Главный пульт управления Скрягин Александр

25. На берегу реки прошлым летом

Ефим направлялся к дому, где жила Царевна-лягушка.

Наступал вечер, ясный и тихий, как воображаемый отпуск.

Погрузившийся в прошлое майор шел и вспоминал такой же теплый вечер, только случившийся год назад.

Ефим и Настя Тесменецкая сидели на скамейке в заводском парке.

Пахло хвоей и речной сыростью.

За их спинами уходили в небо рыжие стволы сибирских сосен. Перед ними падал вниз крутой берег. Внизу текла река. Она брала свое начало где-то невероятно далеко, за тысячи километров, в горах таинственного Тибета. И заканчивалась тоже невероятно далеко, еще через тысячи километров – в грозном Ледовитом океане.

«Если бы в школе не рассказали, никогда бы в это не поверил», – подумал майор.

За рекой лежала степь.

На ее ровном столе были разбросаны небольшие березовые рощицы. Отсюда они походили на вылезшие из земли куски зеленого малахита с белыми прожилками. Мимо них геометрически ровной шеренгой тянулись к горизонту решетчатые башни высоковольтной линии. А, если хорошо присмотреться, в одном из уголков степи можно было различить игрушечные домики и водонапорную башню пригородного села Овсянка.

Метрах в тридцати от скамейки смеялась и кричала волейбольная площадка. От речного обрыва ее отделяла высокая металлическая сетка.

По желтому песку площадки перемещались обнаженные по пояс поселковые любители волейбола. Они то приседали с вытянутыми вперед сцепленными ладонями то, вытянувшись столбиком, ввинчивались в воздух. Среди игроков выделялась тугая связка мышц, увенчанная блестящим лысым куполом головы. Конечно, это был Шура Мамчин.

Солнце опускалось за соснами, и поверхность реки превратилась в серебряное зеркало, отражающее зелень заводского парка, крайние дома поселка и белые гипсовые облака. Меж ними чернел перевернутым грибом рыбак на маленькой лодке.

Под самым обрывом приткнулись к желтой полосе песка две белые и крутобокие, как птичьи яйца, прогулочные яхты. Их туго натянутые треугольные паруса казались пропитанными морской солью. Хотя между Бачуринским поселком и морем, хоть в одну, хоть в другую сторону, лежало, по меньшей мере, пол континента.

Рядом с яхтами на берегу стояли несколько мужчины с подвернутыми до колен брюками и две женщины – одна в длинном платье, другая – в ярком купальнике. Женщина в платье то и дело прижимала подол к ногам, пытаясь укротить порывы речного ветерка, но все время опаздывала. И настойчивый озорник обнажал ее по пояс, открывая полные не загорелые ноги.

Со стороны центральной аллеи долетала музыка, а прямо над их головами время от времени планировали к воде черно-белые речные чайки.

Майор сидел и раздумывал: вернуться ночевать к себе домой, в центр, или остаться здесь, в поселке, у Царевны-лягушки, на что та, похоже, рассчитывала. Такое времяпровождение являлось, разумеется, куда приятнее, чем одинокая ночевка в холостяцкой квартире. Но завтра в девять утра ему уже предстояло находиться на авиазаводе, в противоположном конце города. Причем, вместе с Гошей Пиготом.

Дело было вот в чем.

Тамошнее руководство заключило договор на ремонт своего заводоуправления с турецкой строительной фирмой. Причем, не удосужилось обеспечить изоляцию ее рабочих от своих режимных производственных площадей. В результате, турецкие штукатуры, маляры и сантехники почти беспрепятственно перемещались по территории оборонного предприятия, и неоднократно замечались вблизи секретных цехов. Причем, двое из них, согласно ориентировке, присланной из Москвы, подозревались российскими органами госбезопасности в качестве штатных сотрудников специального информационного департамента турецкой армии.

Иностранцы находились на территории России на законном основании и имели на руках положенные разрешительные документы. Поэтому, просто не пускать их на завод или выдворить их за пределы области, было невозможно.

Ефиму вместе с Гошей Пиготом предстояло провести серьезную беседу с директором авиазавода и его заместителем по строительству. Необходимо было убедить руководителей предприятия немедленно принять меры по ограждению производственных площадей от проникновения туда иностранных граждан. А еще лучше, – под каким-либо предлогом, расторгнуть договор, и обратиться для завершения ремонта к военным строителям.

Исходя из уже имеющегося печального опыта, майор опасался, что, если останется ночевать у Тесменецкой, то может не прибыть на авиазавод к девяти утра. Гоше придется вести беседу с руководством оборонного предприятия в одиночестве. И тогда впоследствии, подполковник своим воспитательным нытьем точно проест ему дырку в черепе.

В этот момент на волейбольной площадке вспыхнул конфликт.

Двое игроков сначала стояли друг против друга, размахивая руками, а затем дело дошло до нанесения ударов по обнаженным туловищам и возбужденным лицам. Игра прекратилась. Товарищи по игре столпились вокруг них, очевидно, пытаясь успокоить.

Но драка продолжалась. Ефим с Царевной-лягушкой повернули головы и наблюдали за происходящим.

Схватка кончилась внезапно и без всякой возможности для продолжения.

К драчливым единоборцам подкатил Шура Мамчин. Он схватил обоих волейболистов за шеи, пригнул к земле и в виде крючков повел к тропинке, ведущей с обрыва к реке. Поочередно Шура отправил их вниз и крикнул вдогонку какие-то слова, очевидно, доброе напутствие.

Оставшиеся игроки еще немного потолкались на краю обрыва, покричали друг на друга, но игра больше не продолжалась. Спортсмены, натянув на обнаженные торсы майки, отправились в сторону главной аллеи. А Мамчин, застегнув белую рубашку с закатанными рукавами, направился к скамейке, где сидели Ефиму с Царевной-лягушкой.

– Добрый вечер, Анастасия Вацловна! – наклонил инженер свой гладкий купол, словно только что протертый лосьоном после бритья.

– Привет, Шура! – кивнула та. – И чего это вас мир не берет? Как игра, так драка!

– Да, какая там драка, так, в шутку потолкались и все! – волейболист помигал черными щеточками ресниц и протянул Мимикьянову руку: – Добрый вечер, Ефим Алексеевич!

– Здорово, Александр Михайлович! – пожал упругую ладонь майор.

– Я чего подошел-то… Завтра пятница, мы у Генерала собираемся. Придешь, а, Ефим Алексеевич?

Услышав эти слова, женщина осуждающе подняла глаза к гаснущему небу:

– Ой, только бы пьянствовать, да болтать о всякой чепухе! Как устроена Вселенная? Да, из чего состоит материя? Да, откуда взялся Космос?.. Ну, для чего на это время тратить? – Тесменецкая даже фыркнула, показывая свое отношения к глупым мужским посиделкам. – И как только не надоест? Прямо, дети малые! Ефим Алексеевич не сможет! – решительно завершила она свою недовольную речь.

– Обязательно приду! – тут же пообещал Ефим, еще секунду назад собиравшийся из-за дел на авиазаводе отказаться от участия в философическом вечере.

Услышав это, Царевна-Лягушка негодующе вздернула брови и отвернулась.

– Ну, так мы ждем. Как всегда, в семь, – сказал Шура.

Он стоял, ничего не говорил, но и не уходил.

– Анастасия Вацловна! – наконец, произнес он.

– Ну? – повернула к нему голову Царевна-лягушка. На ее лице по-прежнему лежало недовольное выражение.

– Я от себя и от Тимофея Павловича хочу спросить… Зарплату бы прибавить надо… А то, что же мы, хуже всех, что ли? Вон Миколайчук своим мастерам, которые по бытовке, сколько платит! Почти в два раза больше, чем у нас выходит!

Тесменецкая, не мигая, уставилась на заведующего производственным цехом своего ателье выпуклыми лягушачьими глазами. Она словно ожидала, что тот испарится, как вода на солнце, или провалиться сквозь землю. Но Шура продолжал стоять перед ней, невозмутимый и доброжелательный.

– Саша, ну скажи, зачем тебе деньги? – осуждающе покачала головой Анастасия Вацловна. – Зачем? Что ты будешь с ними делать? Жены у тебя нет, кормить тебе некого! Пропьешь и все! Вам с Тимой даже лучше, что я вам зарплату придерживаю! Меньше водки выпьете и здоровье сохраните!

– Анастасия Вацловна, у нас с вами, разговор, прямо как в притче о Ходже Насреддине, – улыбнулся Мамчин и хлопнул черными ресницами.

– Это что за притча такая? – насторожилась женщина.

– А вот, – начал Шура, – Однажды Насреддин попросил денег у своего богатого соседа. Тот поинтересовался: «Ходжа, зачем тебе деньги?» Насреддин ответил: «Хочу купить слона». «Если у тебя нет денег, зачем тебе слон? – спросил сосед. – Где ты будешь его держать? Чем ты будешь его кормить? Знаешь, сколько слон каждый день съедает? Целую гору всего! Не нужен тебе слон!» Ходжа подумал и сказал: «Я же просил денег, а не советов!»

– Подумаешь, как умно! – поджала губки Лягушка. – Какого-то Хаджу приплел!

– Ну, это же притча!.. – пояснил Мамчин.

В конструкторском бюро «Экран», и потом на заводе, Тесменецкая находилась в подчинение у инженера Мамчина. Сейчас ситуация изменилась на обратную: в ателье «Мастерица» Александр Михайлович находился в подчинении у Анастасии Вацловны.

Психологически ситуация для общения – не такая уж и простая. Не многим удается выбрать правильный тон.

Ефим отметил: Мамчину это удалось. В интонации его голоса не было ни заискивания, ни панибратства. Он говорил спокойным, ровным тоном, каким и должны разговаривать между собой люди. Независимо от того, какое положение в обществе они занимают.

– Да, ладно! – махнула ладошкой Анастасия Вацловна. – Подписала я уже приказ! Повысила вам зарплату! С первого числа текущего месяца, между прочим. И процент с выработки подняла! Так что, можешь мне свои притчи не рассказывать!

Мамчин прикрыл глаза своими черными ресницами-щеточками.

– Значит, я Тимофею Павловичу так и доложу: с первого числа зарплата повышена? – спросил он.

– Да, уж, так и доложи ему, пожалуйста, чтобы Тимофей Павлович не рассердились! – съязвила Царевна-лягушка.

Ефим понимал: Тесменецкая и Мамчин играют пьесу, где действующим лицом является какой-то ужасно грозный Тимофей Павлович Топталов, требующий докладов. На самом деле, Тима – находился в прямом подчинении у Шуры и, разумеется, не только не мог требовать у него отчетов, но это ему бы и в голову не пришло.

– А, если он спросит, насколько зарплата повышена, что мне ответить? – продолжал играть спектакль Шура.

– Намного зарплата повышена! Намного! – начала выходить из себя хозяйка ателье. – Вы настолько и не заслуживаете! На тридцать процентов! И с выработки на двадцать!

– Ну, спасибо, так и передам Тимофею Павловичу! – примирительно моргнул черными ресницами Мамчин. – Что ж, тогда, счастливо оставаться!

Он дружески кивнул Ефиму, вежливо склонил голову перед женщиной, сделал прощальный жест рукой и исчез меж соснами.

А в это время на тропинке, идущей снизу, появилось сразу несколько человек: трое мужчин и женщина. Вглядевшись, Ефим узнал в одном из мужчин как раз самого Тиму Топталова, который только что находился в центре их разговора, а в женщине – Ираиду Михайловну Оскольцеву.

Как и положено представительнице любознательного слабого пола, администраторша, первой заметила сидящую на скамейке парочку, но, из деликатности сделала вид, что на скамейке никого нет. Тима же в знак мужской солидарности поднял над плечом сжатую в кулак руку: «дерзай, товарищ, завидую, и целиком одобряю!»

Поднявшись на берег, группа посовещалась, и Тима увел ее в синие сумерки, уже сгустившиеся среди сосен.

– Слушай, Ефим, – сказала Тесменецкая нежным голоском, будто заглаживая недавнюю попытку в открытую поуправлять мужчиной, – а, вот представь: у тебя, есть такая штука… такая штука…. ну, как бы, волшебная полочка, которая может убрать любого человека… Ты бы многих убрал, а?

На Ефима вдруг сильно пахнуло сладким синтетическим волшебством женских духов. Словно их аромат до этой секунды, дремавший, будто ленивая кошка, в уютной ложбинке на Таиной груди, неожиданно, как от толчка, проснулся и прыгнул в воздух. Только, в отличие от ласкового зверя, не опустился обратно вниз, а повис над землей, словно невесомый мыльный пузырь.

Майор удивился вопросу:

– Что значит, убрал? Убил, что ли?

– Нет, не убил… – взгляд Царевны-лягушки блуждал в заречных далях. – Никакой крови… Нет! А просто убрал. Ну, вот, есть человек, и вот – его нет!

– Это как? – ничего не понял майор.

– Ну, вот, допустим, ты смотришь фильм. На экране – ходят люди, живут, разговаривают, любят, ссорятся. А потом киномеханик выключил аппарат, и все! Изображение исчезло! Людей на экране нет, как будто никогда и не было…

Мимикьянов внимательно посмотрел на сидящую рядом женщину:

– А чего это ты вдруг об убийствах без крови заговорила? Достал тебя кто-то, что ли?

Женщина помолчала, поиграла бровями и сказала:

– А тебя что, никто не достает?

Ефим задумался.

«Вот Гоша Пигот, садист, достает так, что врагу не пожелаешь! Да и начальник управления хорош! Как даст задание, так не знаешь, куда бежать!» – произнес он про себя, а в слух сказал:

– Кое-кто достает, конечно… Но, так, – что бы, я его на тот свет за это хотел отправить, пожалуй, что и нет…

Тесменецкая внимательно посмотрела на него своими странными зелеными глазами болотного существа. По ее молочно-белому лицу будто пробежали тени.

– Скучный ты какой, Ефим. Бескрылый! И врагов-то настоящих у тебя нет… – с ноткой разочарования в голосе произнесла женщина.

– А у тебя, что много таких? – спросил Мимикьянов.

Анастасия Вацловна устремила вой взгляд в темнеющую степную даль и тихо проронила:

– Да, есть…

– Например? – поинтересовался майор.

Глаза Тесменецкой потемнели.

– Например, Недорогин… – не глядя на него, произнесла Царевна-лягушка.

– Недорогин? – изумился Ефим. – Он-то тебе, как помешал?

– Вот помешал! – повернулась к нему Тесменецкая. – Я год назад должна была стать начальником информационного центра. Все были за это! А он своего протеже Бибикова поставил. А Бибиков – бездельник и алкоголик к тому же! А меня – под сокращение! Что же, по-твоему, я за это Недорогина любить должна?

– Ну, не любить, но чтоб уж так радикально… Ради какой-то должности – на тот свет?… – мягко заметил Ефим.

Анастасия Вацловна изучающе смотрела на Ефима. Он заметил: в ее глазах черный ободок заполнил всю радужную оболочку. Майору показалось, что она собралась что-то сказать. Но женщина ничего не сказала, положила на колени свою сумочку и начала в ней сосредоточенно рыться.

Садящееся солнце пронзило кроны сосен. Лучи, пройдя сквозь игольчатые ветки, образовали на песке перед скамейкой веселый узор из янтарных солнечных пятен.

Ночевать в поселке в тот летний вечер майор Мимикьянов не остался.

Теперь, год спустя, майор шел к дому, где жила Царевна-лягушка – Анастасия Вацловна Тесменецкая.

Он шел и вспомнил тот давний разговор.

Прошлым летом на содержание этого разговора он особого внимания не обратил. Решил: обычная, не знающая границ, женская ненависть к своим обидчикам. Особого внимания не обратил, но почему-то запомнил. И вот теперь, год спустя, эта беседа высветилась в сознании Ефима совсем под другим углом.

Существенным в том годичной давности разговоре являлось совсем не проявление тайной мечты обиженной женщины о страшной мести, а нечто иное.

Упоминание о волшебной палочке, при помощи которой женщина собиралась мстить, – вот что, на самом деле, являлось главным!

«Не хватает чего-то последнего, – вел сам с собой разговор Ефим, – чтобы все разрозненные фрагменты мозаики сложились в цельную картину с ясным рисунком. Чего-то крохотного. Совсем маленького, как мышиная сила, ставшая последней каплей в борьбе большого семейства с нежелающей вылезать из земли огромной репкой. Кажется, и дедка уже есть и бабка, и внучка и жучка даже. Не хватает мышки… Где мышка? Стоит выманить из норы эту мышку и все станет ясно. И с загадочным ГПУ. И с неведомо куда девшимся сотрудником «Рособоронэкспорта» Юрием Федоровичем Чапелем. И еще кое с чем очень важным».

Ефиму вспомнилась притча, как-то рассказанная ему Шурой Мамчиным.

Наверное, вспомнилась не случайно.

Как-то безлунной ночью четверо мудрецов поспорили, что же находится в темной пещере? Трое из них вошли туда, а, вернувшись, сказали каждый свое.

Первый произнес: «В пещере стоят четыре огромные круглые колонны».

Другой не согласился: «Совсем нет. Там находится змея – толстый извивающийся питон».

Третий посмеялся над ними: «Глупцы! В пещере висит хлыст с метелкой на конце!»

А четвертый из них, это был – Ходжа Насреддин, не стал заходить в пещеру. Он выслушал побывавших там мудрецов, и сказал: «Вы все ошибаетесь! В пещере находятся не колонны, не змея, и не метелка с кисточкой. Там находиться – слон».

Мудрецы не поверили ему, как до этого не поверили друг другу. Ведь свои суждения они вывели на основании собственноручного опыта. Они не могли не верить самим себе.

Но, когда появившееся солнце осветило внутренность пещеры, все увидели: там стоит слон!

«Достопочтимый Ходжа, как тебе удалось обнаружить истину? – спросили его мудрецы. – Ведь ты даже не заходил в пещеру?»

«Искусство мудреца, – ответил Насреддин, – состоит вовсе не в том, чтобы своими руками ощупывать отдельные части предмета, а в том, чтобы в своей собственной голове объединить их в единое целое».

26. Вечер у Царевны-лягушки сегодня

Окно было открыто.

В него вливался пахнущий мокрыми растениями вечерний воздух с заречных полей и металлический стук, идущий со стороны завода.

Ефим и Анастасия Вацловна сидели на кухне. Свет не включали: солнце было уже где-то за домами, но ночная мгла еще не пришла. Стоял тот странный час, когда нет ни дня, ни ночи, и одолевает сомнение, а что если, весь видимый мир – просто иллюзия?

Бачуринские пельмени были уже съедены. Они удались Анастасии Вацловне даже лучше, чем обычно, но были уже забыты.

Тесменецкая словно маятник, перемещалась по просторной кухне. Воздух закручивался за шелковым подолом ее платья маленькими злыми вихрями. Ефим молчал.

Он все понял, еще до того, как Царевна-Лягушка начала говорить. Еще, когда доедал бачуринские пельмени. Интуиция начала колотить острым кулачком в стену его сознания, когда он только вошел в ухоженную квартиру Тесменецкой. «Думай! – шипела она. – Думай, ты ведь уже осмотрел слона со всех сторон. Осталось сделать последний шаг! Ну же! У тебя уже все есть для того, чтобы понять, что находится перед тобой! Напрягись! Сосредоточься!»

Ефим сосредоточился.

Вспомнил, о чем говорилось на «философических беседах» прошлым летом. Что узнал из книг и спецразработок о загадочных философах-суфиях. Что прочитал о строении нашего мира в древней Книги тайн. Что услышал от бывших сотрудников СКБ «Экран».

Он сосредоточился. И понял, что такое ГПУ.

Для этого прибора, как сказала во время застолья с чевапчичи Роза Николаевна Варга, действительно, не важна была дальность действия.

Потому что ГПУ должен был управлять не самолетом-разведчиком, не баллистической ракетой с ядерной боеголовкой и не космической станцией с ядерным оружием на борту. Нет. Он создавался не для решения таких простеньких задач.

ГПУ предназначался для того, чтобы управлять Миром.

Пульт, созданный в СКБ «Экран» мог генерировать специфические электромагнитные волны и направлять Вакууму команды, корректирующие его излучение. Он мог, как угодно менять потоки волн, из которых и строится любая физическая частица, все неживые предметы и живые существа. Вообще – вся наша Вселенная.

С помощью ГПУ можно было убрать из Нашего Мира любую вещь или человека. Убрать навсегда, или на время. А можно, – мгновенно, не расходуя на это ни секунды, перебросить предмет или живое существо в любую точку пространства, хоть на другой конец континента. Да, что там континента, – даже на край Метагалактики. А потом вернуть то, что осталось. Или не возвращать.

Академик Дорош не случайно назвал задуманный им прибор ГПУ – Главный Пульт Управления. Главный, – потому что более высокого уровня управления в нашем мире просто не может существовать.

Тесменецкая словно маятник, перемещалась по просторной кухне. Воздух закручивался за шелковым подолом ее платья маленькими злыми вихрями.

Ефим молчал, потрясенный не ее словами, – своими собственными мыслями.

– Тая, почему ты так уверена, что у Гиргилевича есть ГПУ? – наконец, произнес он.

Женщина остановилась и начала теребить платье на груди.

– Ефим, я сказала тебе не правду, – глядя в окно, решительным голосом произнесла она.

– Неправду? Какую неправду? – спросил майор, догадываясь «какую».

Анастасия Вацловна подошла к окну и прикрыла створку. В кухне стразу стало тихо. В ней образовался свой замкнутый мирок, отдельный от лежащего за стеклом поселка, города и всей непостижимо-огромной Вселенной.

Женщина резко повернулась к Ефиму и сказала:

– Чапель не уезжал в Новосибирск.

– А куда он уехал?

– Никуда он не уезжал! Он, действительно, пропал.

Тесменецкая подошла к столу и опустилась на стул.

– И зачем ты мне морочила голову байкой про Новосибирск? – спросил майор.

– Боялась, ты тогда сразу поймешь, что ГПУ у Гергелевича, и сразу побежишь отбирать у него пульт… – склонила голову женщина.

– Почему я должен был понять, что ГПУ у Гергелевича?

– Ну, а как же? – вскинула большие глаза Царевна– лягушка. – Он же был последним, к кому заходил Юрий Федорович. Последним! Мне Саша Мамчин сказал: Чапель от него пошел к Гергелевичу. Юра зашел в его квартиру, и оттуда уже не вышел. В пятницу тетка Глафира вместе со своей матерью – бабкой Матреной весь вечер просидели на лавочке у подъезда. Как Юра вошел в подъезд, они видели, а как выходил – нет. А они сидели почти до восьми часов! Я сама с ними разговаривала. Значит, в квартире у Гергелевича он и пропал…

Ефим потер лоб.

«Чего ж милиция бабок-то этих не установила? И Ренат, тоже хорош!.. И ведь опытным оперативником был, настоящим сыскарем, с чутьем… А тут, как подменили человека!» – ругнулся он про себя. А вслух произнес:

– Что значит: «пропал»? Ты считаешь, что Гарри Григорьевич его убил, что ли? А труп спрятал в шкафу? Тая, это – ерунда!

– Ефим! – блеснула лягушачьими глазами Анастасия Вацловна. – Я же не сказала «убил»! Я сказала «пропал»! Это значит – исчез! Испарился! Стал не существующим!

– Анастасия, перестань говорить загадками! – нахмурил волчьи брови майор.

– Ну, Ефим! – женщина с досадой стукнула кулачком по столу. – Неужели ты не понимаешь? Это и значит, что ГПУ у Гергелевича! Это, значит, что Гергелевич с помощью ГПУ изменил излучение Вакуума! И пучок лучей, который мы называли Юрием Федоровичем Чапелем, просто не пришел в Наш Мир. И Чапеля не стало! Его изображение исчезло с трехмерного экрана нашего пространства. Без всяких следов. Как будто его тут никогда и не было!

Теперь со своего места поднялся Мимикьянов. Он прошелся по комнате и встал, около окна.

– Так ты считаешь, Гергелевич Чапеля уничтожил? – спросил он.

– Да! Уничтожил! Да! – взмахнула руками хозяйка.

– Но ведь это убийство!

– Убийство – не убийство, какая разница! – с досадой в голосе произнесла женщина.

– Как, какая? Убийство – это убийство. За него надо отвечать!

– Вот поэтому я и боялась тебе все рассказывать! Вот поэтому я и придумала историю с Новосибирском, чтобы ты не наделал глупостей!

– Каких глупостей?

– Чтобы ты не арестовал Гергелевича.

– Но, если он, действительно, уничтожил Чапеля, его нужно арестовать!

– Подожди, Ефим! Подожди! – растопырила прозрачные лапки Царевна-лягушка. – Я жалею о Чапеле, уж, наверное, не меньше, чем ты! В конце концов, он был моим мужем! Хоть и в прошлом. А ты его даже не знал… Но, пойми, его уже не вернешь! Он меньше, чем труп. В этом мире не существует даже его останков. Ни костей, ни черепа! Ни одной молекулы! Ни одного атома!

Тесменецкая поднялась и подошла к майору.

– Ефим! – дотронулась она ладонью до его груди. – Зачем нам думать о наказании Гергелевича? Чапель сам виноват! Ведь он не чай попить к Генералу приходил. Он забрать у него ГПУ приходил! Естественно, Гарри Григорьевич заупрямился. Он-то понимал, зачем Чапелю ГПУ, и что можно с помощью Пульта сделать… Вот Юра и нарвался!

Анастасия Вацловна замолчала, а потом заглянула Ефиму в глаза:

– А вот тебе, Ефим, старик Пульт отдаст! – четко и медленно произнесла она.

– Почему это он отдаст мне Пульт? А, если он и меня, как Чапеля… – Ефим запнулся, – не пустит в Наш Мир, в Вакууме оставит? Тогда – все! Поминай, как звали!

– Нет, нет, Ефим! – Тесменецкая покачала перед его лицом тонким указательным пальцем. – Такого не будет! Ты для него – представитель государства! А государству он верит! Верит! Даже, если говорит, что, нет. Тебе он ГПУ отдаст! Государство у него в голове на почетном месте сидит. Он же ему всю жизнь служил! Ему, а не своим собственным желаниям. Он не посмеет не отдать! Не сможет не отдать! А уж потом мы сумеем Пультом распорядиться!..

– Мы, это – кто? – спросил майор.

– Мы с тобой, Ефим! – ответила женщина.

– Мы с тобой?

– Да! Ты и я! Мы не будем отдавать Пульт никому! Мы оставим его у себя! – глаза у Царевны-лягушки из малахитовых стали антрацитовыми. – Ведь государству-то ГПУ как раз и не нужен! Оно само от него отказалось! Оно само закрыло СКБ «Экран» и уничтожило всю его документацию! Так почему нужно отдавать ему Пульт?

Царевна-лягушка замолчала. В кухне стало тихо, как в барокамере. Даже залетевший в окно вечерний мотылек бился о стекло без звука.

– Пульт – слишком опасная штука для обычных человеческих рук… – сказал майор.

– Че-пу-ха! – Тесменецкая ударила его ладошкой по груди. – Чепуха! Это как раз в руках государства ГПУ – страшно опасная штука! Это государство запросто может стереть с лица земли миллионы людей, целые народы и другие государства! Так уже бывало! И не раз! Разве обычные люди по своему желанию взорвали атомную бомбу над Хиросимой? Разве простые маленькие люди начали обе мировые войны? Нет! Все это сделали государства! Что, скажешь, я не права?

Ефим молчал.

– А вот мы могли бы использовать ГПУ по-другому! С пользой для себя! – вплотную приблизив к Ефиму свое лицо, произнесла женщина.

– Это как?

– Мы бы всех конкурентов держали вот где! – она сжала маленький кулачок. – Тут, вот, например, двое бизнесменов из центра хотят в поселке ателье открыть, хотя моя-то «Мастерица» уже здесь есть! Место занято! А они – все равно прут, как танки! Дескать, кто ты такая? Через налоговую инспекцию прижмем – сама сбежишь! У нас – и деньги и связи в администрации губернатора, а ты – так, мошка, заводская девчонка, и все! Что я могу сделать? А будь у меня в руках Пульт, тогда – извини-подвинься! Считаю до десяти, первая цифра девять! Я не говорю, что мы их сразу на совсем уберем! Но на недельку-другую, куда-нибудь в тайгу, к комарам, для прояснения мозгов – почему нет? А, на совсем убирать, – только в крайнем случае! Только тех, кто этого заслуживает!

– Недорогина, например? – поинтересовался майор.

– Ой, вспомнил! – махнула лапкой Царевна-лягушка. – Да я про те обиды давно забыла! Эдуард Петрович пусть живет! Он мужик оказался-то не плохой!

– А кто пусть не живет? – спросил Мимикьянов.

– Ефим! – склонила к плечу аккуратную головку женщина. – Не надо только из себя изображать великого гуманиста! Если бы ты медбратом в больнице работал, я бы тебе поверила! А так, – не верю! Ты ведь не роды у женщин принимаешь, а в органах служишь! Вам, что пистолеты выдают перед бабами красоваться, или, чтобы вы из них иногда и в людей постреливали, а? Великие гуманисты в органах не работают! Так что, не надо! – погрозила Прекрасная Лягушка тонким прозрачным пальчиком. – Пусть все живут! Пусть все живут, кто нам не мешает!

– Ты уж, смотрю, все продумала… – заметил майор.

– Да! Я такая, – кивнула женщина. – И за себя продумала и за тебя! За нас! Так, что ты молчишь, Ефим?

– Соображаю… – ответил Мимикьянов.

– Ну, Ефим! Что тут соображать? Я тебе настоящую жизнь предлагаю, а ты еще чего-то там соображаешь! Нам выпал один шанс из тысячи! Даже не из тысячи, из миллиарда! Из шести миллиардов! Если считать по одному шансу на каждого жителя планеты. А ты еще раздумываешь! К тому же, ГПУ не только людей может из нашего мира удалять…

– А, что еще?

– Ну, как что? – подивилась непонятливости Ефима Царевна-лягушка. – Предметы! Вещи! Людей, как раз, не обязательно, если тебя это так волнует! Ну, скажем, кредитные договоры, что банк у себя держит, или, допустим, замок сейфа, где наличные деньги лежат, замок можно и вместе с дверцей, или… Да, что угодно! Для ГПУ – все равно! Все можно уничтожить в одно мгновение! И никто никогда никаких следов не найдет. Для ГПУ и предметы, и люди – просто пучок лучей! Стоит только перепрограммировать Большой Излучатель, то есть Вакуум, и – все исчезнет! Как будто никогда и не было! Или улетит куда-нибудь, к едрене-фене, где Макар телят не пас! Все возможно! Все!

Женщина тихонько, будто колдуя, дунула Ефиму в лицо:

– Так что, Ефим, начинаем?

– Что начинаем? – Ефим сделал вид, что не понимает.

– Настоящую жизнь! – ответила Царевна Лягушка, гипнотизируя майора своими огромными глазами. В их антрацитовых зрачках сверкали черные искры.

На подоконнике немного помялся и, набравшись смелости, влетел в комнату звук идущего мимо поселка поезда.

Не так – не так! Не так – не так! Не так – не так! – стучали на стыках рельс его колесные пары. Наверное, поезд торопился в столицу, или на приморские курорты, или еще куда-нибудь, но обязательно – к счастью, куда едут все идущие мимо поезда. Точно так же, как все прибывающие, – туда не идут.