Главный пульт управления Скрягин Александр

19. Подслушивать, это – не хорошо, но необходимо

– Чего вы боитесь? – Ефим посмотрел на человека, которого нельзя было представить боящимся.

Недорогин медленно поднял массу своего тела с низкого кресла и сделал несколько шагов по ковровой дорожке.

Он остановился у смонтированного вдоль стены стеллажа и потрогал стоящую там зеленую модель «тридцать четверки». Она была размером с кошку. Но даже уменьшенный до размеров игрушки танк внушал чувство опасности. Казалось, сейчас он рыкнет двигателем, нетерпеливо дернет колючим траком, провернется на месте и поведет орудийным стволом, разыскивая цель, которую нужно уничтожить. Директор мягко провел ладонью по танковой башне, будто успокаивая маленького грозного хищника.

– Вы боитесь, что у кого-то в руках окажется ГПУ? – спросил Ефим, наблюдая за нависшем над танковой моделью живым холмом.

Недорогин убрал ладонь с танка и посмотрел на майора.

– Так, ты знаешь?.. – тихо произнес он.

Майор кое о чем догадывался, но в сущности ничего еще не знал. Но кивнул.

– Да, – тяжело проронил директор. – Я боюсь, что ГПУ окажется у кого-нибудь в руках.

Майор потер подбородок.

– Этот ГПУ так опасен? – спросил он.

Эдуард Петрович посопел носом, поджал твердые губы.

– Видишь карту, Ефим Алексеевич? – ткнул он пальцем в висящую над столом карту мира с двумя распластанными блинами полушарий. – Представь, что у тебя в руках ножницы. Что хочешь, то и вырезай! Хочешь, кусочек тундры на берегу Северного Ледовитого океана, а хочешь – Париж. Можешь, потом поместить Париж на Кольский полуостров, можешь – в Сахару, а можешь, и вообще выбросить в корзину. Чик-чик, и нет Парижа! Пусть карта без него висит. Так вот, ГПУ это и есть ножницы, только не для бумажной карты, а для настоящего мира. Понимаешь? А ты спрашиваешь – опасен ли ГПУ?… Да, все эти ракеты с ядерными боеголовками по сравнению с ним – дурацкая игрушка и все… Их по настоящему и применить-то нельзя. Шампанское за победу некому открывать будет – все погибнут. ГПУ – другое дело.

Майор повертел в руках рюмку. Ее грань поймала солнечный луч, падавший до этого на полировку столика, и отбросила его в сторону. На стену, где висела карта. В Сахару.

В его голове неожиданно всплыла другая географическая карта. Изданная в Париже в год безумного похода Бонапарта в Россию карта Европы, у берегов которой неизвестный картограф поместил большой остров с надписью Atlantida.

«А, если Платон и вправду ничего не придумал? И Атлантида, действительно, существовала? – подумал Ефим. – Реально существовала? А потом исчезла. Тысячи неутомимых энтузиастов напрасно ищут ее следы. В Атлантике у Геркулесовых столбов, где поместил ее сам Платон, или в других районах Земного шара. Найти ее руины невозможно. Нигде. Потому, что она не утонула. Ее просто не стало… Что, если мы не первые, кто додумался до принципа работы ГПУ? Кто может знать, какими знаниями о мире располагали неизвестные нам древние жрецы, маги, математики, алхимики или пророки?..».

– Эдуард Петрович, – Ефим тоже поднялся со стула, – а, каким образом ГПУ мог оказаться вне стен СКБ?

– Да никак не мог! Никак! – почти крикнул Недорогин.

Он поднял руку и сжал ладонь в кулак с такой силой, что казалось, не успевший выскользнуть воздух даже запищал от давления.

– Там был такой режим секретности, что, спичку горелую из здания без разрешения вымести нельзя было… Я ж на «Экране» два года главным инженером был, знаю… Никак ГПУ на улице не мог оказаться!

Эдуард Петрович помолчал и тихо закончил, разведя руки в стороны:

– Но вот, похоже, как-то все-таки оказался…

«Недорогин два года был в СКБ «Экран» – главным инженером? – мелькнуло в голове у Ефима. – А в личном деле об этом ничего. Предшествующие на пост назначения директором завода годы, согласно листу по учету кадров, он работал здесь же на заводе – сначала – начальником участка, а потом и цеха танковой сборки… Однако, кто-то так секретил это СКБ, что теперь попробуй разберись, кто там работал и что они там конструировали…»

Дверь в кабинет тихо скрипнула и приоткрылась.

Сначала из-за ее тяжелой плиты показалась женская нога в светлом чулке и белой туфле на высоком каблуке, а затем и сама хозяйка приемной.

– Извините, Эдуард Петрович, – с достоинством произнесла она, – к Вам представитель «Спецприбора», тот, что у вас вчера был. Вы просили: как только он появится, доложить. Очень просит принять. Говорит, по важному делу. Но я ему сказала, что вы заняты, что у вас люди.

Ефим понял, что кабинет, где он сидел, ко всем прочим достоинствам обладал волшебными свойствами множительного аппарата: один-единственный человек – майор Мимикьянов, каким-то образом незаметно размножился, и стал солидно именоваться: люди.

Недорогин поджал мощные губы и принял размышляющий вид.

– Так что ему сказать: пусть ждет? – на всякий случай предложила директору вариант ответа опытная хозяйка приемной.

Директор повернулся к Ефиму и тихо произнес:

– Ефим Алексеевич, а ты вон там, – он кивнул на полированную дверь за своим рабочим столом, – в комнате отдыха подождать не хочешь? Заодно послушаешь, о чем москвич гутарить будет? Мне кажется, тебе интересно будет? А?

Майор в душе несколько удивился такому предложению, но, разумеется, его принял: в знак согласия приподнял и опустил волчьи брови.

– Ты, вот что, Валентина Сергеевна, – обратился директор к своему верному помощнику по управлению заводом, – ты скажи, что ошиблась: все люди уже ушли, никого у директора нет. И пусть этот представитель заходит!

– Хорошо, Эдуард Петрович! – величаво кивнула царица приемной и мягко закрыла за собой массивную дверь.

Эдуард Петрович засунул бутылку коньяка и тарелку с оставшимися бутербродами в стенной бар и отправился за свой письменный стол, а Ефим – в директорскую комнату отдыха.

Закрыв за собой полированную дверь, он гляделся. В отличие от кабинета, здесь Ефим никогда не был. Комната своей формой напоминала пенал, такая же длинная и узкая. Диван-раскладушка, два кресла, низкий столик, торшер. В одном торце пенала – окно с толстыми сизыми шторами. В противоположном конце – вторая дверь. Ефим пересек пенал и полюбопытствовал, что за ней? Оказалось: туалетная комната с душем за прозрачной пленкой. Ничего неожиданного. Все, как обычно.

В директорском кабинете, за закрытой дверью, пока все было тихо. Видимо, умная хозяйка приемной, давала время, чтобы Недорогин с Ефимом подготовились к встрече с визитером.

Подойдя к окну, Ефим чуть раздвинул шторы. Кабинет директора находился на втором этаже. Его глазам открылась залитая садящимся солнцем площадь перед заводоуправлением. Она была пуста, словно стадион после давно закончившегося футбольного матча. Но вот у края площали кое-кто был.

Прямо под собой, за старыми тополями майор заметил двух рослых парней. Один – в джинсовой куртке, второй – в жилетке из черной кожи. Они жались к стволам, словно приклеенные. Майор их узнал. Он уже сталкивался сегодня с этими друзьями. У здания заводоуправления прятались бойцы службы безопасности фирмы «Локомотив».

«Чего они тут вынюхивают? – спросил себя майор. – Похоже, за кем-то следят… За кем, интересно?»

– Эдуард Петрович, – услышал майор голос за дверью, – вы меня простите, тут явно какое-то недоразумение. Я считаю, мы должны все выяснить.

Майор напрягся и идентифицировал голос. Он принадлежал начальнику службы безопасности столичной фирмы «Спецприбор» Вольтемиру Николаевичу Миногину.

– Давайте выясним, – прогудел в ответ директорский баритон. – Что у вас случилось?

– Эдуард Петрович, – доброжелательным, почти дружеским тоном говорил Миногин. – После нашей вчерашней встречи вам звонили из аппарата правительства?

– Звонили, – ответил Недорогин.

– Вы убедились, что мы ни какие-то там частные гастролеры. Не мошенники. Не авантюристы. Мы – люди государственные! Почему же вы нам мешаете!

– Я вам мешаю? – пророкотал удивленный голос Недорогина. – Как же я вам мешаю?

– А слежка? А пробитые колеса на нашей машине?

В кабинете повисла тишина.

– И вы считаете, что это я? – повысил голос директор.

Его тон показался Ефиму не столько возмущенным, сколько удивленным.

– Ну, разумеется, не вы лично, – спокойно пояснил Миногин, – но, ваши люди. Ваша служба безопасности. Кто же еще?

– Нет, это – не мои люди сделали. Они не могли, – уверенно ответил директор.

– А, чьи же? – настаивал Вольтемир Петрович. – С милицией, скажу вам откровенно, у нас рабочий контакт, с госбезопасностью полное взаимодействие.

«Это он взаимодействие со мной, что ли, имеет в виду? – отметил Ефим. – Однако, самоуверенный парень».

В кабинете помолчали.

Наконец раздался голос Недорогина:

– Ну, вообще-то тут у нас не все так просто… И кроме моей службы, в поселке есть, кто может шины проткнуть… Но я вашу просьбу понял. Я постараюсь все выяснить, и эти непонятные дела прекратить.

– Отлично! – обрадовано произнес Миногин. – Я был уверен, мы поймем друг друга. Я сразу, после первой нашей встречи понял: вы человек – серьезный, государственный, с вами можно иметь дело. Знаете, в правительстве я так и доложу. Будьте уверены! Я же понимаю, как вам здесь в Сибири важно, чтобы там сложилось о вас правильное мнение. Даю слово: оно будет хорошим.

«Психологически работает грамотно, – отметил майор. – Покупает директора целиком и цену называет, не скупясь».

– Ну, спасибо, на добром слове, – с несвойственными ему сахарно-сиропными нотками зазвучал голос Недорогина. – Я тут сейчас своим задание дам. Найдем ваших обидчиков.

– И вам спасибо за понимание. – отозвался посетитель. – Если вы не против, я к вам загляну завтра, Эдуард Петрович. Можно? – продолжал умело привязывать к себе директора завода квалифицированный манипулятор людьми.

– Милости прошу! – делал вид, что не замечает опутывающих его нитей Недорогин.

Но Мимикьянов, имевший возможность наблюдать Эдуарда Петровича в течение достаточно долгого времени, знал: Недорогин далеко не так прост, как кому-то может показаться. Несмотря на свою внешность кузнеца-молотобойца, он сам являлся таким манипулятором людьми, что еще поискать! Да, другой человек в кресле директора такой махины, как Машиностроительный завод имени Бачурина, не просидел бы и двух дней. Сгорел бы так, что и пепла не осталось. А Недорогин сидел в директорском кресле уже десять лет. Очень непростых лет.

В кабинете наступила тишина.

Ефим постоял, прислушиваясь. Он не мог понять, вышел Миногин из кабинета или нет. Осторожно приоткрыл дверь и заглянул в кабинет. Там никого не было. Видимо, Эдуард Петрович, провожая гостя, вышел в приемную.

Майор шагнул в кабинет, пересек его и выглянул в приемную. Там он не обнаружил не только Недорогина, но и величавой хозяйки приемной: ее мягкое кресло на винтовой ножке пустовало.

Мимикьянов пожал плечами, вышел из приемной и медленно двинулся по темноватому коридору заводоуправления. Пошел не в сторону парадной лестницы, куда сначала хотел, а – в противоположном направлении. Прислушиваясь к себе, он понял: туда его развернула коварная Интуиция.

20. Подглядывать, это – не хорошо, но полезно

Ефим шел по темному заводскому коридору.

В нем плавали сумерки. Окон в коридоре не было: по обеим его сторонам разбегались кабинеты, а лампы дневного света горели через одну.

Заводоуправление находилось не так уж близко к цехам. Между ним и огромными производственными корпусами лежал обширный сквер с бубликом фонтана посередине. И все равно по коридору бродили горьковатые запахи разогретого под резцом металла, новой резины и моторного мазута.

Ефим шел по длинному коридору и ловил себя на странном ощущении. Ему казалось: кроме десятков слоев краски, на капитальных стенах заводоуправлении лежат невидимые слои из прозвучавших здесь за полвека слов, смеха и слез. Какие дела знали эти коридоры! Были времена, когда не только квартальная премия, – судьбы планеты зависела от начальной скорости вылета артиллерийского снаряда или быстроты поворота башни, собираемых на заводе танков.

Здесь торопливой походкой ходил невысокий и крепкий, как гриб боровик, первый директор Машиностроительного завода Петр Иванович Бачурин. Он жил тут же, в поселке, и являлся для заводчан и папой, и мамой, и царем-батюшкой в одном лице. К нему шли и с жалобой на начальника цеха, из осторожности не дающего согласие на повышение скорости резки металла, и с жалобой на собственного мужа, повадившегося бегать к бесстыжей Людке-лаборантке. И Петр Иванович решал и судил, как полномочный представитель самой Судьбы.

В этом здании с высокими потолками, заводские командиры отчаянно ломали головы, кем заполнить цеха вместо станочников, ушедших на фронт?

Находящиеся по другую линию окопов директора германских заводов Крупа и Тиссена могли без труда заменить мобилизованных в вермахт прекрасных германских рабочих потомственными металлистами из Франции, Голландии или Бельгии.

А Петр Иванович Бачурин имел возможность выбирать только из никогда не видевших металлорежущего станка подростков, домохозяек и вчерашних крестьян.

И, все-таки, Петр Иванович победил. Его танки на голову превосходили машины, сделанные руками лучших рабочих Европы.

Как потом скажет авиаконструктор Сергей Ильюшин, создатель бронированных штурмовиков «ИЛ-2», что в нашей армии называли «летающими танками», а в немецкой – «черной смертью», войну выиграл наш школьный учитель. Он научил своих учеников думать. А думающий человек сам способен научиться всему на свете. Для него нет неподвластных профессий.

Одна из дверей по пути движения майора открылась, и из нее неторопливо выплыла секретарша директорской приемной Валентина Сергеевна. Майор столкнулся к ней нос к носу.

– Вы уже уходите, Ефим Алексеевич? – приподняла брови хозяйка приемной.

В суровой атмосфере заводоуправления на Ефима словно бы дохнуло легким ароматом подснежника. И, еще, как ему показалось, – аристократизмом. Ефиму подумал, именно такое ощущение должны были производить члены царствующих фамилий или потомственные дворяне. Хотя, Ефим знал: Валентина Сергеевна Алтайцева родилась в прииртышской казачьей станице, и ни дворян, ни даже телеграфистов с незаконченным гимназическим образованием в роду не имела.

Но Мимикьянов давно заметил: настоящие аристократы почему-то почти всегда рождаются в простых крестьянских семьях. И очень редко – в семьях, которые сами себя аристократами считают.

Сколько Ефим встречал таких: и дед – генерал и бабка – графиня, и отец – счет деньгам потерял, и сам закончил университет. А посмотришь на него – какое уж там!.. Случись у такого неблагоприятный поворот в судьбе, и влезает в роль лакея, как рука в перчатку. И следов достоинства на лице не остается. А настоящий аристократ, он хоть во дворце, хоть в будке путевого обходчика – все равно аристократ. Его сразу видно, с лакеем не спутаешь.

Что же такое аристократизм? Для себя Мимикьянов вывел формулу: любознательный ум и внутреннее уважение к другим. Сочетание этих двух качеств неизбежно отражается на лице, – в выражении глаз, тембре голоса и даже походке.

Все остальное для попадания в элитарный мир аристократизма особого значения не имеет. Ни титулы дедов, ни богатство отцов, ни умение есть рыбу двумя вилками, ни знание иностранных языков. Все это – лишь поддельные членские билеты этого клуба избранных.

Клуб подлинных аристократов – закрытый. Но войти может каждый. Только разрешением на вход является не та сумма, что имеешь на своей кредитной карточке, а та сумма, что имеешь в своей голове.

– Ефим Алексеевич, помогите ему! – сказала Валентина Сергеевна. И в глазах ее стояла просьба.

– В чем помочь? – спросил майор.

– Я не знаю, в чем! Но я же вижу, Эдуарду Петровичу нужна помощь, – Валентина Сергеевна дотронулась ухоженной рукой до груди Ефима.

Майор подтянулся, будто внезапно обнаружил себя стоящим в строю.

– Постараюсь, – ответил он.

– А вы уже уходите? – в голосе секретарши словно бы плеснулось беспокойство. – Эдуард Петрович попросил вас обязательно его дождаться!

– Я вернусь, – успокоил он женщину. – Загляну только в режимный отдел, – сообщил майор, идущий в направлении прямо противоположном тому, где находился заводской отдел режима и безопасности.

– Я так и скажу Эдуарду Петровичу, – тактично не заметив этого, кивнула хозяйка приемной.

Расставшись с царственной секретаршей, Ефим дошел до конца коридора и оказался на темной пожарной лестнице. Потоптался по ее черно-белому шахматному полу.

«То, что Миногин с компанией сюда прибыл не площадку под опытное производство искать – это ясно… – думал майор. – А вот, кто это мешать ему взялся? Беспокойный Секаченко? Очень возможно. Ему ведь тоже ГПУ сильно иметь хочется… Что же это все-таки за штука такая? Может Недорогин преувеличивает? А, если нет?..»

Сам не зная почему, майор стал медленно спускаться по эвакуационной лестнице вниз. Интуиция взяла на себя роль не только подсказчицы, но и поводыря. Майор не стал упрямиться. Пошел, куда она его вела.

И понял, что поступил правильно.

Через несколько ступеней он услышал голоса: мужские и женский. Стараясь не шуметь, майор сделал еще несколько осторожных шагов и, прижавшись к перилам, взглянул вниз.

В каменном мешке стояли и вели разговор директор завода Эдуард Петрович Недорогин, начальник службы безопасности фирмы «Локомотив» Виктор Сергеевич Секаченко и – вот уж кого он не ожидал здесь увидеть! – хозяйка ателье «Мастерица» Анастасия Вацловна Тесменецкая.

Говорили они не громко. Слова разобрать было трудно. Недорогин стоял угрюмым носорогом и изредка, как будто неодобрительно, гудел. Секаченко что-то тихо говорил, помогая себе взмахами ладони. Тесменецкая, сложив руки под грудью, водила носком лаковой туфли по черно-белому шахматному полу.

Майор прислушался. И расслышал слова Недорогина: «Давить… Осторожно… Пусть бояться… Но, не так…»

Анастасия Вацловна выбросила вперед руку и произнесла какие-то слова, которые майор не понял. Ему показалось: «ждать нельзя!» Но может быть, он и ошибался.

– А то, я не знаю! – громко произнес Виктор Сергеевич!

– Все, кончаем и расходимся! – отчетливо произнес директор завода и начал разворачивать свое туловище к ступеням, ведущим наверх.

Майор взлетел по эвакуационной лестнице так стремительно, будто земная гравитация на него не действовала. По коридору он летел пулей.

Войдя в приемную, он едва сдерживал рвущееся из груди дыхание. Но сумел этого не показать, дружелюбно кивнул Валентине Сергеевне и вошел в директорский кабинет.

Садиться не стал, остановился у окна. С крыльца заводоуправления спускались Секаченко и Тесменецкая. Бойцы Виктора Сергеевича продолжали жаться к могучим тополиным стволам. Начальник службы безопасности обернулся и, как будто, кивнул им.

Жалобно скрипнула дверь, и сквозь дверной проем в кабинет ввалился Эдуард Петрович. На лице его лежала озабоченность.

– Извини, Ефим Алексеевич, – сказал он.

– Ничего, я понимаю, – отозвался майор.

Директор прошелся по кабинету, остановился у своего письменного стола и пояснил:

– Пришлось москвича проводить и еще кое-кому пару слов сказать… Ну, что слышал, нашу беседу?

«Какую?» – готово было спрыгнуть с языка у Ефима, но он сдержался.

– Слышал, – кивнул он.

– Видишь, как все закручивается… – директор продолжал стоять, в кресло не садился. – Чувствую: ГПУ этому «Спецприбору» нужен. Его они на поселке ищут.

Директор завода помолчал, а потом сказал, будто шпалу уронил:

– Мы должны найти его раньше, Ефим Алексеевич!

Мимикьянов молчал.

– Мы должны найти его раньше! – с силой повторил Недорогин. – С Чапелем вместе или без Чапеля! Потому что, если мы его не найдем, может случиться такое, что даже представить страшно… Причем, скорее всего, ни я, ни ты, Ефим Алексеевич, на этом свете долго не задержимся.

– Это почему? – спросил Ефим.

Недорогин подошел к окну, остановился рядом с ним и, рассматривая пустую площадь перед заводоуправлением, произнес:

– Тот, кто имеет в своих руках ГПУ, в довесок к нему имеет и еще одну небольшую вещицу. Называется она – власть над Миром. Зачем ему те, кто про это знает? Или догадывается? Ну, а с помощью Главного Пульта управления сделать нас с тобой не существующими, так же просто, как нам сделать не существующими двух муравьев на асфальте. Понимаешь меня, майор?

21. Небольшая восточная чайхана

Но и после беседы с генеральным директором Машиностроительного майор Мимикьянов понимал очень мало.

Однако, все-таки, нужно было что-то предпринимать. Прежде чем покинуть заводоуправление, он решил навестить коллегу.

Поднявшись вверх на один этаж, майор прошел по длинному коридору, повернул, миновал еще один туннель с бесконечными шеренгами дверей в высоких стенах. Пока шел, на пути ему не встретился ни один человек.

«Вот провались я тут сквозь землю, и свидетелей-то не найдешь!» – почему-то подумал он.

Попав, наконец, в короткий темный коридорный аппендикс, майор постучал в кабинет без номера.

Не дожидаясь ответа, толкнул дверь, покрытую вишневым простеганным кожзаменителем.

Ренат Николаевич пил чай из крутобокой пиалы.

Его белый пиджак висел на плечиках у входа. Ворот розовой шелковой рубашки был расстегнут и широко распахнут, а крупный, с кулак, узел галстука в мелкую бело-синюю полоску приспущен до середины груди.

В комнате царила атмосфера Востока.

Хозяин кабинета находился в углу просторного помещения. Он сидел на банкетке с короткими ножками. Столик перед ним был совсем низким, – пара ладоней от пола, не больше. На столике – высокий медный чайник с гордо изогнутой шеей и тарелка с крупными кусками халвы. Окна в кабинете были забраны частой деревянной решеткой. Проникающие сквозь нее лучи солнца приобретали уютную матовую мягкость.

Когда-то Сибирская степь была хоть и окраинной, но неотрывной частью мусульманского Востока.

И бич мира Чингисхан, и разрушитель Москвы хан Тохтамыш и властитель Средней Азии железный хромец – Тимур Тамерлан, родной дед великого математика, астронома и философа средних веков Улугбека, считали ее своей землей. Они проходили по ней во время своих боевых походов на Запад, просто жили или отдыхали на ее спокойных неоглядных просторах.

Еще перед последней войной двугорбый верблюд с мохнатой серой гривой и яркий разноцветный бухарский халат были привычной частью городского пейзажа. Теперь Восток ушел отсюда, откатился за каменистые казахские степи. И все-таки его незримое дыхание задержалось в городских лабиринтах. Как, например, в этом кабинете начальника службы безопасности Машиностроительного завода имени Бачурина.

– Вай, Ренат Николаевич! – вскричал Ефим. – Извини, что помешал. Не сердись, дорогой! Только скажи, что занят, сейчас повернусь, дверь закрою и совсем уйду!

Ренат оторвался от пиалы с живительной влагой и сделал вид, что обиделся.

– Зачем так говоришь, почтенный? – почти вскричал он. – Обидеть хочешь, да? Для меня гость – подарок! А такой гость – большой подарок! Садись! – указал он свободной рукой на стоящий у столика маленький, словно бы детский, стул. – Чаю хочешь?

– Не откажусь! – сказал Ефим, с трудом устраиваясь на сиденье для лилипутов.

Ренат птицей взлетел со своего места и, повиснув над пультом внутренней связи, начальственным голосом сказал:

– Катя, у нас гости! Пиалку занеси и еще чего-нибудь там!

В комнате висела тишина, мягкая и плотная, как восточный халат. Но, казалось, сквозь нее едва слышно, но все же долетают звуки с улиц давно исчезнувшего средневекового Самарканада: звон колокольцев на круто изогнутых шеях громадных верблюдов. Напевный крик муэдзина, раздающегося с верхушки вознесенного в синеву минарета. И слитный рокот людских голосов. Если хорошо прислушаться, можно было даже различить слова отдельных разговоров. Например, вот такой беседы.

– Скажи мне, Насреддин, – спрашивает один мужчина с грустными глазами. – За что Всемогущий и Всемилостивый Господь посылает мне несчастья? Ведь я никогда не грешил, вел праведный образ жизни и всегда почитал Аллаха, как единственного Господина в небе и на земле. Но вчера я был богат и уважаем, а сегодня я потерял все свое состояние и, друзья проходят мимо моего дома. За что Он наказывает меня?

– А вот, послушай, меня, – отвечал пожилой, до черна загорелый человек в чалме зеленого цвета, говорящей о том, что он совершил паломничество в священный для каждого мусульманина город Мекку. – Сегодня я был за городом и видел, как в рот одному человеку, который только что плотно пообедал и прилег немного отдохнуть под чинарой, залез злой дух ифрит. Но, кроме меня, это увидел и проезжавший мимо всадник.

Он ударил лежащего своим хлыстом и, не дав проснувшемуся опомниться, стал новыми ударами принуждать его бегать по поляне вокруг дерева. Бедняга умолял оставить его в покое, но всадник не прекращал своего жестокого дела.

Не выдержав тряски, демон выпрыгнул у бедняги изо рта и стремглав помчался в степь.

Тут только запыхавшийся бегун понял, от какой беды его спас безжалостный всадник. Он хотел поблагодарить своего спасителя, повернулся, но никого не увидел. Должно быть, тот ускакал на своем быстром скакуне.

– И что означает твой рассказ, достопочтенный Насреддин? – подумав, спрашивал грустный слушатель.

– Он означает вот что, – Ходжа указал пальцем на небо. – Посылая нам несчастья, Всемилостивый и Всемогущий Аллах не всегда наказывает нас за наши прегрешенья. Иногда, таким образом он спасает нас от более страшных бедствий. Мы и не подозреваем о них, но эти невидимые нами несчастья уже готовы вонзить в нас свои острые зубы. Не ропщи на Всевышнего, человек! Если бы ты знал будущее, ты бы с утра до ночи благодарил Его за свою внезапную бедность!

– Спасибо, Ходжа! Теперь я понял тайну своей жизни! – отвечал утешенный бедняк.

Эту притчу как-то рассказал Ефиму цыганский барон Варга. Она запомнилась Мимикьянову и в сонной атмосфере кабинета Рената Абсалямова, так напоминающего восточную чайхану, почему-то сама собой выплыла из глубин памяти.

В дверь тихонько стукнули, через секунду она бесшумно открылась и на пороге появилась молодая черноглазая женщина в длинном, по щиколотку, облегающем платье сиреневого цвета. Ее голова была повязана шелковой зеленой косынкой, концы которой заячьими ушками торчали на затылке. В руках она держала никелированный подносик. На нем – большая белая пиала и несколько тарелочек с восточными сладостями.

Девушка поздоровалась, не поднимая глаз, проплыла по кабинету, девушка и ловко разгрузила поднос на низкий столик. Закончив, она подняла черные глаза-маслинки и бросила на Рената вопросительный взгляд.

– Вот познакомься, Ефим Алексеевич, – сказал Ренат, – моя новая сотрудница. Катей зовут. Но это только для меня. А для остальных – Екатерина Ивановна!

В голосе начальника службы безопасности завода слышались горделивые нотки.

– Вообще-то меня зовут Каусарья! – вздернула короткий носик девушка и метко стрельнула в Ефима своими блестящими маслинками.

«Ох, наплачется с тобой начальник! – подумал Ефим. – Прошлогодний семейный скандал по аналогичному поводу, только носящему имя Надия, ничему Рената Николаевича, похоже, не научил».

– А вы, Каусарья, какую должность в отделе занимаете? – беря пиалу, спросил Ефим.

Женщина раскрыла румяные улыбчивые губы, но ответить Ренат ей не дал.

– Аналитик она у меня, – сказал он. – Ситуацию анализирует.

Девушка прикрыла живые глаза длинными ресницами.

– А как ты хочешь? – деловым тоном продолжил Абсалямов. – Современные методы работы внедряем! Новые технологии! Как уважаемый Георгий Иванович Пигот на семинаре учил! – заметил по-восточному хитроумный Ренат. – И правильно учил! Куда сейчас без современных методов?

– Никуда! – согласился майор.

– Я долго специалиста-аналитика искал! – снизу вверх смотрел на стоящую женщину Ренат Николаевич. – Год целый искал. В пединституте нашел! Бакалавр! Вся работа в отделе по-другому пошла! Все до единого показатели вверх поднялись! – поднял он вверх указательный палец.

– Ой, Ренат Николаевич! – на долю секунды подняла черные фонари глаз девушка. – Вы так хвалите меня, прямо перед посторонним человеком неудобно!

– Да, чего неудобно-то? – удивился Ренат. – Все же – правда! Да и притом, какой же Ефим Алексеевич, посторонний? Он – наш коллега! Вместе с нами одно дело делает! Безопасность завода обеспечивает! Ты, Катя, если что неясно, к нему обращайся! – сказал Абсалямов, потом немного подумал и немного изменил свою рекомендацию: – Или лучше ко мне! А я уж сам его спрошу! И тебе передам!

– Я поняла, – дисциплинированно кивнула стянутой шелком головкой девушка. – Я пойду, Ренат Николаевич?

– Да, иди, Катя! – величаво махнул ладонью начальник, отпуская своего специалиста-аналитика.

После того, как за ценным сотрудником тихо затворилась дверь, мужчины некоторое время молча пили чай, неторопливо поднося пиалы к губам.

– Слушай, Ренат Николаевич, – наконец, нарушил молчание Ефим, – а чего это у тебя на поселке Секаченковская компания ведет, как у себя дома? Они хозяева тут, что ли?

– Да, ну! Какие хозяева! – оторвался от освежающего напитка Абсалямов. – Не преувеличивай, Ефим Алексеевич! – Ну, катаются по поселку на своих машинах, ну, форс давят, ну, пару раз с нашими драчунами, типа Топталова, немного потолкались, синяки друг другу понаставили, вот и все… Ничего такого уж страшного они и не делают… А ты уж сразу – хозяева! Никакие они тут не хозяева!.. – Ренат помолчал. – Хотя, конечно, у Секаченки, если моих вахтеров на проходных в счет не брать, людей в два раза больше, чем у меня во всей службе! У Секаченки – три машины! Три! Две японки и один штатовский внедорожник! А у меня что? «Нива» одна… Да, еще «ИЖ-каблучок». И все! У меня только два лицензированных охранника с оружием, а у него – все с «травматиками» ходят… На законном основании! Разрешительные документы в порядке! Конечно, тут хозяином себя почувствуешь… Хотя, все равно, я им тут ручки-то укорачиваю! Не даю, так чтобы уж совсем разошлись! Прижимаю!

«То-то их машины без пропуска и досмотра мимо твоих охранников на территорию проходят! – подумал майор. – Так вот ты их прижимаешь…»

Он взял с блюдечка бежевый брусок, будучи опытным человеком, откусил маленький кусочек и сразу положил лакомство обратно.

– Не понравилось? – со вниманием, которое доктор проявляет к тяжело больному человеку, осведомился Ренат. – Рахат-лукум, совсем свежий! Жена сама делала! – с гордостью сказал он.

– Хорошая вещь, – чтобы не обидеть Абсалямова, ответил Ефим. – Только для меня уж очень сладко. Я сладкое-то не очень люблю… А так – очень вкусно…

– Разве очень сладко? – не поверил Ренат.

Он взял с тарелочки лакомство, откусил, пожевал, вздернул брови в недоумении и озадаченно произнес:

– По-моему, в самый раз. Я бы даже сахарцу подсыпал!

Ефим внутренне содрогнулся, представив, как в рот отправляется и без того приторно-сладкий кремовый брусок, на котором сверху лежит поблескивающая горка сахара. Но виду, конечно, не подал.

В свое время капитан Абсалямов, сладкоежка и любитель восточных женщин, слыл самым отчаянным оперативником Левобережного управления внутренних дел. Именно он в составе спецгруппы брал прибывшего в город с Северного Кавказа Удилова, готовившего взрыв нефтезавода. Удилова он взял, прыгнув сквозь окно в комнату, где тот держал оборону. Капитан смог повалить боевика на пол и обезоружить. Но в схватке получил пулю в грудь. Ефим знал: если бы не это ранение, в результате которого медики признали его не годным к оперативной работе, Ренат никогда бы не ушел из органов.

Запив сладость во рту, добрым глотком терпкого чая, Ефим задал хозяину кабинета вопрос:

– Ренат Николаевич, как ты думаешь, зачем акционерному обществу «Локомотив» такая служба безопасности? Что кто-то наезжает, хочет бизнес отобрать?

Абсалямов подумал.

– Да, нет, кто ж этот бизнес отберет, когда он стоит на прямой договоренности между нашим директором и начальником железной дороги… Фирма «Локомотив», это же так – посредническая конторка. Место для племянника начальника дороги и все! Тогда бы уж на самого начальника наезжали или на нашего Эдуарда Петровича… – рассуждал он.

– Вот! – качнул головой Ефим. – А тогда, скажи мне, зачем столько людей, пистолетов и машин? Чего вся эта секаченковская служба тут охраняет? Три стола в старом здании, где когда-то СКБ «Экран» сидело? Или колесные тележки для вагонов кто-то мечтает утащить, чтобы из них самокат для сынишки сделать? А?

Ренат Николаевич поднял глаза к потолку, посидел, размышляя. Так и не найдя, что ответить, он высоко вздернул брови, набрал полную грудь воздуха, вытянул губы трубочкой и очень медленно выдохнул.

– Ты, Ренат Николаевич, что-нибудь про ГПУ слышал, а? – спросил майор.

– Это – вроде ЧК которое? – подумав, неуверенно произнес Абсалямов.

– Нет. Это прибор такой в СКБ «Экран» делали.

– Не слышал… – пожал плечами Ренат. – Так я тогда здесь не работал. Это бюро еще до моего прихода закрыли… А чего, его слямзили, что ли?

– Похоже на то. Не исключено, что Секаченко с ребятами его здесь ищут… А весь этот «Локомотив» так, для отвода глаз и мотивировки присутствия в поселке и на заводе.

– Что, неужели такая дорогая штука? – изумился Абсалямов. – На колесных парах они ведь тоже зарабатывают, ого-го как!

– Колеса колесами, но сдается мне, не в них тут главное дело… А штука, действительно, дорогая, – майор подумал и для убедительности пояснил: – Такая дорогая, что стоит больше всех колесных пар, что на дороге есть, да еще с вагонами в придачу!

– Да, ты что! – ореховые глаза Абсалямова засветились. – А я-то думаю, и почему это в поселке в последнее время такой шорох стоит, а тут смотри-ка, что, оказывается!

– Так вот, Ренат Николаевич, есть у меня к тебе просьба…

– Слушаю, – подобрался старый оперативник.