор снова уперся в глухую стену. Ища выход, Мимикьянов решил вернуться немного назад.
– Он просил тебя, никому не говорить, что нашел формулу, так? – спросил Ефим.
– Да, просил не говорить. – кивнула женщина.
– А почему ты мне все-таки сказала? – попытался поймать он ее взгляд. Но это ему не удалось. Инна смотрела в землю.
– Я хочу, чтобы вы знали. – не поднимая глаз, тихо произнесла она. – Я боюсь.
– Боишься?
– Боюсь.
– Но почему? – пытался хоть что-то вытянуть из собеседницы майор. – Ты боишься за себя?
– Нет. За себя я не боюсь. Мне уже давно нечего бояться. – незнакомым низким голосом произнесла Инна. – Я ведь уже и не живу. Я боюсь за вас. За вас всех.
– Он задумал что-то плохое? – не оставлял попыток добыть информацию Мимикьянов.
– Я не знаю… В том-то и дело! Я не понимаю его мыслей… Я не знаю, что он задумал! – голосом, прыгающим с высоких нот на низкие, произнесла Инна Лилипуц.
– Инна, успокойся! – дотронулся до ее плеча Ефим. – Ведь ничего плохого пока не случилось!
Женщина смотрела на выжженный солнцем асфальт у своих ног.
– Да, извините меня! – взяла она себя в руки. – Я пойду! У меня еще столько дел сегодня! До свидания, Ефим Алексеевич!
Инна Лилипуц решительно обошла Ефима и скрылась в подъезде Дома Институтских руководителей, где она жила в квартире своего деда, при загадочных обстоятельствах ушедшего из жизни полвека назад.
Майор Мимикьянов не знал, что по поводу всего этого и думать: где в словах Инны – дрожащий, несуществующий мираж, а где – какое-то реальное, случившееся с ней событие.
В этот приезд любимая Колосовка удивляла его все больше и больше.
10. Елочка, зажгись!
Майор Мимикьянов шел по летней Колосовке.
В высоком синем небе застыли волны легких перистых облаков. Выцветший асфальт дышал теплом. Совсем близко от лица лениво перебирали толстыми листьями июльские тополя. По другой стороне улицы параллельным курсом неспешно трусила разомлевшая от солнца собачонка.
Майор шел по июльскому поселку, а глаза его видели зиму.
Перед его внутренним взором, будто на экране монитора, возникла картина предпраздничной суеты трехгодичной давности.
Тогда еще никто не знал, что тот встречаемый год станет для Института последним.
Колосовка утопала в пушистом снегу и тянулась к ярко-синему небу прямыми плотными столбами печных дымов.
Ефим шел через весь Институт – из отдела кадров в квадратную башню.
По запросу, пришедшему из Главного управления, он все утро занимался тем, что собирал данные о когда-то работавшем здесь человеке.
Кандидат медицинских наук уволился и уехал из поселка задолго до того, как сам Мимикьянов в него прибыл. Майор нашел тех, кто знал фигуранта лично, и потратил несколько часов, чтобы побеседовать с ними о бывшем сотруднике. Ничего компрометирующего, и вообще заслуживающего внимания, ему выявить не удалось. Но все, что было положено по службе, он сделал, и теперь с чистой совестью направлялся в кабинет к коменданту здания Володе Городовикову. Перед обедом он рассчитывал сгонять с ним партийку в шахматы.
В бесконечных коридорах непривычно и волнующе пахло хвоей, мандаринами и ожиданием чудес.
Подготовка к празднику шла полным ходом. Кто-то уезжал на праздник в областной центр, кто-то в родные места, кто-то никуда не уезжал, но оставался дома, но большинство сотрудников всегда встречали наступление Нового года здесь, в Институте. В актовом зале устанавливали большую елку, накрывали столы и веселились всю ночь.
Кроме того, сотрудники каждого отдела и лаборатории, конечно, украшали и свои рабочие помещения – развешивали по стенам серебристый дождь, натягивали под потолком гирлянды разноцветных лампочек, а иногда ставили и небольшие елочки. И до того, как спуститься в актовый зал на общеинститутский вечер, научные сотрудники сначала дружно отмечали праздник в своих родных производственных семьях. А некоторые особенно дружные отделы, например, Горынинский – излучающих приборов, любили собраться в своем кругу и после общего поздравления в актовом зале Института.
Навстречу Ефиму то и дело попадались зрелые дамы и молодые девушки с озабоченными лицами. В руках у них были колючие сосновые лапы, блестящие новогодние игрушки и большие свертки. Иногда его нос улавливал чесночный запах соленого сала или домашней колбасы, иногда – острый аромат копченой рыбы, а иногда из перегруженных рук выскальзывал и прыгал по каменному полу багровый от стыда абхазский мандарин.
У одного из кабинетов Горынинского отдела излучающих приборов, Ефим задержался. Его дверь была открыта, и он увидел стоящего там коменданта Володю Городовикова, к которому он и направлялся.
Однако, сам комендант его не замечал.
Он неотрывно смотрел на Тамару Терновую, забравшуюся на стремянку. Лаборантка пыталась дотянуться до вершины наряженной елки средних размеров, и надвинуть на нее наконечник с рождественской звездой.
Если быть точным, комендант смотрел на Тамарины ноги, которые уехавшая вверх юбка открыла значительно выше колен.
Тут же находился и сам Леонид Георгиевич. На Тамарины ноги он искоса бросил пару взглядов, засопел и спрятался за стеллаж с приборами.
– Ну, все! – сказала Тамара, спускаясь со стремянки. – Готово! Теперь можно зажигать! Вот мужчины! Ничего, как следует, сделать не могут!
– Вы много можете! – произнес, выходя из-за приборной стенки Горынин. – Только и умеете подолы ножницами отчемуливать, да ляжками сверкать! Вот и все ваши умения! Что ты мне в последней таблице зависимости аппетита мышей от частоты излучения нарисовала? Чушь какую-то! Все перепутала!
– Ну, Леонид Георгиевич! – жалостливым голосом протянула лаборантка. – Ну, послезавтра праздник, а вы все ругаетесь!.. Переделаю я эту таблицу! Сразу после праздников и переделаю!
Горынин разве что не подпрыгнул на месте.
– Как это после праздников? – возмущенно произнес он. – Это же будет в новом году? Ты что такое говоришь? Она мне нужна до праздников! До! В этом году! После праздников отчет должен быть уже в Москве!
– Ну, Леонид Георгиевич! Ну, завтра же переделаю! – искренним голосом пообещала Тамара, надеясь, что уж завтра как-нибудь обойдется.
– Ладно! – купился на женское актерское мастерство Горынин. – Только будь внимательной! А то наколбасишь, как в прошлый раз!
– Не наколбасю! – запнулась Тамара. – Не наколбашу! Вообщем, все сделаю правильно!
Леонид Георгиевич поджал тонкие губы:
– Да уж, постарайтесь, хорошая моя!
Чтобы не дать Горынину продолжить не слишком приятную для нее тему злосчастной таблицы, Тамара быстро повернулась к коменданту и сказала:
– Владимир Иванович, зажигайте гирлянду!
– Сейчас включим! – бодро заявил комендант и засунул вилку в одну из розеток, длинной белой шеренгой расположенных на лабораторном столе.
Но елочная гирлянда не загорелась.
Городовиков вынул штепсель и еще раз с силой засунул его в тугие отверстия.
Елка все равно не зажглась.
– Да, что ж такое! – с досадой воскликнул комендант. – Горела же, пока на елку не повесил! Каждую же лампочку проверил! Ну, прямо, будто ворожит кто-то! Снимать надо и проверять контакты в патронах! – вздохнул он.
– Ну вот! – расстроилась Тамара. – Вы мне сейчас все игрушки разобьете и дождь пообрываете! Я знала, что так получится! Я же говорила, Владимир Иванович, перед тем как вешать, проверьте гирлянду, как следует, чтобы потом не снимать!
– Я и проверил! – оправдывался Городовиков. – Пока на полу лежала, все нормально было – горела, как миленькая!
– Значит, плохо проверили! – с женским занудством продолжала выговаривать ему Тамара.
Махнув на нее рукой, Городовиков направился к елке, и как-то неуверенно поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы.
В это время по коридору мимо лаборатории проходил Вика Контрибутов. В руках у него был компьютерный монитор, который он прижимал к груди.
Увидев его, Тамара обрадовалась.
– Ой, Вика! – закричала она. – Зайди к нам, а? А то у нас гирлянда не горит!
Инженер вошел в лабораторию и поставил монитор на пол.
– Наверное, контакт где-то в цоколе отошел, а у гирлянды соединение последовательное, вот и не горит… – проворчал Городовиков и поставил на нижнюю ступеньку вторую ногу. – Снимать придется!
– Подождите, Владимир Иванович! – обратился к нему Контрибутов. – Не надо снимать. Сначала посмотрим, может быть, розетка не в порядке или шнур. Так чаще всего бывает. Цепь рвется на входе или на выходе…
Инженер вынул из кармана отвертку.
– Да, я в эту розетку недавно чайник включал! Работала! – не очень уверенно произнес комендант.
– А все ж, посмотрим… – произнес Вика и подошел к розетке.
– Электрощит отключить? – спросил Владимир Иванович.
– Да не надо… Чего тут бояться… Я быстро… – бормотал Викул.
Он ловко открутил крепежные винты, удерживающие пластмассовую крышку.
– Щит все-таки отключи, Владимир Иванович! – недовольно сказал Горынин коменданту.
– Да, не надо… Я уже посмотрел! Розетка в порядке! – произнес Контрибутов, прилаживая обратно крышку. – Ну, поглядим шнур с розеткой…
Инженер ощупал ладонью провод, ища места переломов провода.
– Тоже, как будто, в порядке… – пробормотал он. – Тогда, попробуем еще раз!
Контрибутов воткнул вилку в розетку.
Елка не загорелась.
– Ну, снимаю гирлянду? – спросил у присутствующих комендант, приноравливаясь к стремянке.
– Подождите! – произнес Контрибутов и сделал несколько шагов к электрощитку.
Открыв его металлическую дверцу, инженер окинул взглядом рычажки рубильника.
Он пощелкал рычажками и пожал плечами.
– И здесь все в порядке… – с удивлением констатировал он.
– Снимаю? – снова спросил Городовиков.
Инженер задумался, взявшись рукой за подбородок..
– Так, снимать или нет? – комендант поднял правую ногу, чтобы подняться на следующую ступеньку лестницы.
Инженер сделал предостерегающий жест рукой и поднял глаза к потолку.
Все почему-то молчали, с детским ожиданием устремив глаза на усыпанную блестящими игрушками елку.
Прошла секунда, другая.
И вдруг гирлянда на елке вспыхнула живыми разноцветными огнями.
Владимир Иванович чуть не упал с нижней супеньки лестницы-стремянки, на которой стоял двумя ногами.
– Ой! – захлопала в ладоши Тамара. – Ты, Вика, прямо волшебник!
Она подбежала к инженеру и чмокнула его в щеку.
– Да, я-то что… – невнятно забормотал Вика. – Она сама загорелась…
– Это бывает! – авторитетно заявил Леонид Георгиевич. – Какая-нибудь пылинка между контактами попадет, и все – нет электрической цепи! Ты хоть сто раз проверяй – не найдешь, а воздух колыхнется, – она сама вылетит, и, пожалуйста, вам – ток пошел!
– Слушай, Викул Андреевич! – обратился к нему Ефим, помня о служебном долге. – Раз уж я тебя встретил… Ты такого – Иванченко Роберта Петровича – не знал случайно? Вы в один год в Институт работать пришли?
– Иванченко? – переспросил Контрибутов. – Что-то не помню…
– Ну, на биостанции работал… Медик, обезьянами занимался?
– А!.. Вспомнил. Но я с ним знаком не был… Я его только в лицо знал… Я же с биостанцией особых дел не имею… Я вообще там бывать не люблю.
– Ясно. – кивнул Ефим. – Тогда вопросов больше нет.
Контрибутов поднял свой монитор, прижал его к животу, осторожно протиснулся в дверь и зашагал по коридору.
– Владимир Иванович, можно тебя на минуту! – обратился к коменданту Ефим.
Они отошли в сторону.
– Володя, как ты насчет шахматной партийки в обед, а? – конспиративным тоном, понизив голос, спросил Ефим.
– Положительно. Сыграем две. – очень тихо ответил комендант, строго обводя глазами присутствующих.
Но в этот обед сыграть в шахматы им не удалось.
Не успел инженер скрыться за ближайшим углом, как гирлянда снова погасла.
И как не тряс Владимир Иванович провод и не щелкал пальцем по розетке, гирлянда не горела.
Но все-таки снимать гирлянду, к радости Тамары, не пришлось.
Внимательно осмотрев провод, комендант нашел обрыв у его входа в штепсель. Видимо, он сам повредил провод, когда, вешая, наступил на него и потом сильно дернул.
– А, как же это она только что горела? – удивлялся он. – Обрыв же полный… Наверное, концы как-то случайно соприкоснулись, вот она и зажглась!
Присоединив провод к вилке, Владимир Иванович надежно замотал место контакта изоляционной лентой.
Гирлянда загорелась и теперь уже продолжала светить без всяких сюрпризов.
Но как только Владимир Иванович с моральной помощью Ефима в виде дружеских советов и ободрения, все это закончил, коменданта неожиданно вызвал к себе Федоровский и отправил на станцию получать контейнер с каким-то особо ценным оборудованием.
Шахматная партия в тот день так и не состоялась.
Вот такой предновогодний сюжет почему-то вспомнился майору Мимикьянову, пока он шел теплой летней Колосовкой к железнодорожному виадуку.
11. Цыганский барон
Ефим поднялся на виадук и медленно пошел по его старым доскам.
Справа располагался Тихий океан, слева – Атлантический.
Но они были далеко. А рядом, если оглянуться, несокрушимым средневековым замком высился бывший Институт волновых явлений. Если же смотреть прямо, то метрах в ста пятидесяти глаза упирались в длинный краснокирпичный корпус. Он был построен почти век назад вместе с транссибирской железной дорогой.
Когда-то в нем помещались путейские мастерские, а теперь находилось хозяйство цыганского барона Василя Штирбу.
Майор Мимикьянов остановился у спуска и глубоко вдохнул горьковатый станционный воздух, пахнущий креазотом, сгоревшим углем вагонных титанов и тревогой. Он окинул взглядом поселок и начал спускаться вниз по деревянным ступеням.
Оказавшись на земле, майор отыскал взглядом петляющую в зарослях полыни тропинку и направился к барону.
Перебравшись через многочисленные пути железнодорожного тупика, и миновав защитную лесополосу, Ефим остановился перед большими – в два человеческих роста – железными воротами. Ворота были чуть приоткрыты. Майор протиснулся между створками, и тут же в грудь ему уткнулись парные стволы охотничьего ружья.
Ружье держал смуглый черноволосый человек в черной бархатной безрукавке и с бородой, возможно, сделанной из этого же материала.
– Чего хотел? – негромко спросил часовой.
– Василия Романовича. – ответил майор.
– Зачем? – в голосе цыгана зазвучала настороженность.
– По делу.
– Как звать?
– Мимикьянов.
Чернобородый часовой вгляделся в Ефима и, будто что-то вспомнил. Он отодвинулся в сторону, и новым, мирным голосом сказал:
– Проходи.
Ефим шагнул на широкий двор.
Цыганский барон Василь Штирбу стоял в середине обширного пространства, прилегающего к зданию бывших мастерских. Пространство покрывал асфальт, но по центру двора змеились стальные нити рельсов. Они уходили прямо в огромный раскрытый зев кирпичного ангара.
Высокий, широкоплечий Василь был одет в старые джинсы, защитную рубашку и кожаную безрукавку. В его короткой черной бороде поблескивали на солнце закрученные седые колечки. Он наблюдал, как трое чернявых мужиков вынимали из грузовой «Газели» картонные ящики и относили в раскрытые ворота бывших мастерских.
– А ну, поторопимся, хазарюки! – строго прикрикнул он.
– Доброго здоровьичка, Василь Романович! – еще издали поднял ладонь в приветственном жесте Ефим.
Василь белозубо разулыбался.
– Ойе-е-е! Кто к нам в табор заехал! – закричал он и двинулся навстречу гостю.
Они пожали друг другу руки. Лапы у обоих были такие, что хоть воду из камней выжимай. Пожали от души, но никто пощады не запросил.
– Что Ефим, отпуск получил? Так порыбачим! Помнишь, каких стерлядок в прошлый раз натаскали? Медведи, а не стерлядки!
– Обязательно порыбачим! Только, друже Василий, отпуск у меня через неделю. А сейчас я к тебе по делу!
– Ко мне в табор по делу? – Василь в нарочитом удивлении приподнял черные лешачьи брови. – Да ты что, Ефим, милиция что ли? Какие у тебя к нам дела-то могут быть? Мы с заморскими шпионами не якшаемся и секретные тайны даже за большие деньги не продаем!.. Может, когда и рады бы толкнуть за хорошие деньги, так ни одной тайны не знаем!
– Здравствуйте, Ефим Алексеевич! – услышал майор и увидел рядом с собой как-то незаметно и бесшумно подошедшую полную цыганку с нехарактерными для детей северной Индии синими глазами. Эта была жена Василя Штирбу – Соня.
– Здравствуй, Соня. Ты все хорошеешь! Остановись, пока не поздно! А то Василь сойдет с ума от ревности! – чмокнул ее в щеку майор.
– Э-э-э, Это пусть женщина от ревности с ума сходит. Мужчина не ревнует – мужчина мстит! – в шутку нахмурился Василь.
– Покушаете с нами, Ефим Алексеевич? Мы как раз за стол собрались… – сказала Соня Штирбу.
Майор пообедал вместе с Володей Городовиковым, затем у Горыниных, но отказываться счел неуместным. И потому, что нигде беседа не течет так откровенно, как за столом, и потому, что ни у кого нельзя было так вкусно поесть, как у Василя и Сони.
Они направились к входу в ангар бывших железнодорожных мастерских.
Корпус мастерских строился так, чтобы в него не только свободно входили паровозы, но и дым из их труб не стлался по полу, мешая работать, а уходил к высокому потолку.
В сумрачную глубину бесконечного помещения уходили поставленные друг на друга картонные коробки с яркими надписями латинскими буквами. В русском переводе они означали: «Оригинальный яблочный кальвадос. Произведено во Франции».
Вдоль всей длины одной из стен на металлических колоннах располагалась внутренняя пристройка. На ее металлическом полу размещалось длинное помещение, разгороженное на отдельные комнаты. Каждая комната имела собственную дверь. Они выходили на общую галерею, тянущуюся вдоль всей пристройки. Большинство дверей были открыты, обнажая за собой жилые комнаты с кроватями, коврами и кухонной утварью.
На этой галерее, словно на узкой улочке южного городка, кипела жизнь. За низком столиком трое стариков с обликом библейских патриархов ожесточенно бросали перед собой игральные карты. Две цыганки резали на маленьком столике овощи и о чем-то оживленно судачили, то и дело приближая горбатые носы на расстояние диаметра спички. Опершись на перила, загорелый молодой паренек и рыжеволосая девушка смотрели то ли вниз, то ли в себя. И мимо всех носились трое черноголовых мальчишек и совсем маленькая русоволосая девчонка в белом платьице и с красным бантом в волосах.
Из-за стены картонных коробок вышел высокий худощавый мужчина и обратился к Штирбе:
– Дядьку Василэ, а я до вас!
– Чего ж тоби, хлопче? – остановился барон.
– Так и шо робыть с той ракией со сливами?
– А шо тоби с ней надо робыть?
– Отправлять до Барнаулу, чи нет?
– А хлопчики с Барнаула долг вернули?
– Та, ни! Но еще утречком звонили по мобиле, клянуться-божутся на той недельке все зараз вернуть… Так как, дядько Василэ?
Цыганский барон провел ладонью по черной с сединой бороде.
– А чего ты, Михелэ, телегу поперед лошади запрягаешь? Хлеб за брюхом не ходит! Вернут долг, тогда и отправляй! А то с тобой, как с тем добрым хозяином будэ, что во время праздника все хозяйство нищим роздал, а потом жалкует во весь голос – люди добрые, мамалыгу сварить не из чего!
– Да, я и сам так думал, дядько Василэ… Боялся, вы до Барнаула отправлять велите…
– Кому ж я отец – вам или тем байстрюкам с Барнаула, а?
– Так для нас, вы как ридный батько, дядько Василэ!
– Вот то-то, Михелэ! Иди, посмотри, чтобы Омский товар не гуртом взяли, а каждый ящик пощупали! А то, знаю я этих омичей! Подсунут труху, а потом скажут, бачили очи, шо покупалы!
– Гляну, дядько Василэ! – ответил высокий цыган и исчез в щели между ящиками.
Ефим с бароном и Соней прошли огромный ангар насквозь. В его противоположном торце была низкая железная дверь. За ней непроницаемой стеной росла узколистная сибирская акация. По незаметной, прячущейся в зелени тропинке они вышли к большой беседке. Ее стены и потолок были сплетены из гибких ивовых прутьев.
В беседке стоял накрытый белой скатертью стол. На нем гордо высилась большая фарфоровая супница. В углу помещался маленький буфет со столовыми принадлежностями.
Ефим не ошибся в своих радужных предположениях по поводу предстоящего обеда.
Читать бесплатно другие книги:
