Главный пульт управления Скрягин Александр

14. Генерал отвечает майору

Солнце заполняло генеральская столовую без промежутков, как вода аквариум.

Сам Генерал в задумчивости сидел за большим столом. На столе – белая скатерть, прочерченная жесткими складками. Перед Генералом – лист бумаги. Рядом – одинокий карандаш с черным любопытным носиком.

Домработница Гергелевича – Генриетта Павловна, хорошо знавшая Ефима, впустила его в квартиру. Она показала рукой в сторону столовой и, сказав: «Я – в магазин на минуту», закрыла за собой дверь.

– Гарри Григорьевич, можно к вам? – громко произнес Ефим.

Гергелевич поднял длинное лицо, похожее на морду породистой лошади, несколько секунд смотрел на майора с недоумением. Только через несколько долгих секунд он пришел в себя, вернувшись из неведомых миров. Тогда он улыбнулся, обнажив крупные лошадиные зубы:

– Ефим Алексеевич! Давненько ты не появлялся. Я даже тебя не сразу узнал! Ну, проходи, проходи, чего стоишь?

Ефим шагнул прямо в солнечный сироп.

– Генриетта! – крикнул хозяин. – Генриетта Павловна! Чайку нам!

– Ее нет, она в магазин ушла, – сказал Ефим, подходя к столу.

– Ну, тогда я сам сделаю, – начал приподниматься с большого стула Генерал, правда, без особого желания.

– Да, не нужно, Гарри Григорьевич! – остановил его майор, садясь на стул с высокой спинкой. – Не беспокойтесь. Я не надолго.

Гергелевич откинулся на спинку стула:

– А чего такая спешка?

– Дела.

– Да? Ну, хоть присядь!

Ефим опустился на стул рядом с хозяином дома.

Гарри Григорьевич никогда не служил в армии, не имел воинских званий, но прозвище было точным. Он был высок и строен, несмотря на возраст, а его тщательно вылепленная голова походила на голову породистой лошади. При первом взгляде на Гарри Григорьевича хотелось назвать именно Генералом. Прозвище отвечало и его служебному положению. До выхода на пенсию доктор наук Гергелевич занимал в СКБ «Экран» должность начальника отдела № 1.

Гергелевич приехал в Сибирь из подмосковья лет за десять лет до закрытия конструкторского бюро. Он уже тогда являлся доктором физико-математических наук. Говорили, что Гергелевич крупно повздорил с начальством головного Конструкторского бюро. Назначение в СКБ «Экран» являлось для него выходом из какой-то сложной карьерной ситуации. После ликвидации бюро, он в подмосковье почему-то не вернулся, так и остался в поселке. Хотя в городе Жуковском у него оставалась жена.

– Как у нас вообще дела-то? – спросил Ефим. – На философические посиделки собираетесь?

Майор намеренно употребил название «философические посиделки», как всегда называл воскресные или вечерние встречи четырех жителей поселка и примкнувшего к ним Ефима, сам Генерал. Этим майор хотел подчеркнуть: он все помнит, и по-прежнему считает себя членом их компании.

– Ну, а чего ж, собираемся, – кивнул Гергелевич. – Нас, зауральских интеллигентов хлебом не корми, дай на философические темы поспорить…

«Смотри-ка, Гергелевич себя совсем в сибиряки записал!» – отметил про себя майор.

– Кто мы, откуда мы, зачем мы? Как все устроено, да откуда взялось?.. – продолжал Гарри Григорьевич. – Академиков за бороды потаскать – это мы любим! Особенно, если они далеко, и сдачи дать не могут… Собираемся, конечно. Правда, сейчас реже…

– Почему реже?

– Да, у каждого какие-то дела появились… Тима Топталов и тот целыми днями делами занят…

«Знаем, какими делами он занят… – подумал Мимикьянов. – Проверкой объема поллитровых бутылок занимается, да чакры встречным полудуркам чистит…»

– Ты вот тоже, сколько уж не заглядывал!.. – с упреком в голосе произнес Гергелевич.

– Служба! – развел руками Ефим.

– Служба службой, а старых друзей забывать негоже! – сделал из пальца восклицательный знак Генерал.

Майор вздохнул и склонил повинную голову:

– Ну, виноват, Гарри Григорьевич, виноват!

Генерал прощающе махнул рукой:

– Да, ладно, это я так, ворчу по-стариковски!.. Что я не понимаю, что ли? Сам в этой системе сколько оттрубил! Хоть погоны и не носил, а все равно! Знаю: как начальству приспичит, тут не то, что про философию забудешь, свой собственный телефон не вспомнишь.

– Это точно! – сочувствуя самому себе, поддакнул майор.

– Ну, говори, чего пришел, да еще не надолго? Дело, какое, что ли? – принял серьезный вид Генерал.

– Да, есть дело, – кивнул прощенный майор.

– Ну! Говори, не тяни коня за я… за хвост, – как всегда вовремя поправился воспитанный Гергелевич.

– Дело, вот какое, – сказал Ефим, – скажите, Гарри Григорьевич, в минувшую пятницу, где-то около шести часов к вам Чапель Юрий Федорович не заходил?

Гергелевич почему-то сморщился, обнажив зубы-лопасти:

– Заходил, – ответил он. – Ровно в шесть.

– В шесть?

– Да. Если быть точным, в шесть ноль одну, – со скрытым самодовольством ответил Генерал.

– Откуда такая точность? – с шутливым удивлением спросил Ефим, хотя на самом деле, ему было не до шуток. – Вы ведете журнал посетителей квартиры, Гарри Григорьевич? С отметкой прибытия – убытия?

Генерал засмеялся и махнул рукой:

– Какой там журнал! Все мои журналы в далеком прошлом! Нет, Генриетта курицу в духовке запекала… С помидорами! И таймер на шесть часов поставила. Сама пошла к Ираиде за какой-то выкройкой, а меня попросила курицу из духовки вытащить, как таймер пипикнет. Я только курицу вытащил, а тут – звонок в дверь: Чапель.

– А вы что, знакомы с ним?

– Знаком, – кивнул Генерал. – Еще по Москве. Он тогда в управлении вооружений генштаба работал.

«Странно, – отметил Ефим, – но эта строчка трудовой биографии Чапеля в имеющихся материалах почему-то отсутствует».

– И он долго у вас пробыл?

– Да, нет, – наморщил лоб Гергелевич. – Не долго. Минут пятнадцать, от силы.

Майор подумал, как ловчее составить слова, и произнес:

– Гарри Григорьевич, простите за такой вопрос: а он к вам зачем приходил – просто вспомнить прошлое или с каким-нибудь делом?

Бывший конструктор обратил к сине-зеленому окну породистое лошадиное лицо, приподнял левую бровь, снова повернул голову к майору и сказал:

– Спрашивал, можно ли в домашних условиях собрать одно изделие…

– Какое изделие?

Гергелевич смял на один бок свои лошадиные губы и замолчал. Потом произнес:

– Да, неважно. Прибор один электронный.

– Это уж не ГПУ ли? – спросил Мимикьянов.

Гарри Григорьевич удивился. Его редкие брови взметнулись на лоб, а квадратные губы вытянулись в трубку.

– Ну, допустим, ГПУ, – сказал он.

– И, что же вы ему ответили?

Гарри Григорьевич взял со стола карандаш, повертел его в руках и начал рисовать на листе бумаги, под строчкой формул, солнце – кружок с отходящими от него во все стороны прямыми линиями.

– Ответил, что это не возможно, – кончив рисовать, сказал он.

– Так ли уж не возможно? – наугад спросил майор.

Генерал собрал складки на переносице.

– Ну, видишь ли, Ефим Алексеевич, в чем дело… Принцип работы ГПУ в СКБ не знал никто, за исключением главного конструктора, и еще двух человек. Но никого из них уже нет на свете. Люди, знаете ли, смертны, Ефим Алексеевич. Всем остальным сотрудникам бюро давались задания по конструированию отдельных деталей и узлов! Отдельных! Во что целое, все эти узлы и детали объединяются, никто из сотрудников «Экрана» не знал.

– А, если кто-то самостоятельно додумался до принципа работы ГПУ, а? – не отступал майор.

– Ну… – задумчиво протянул Гергелевич. – Это вряд ли… Нет, не возможно! – стукнул он ладонью по столу. – Тут нужен особый ум! Не нормальный, такой как у академика Дороша. В смысле, не обычный ум! А такие люди рождаются раз в столетие, да и то… не в каждое!

– А все-таки… – не отступал Ефим. – Можно в домашних условиях самостоятельно собрать этот пульт управления?

Генерал посмотрел в окно, подумал и медленно произнес:

– Конструкционная сложность ГПУ не так уж и велика, она примерно соответствует общему уровню развития современной техники. Но прежде чем собирать прибор, надо же знать, для чего он предназначен… А я, все-таки полагаю: обычный человек додуматься до принципа работы ГПУ не в состоянии… Нет, – решительно закончил он, мотнув головой.

Ефим обвел глазами солнечную комнату, остановился взглядом на переносице хозяина столовой и спросил:

– Ну, а вы, Гарри Григорьевич?

Они молча смотрели друг на друга.

– Что – я? – наконец, произнес Генерал.

– Вы-то принцип работы ГПУ знаете?

Гергелевич опустил взгляд.

– Нет, я тоже не знаю… – он посопел лошадиным носом, а потом негромко добавил: – Хотя, кое о чем догадываюсь… Я, все-таки, работал начальником ведущего отдела.

– О чем догадываетесь? – волчьей хваткой вцепился в старого скакуна Мимикьянов.

– О принципе работы ГПУ… – Гергелевич потер сухие ладони, будто озяб. – И скажу тебе: это такая идея… Такая идея! Ее, даже подготовленному человеку понять и принять трудно… Почти не возможно!

Ефим пальцем нарисовал на скатерти то ли вложенные один в другой концентрические круги, то ли мишень, и тихо произнес:

– И что, этот ГПУ очень опасен?

– Опасен? – переспросил Гарри Григорьевич, бросил взгляд в летнее окно и ответил: – Так опасен, что опаснее и не бывает…

Он оборвал себя на восходящей интонации, будто кто-то под столом наступил ему на ногу или даже незаметно сунул кулак под ребра.

В наполненной светом столовой будто бы повисло напряженное, полное скрытой опасной энергией, электрическое поле.

Генерал пожевал губами и, вскинув глаза на Мимикьянова, сказал:

– Ефим Алексеевич, говори прямо: ты хочешь узнать, не собрал ли я ГПУ на своей кухне?

– Хочу, – неожиданно для себя брякнул Ефим.

Гарри Григорьевич потер большой подбородок и ответил:

– Нет, я его не собирал.

В комнату ворвался перестук вагонных колес. Это по железнодорожному пути, проходящему рядом с поселком, бежал поезд.

Так-это-так-это-так-это… – выговаривали его вагоны на рельсовых стыках.

На стене перед глазами Ефима висели две фотографии.

На одной из них было снято через телескоп полное солнечное затмение. Пылающий круг звезды был закрыт черным диском луны. И вокруг этого диска сияла солнечная корона – потоки лучей, испускаемые поверхностью звезды в холодный Космос. На соседней фотографии была степь. Над ней плыли по летнему ярко-синему небу белые, полные влаги облака.

Мимикьяновская Интуиция вела себя так тихо, словно она покинула родной дом и уехала в отпуск.

Раздался уверенный стук женских каблуков. В комнату вошла Генриетта Павловна. В руках у нее находился поднос. Она принесла чай.

15. Генерал нарушает табу

Мать Генриетты Павловны Эссель работала экономкой у первого главного конструктора СКБ «Экран» академика Дороша.

Она была коренной сибирской немкой. Ее предки попали в эти края еще в далекие времена Екатерины Великой, переселявшей за Урал безземельных саксонских крестьян.

Говорили, что отцом Генриетты был кто-то из немецких военнопленных, работавших после войны на строительстве здания конструкторского бюро.

В пятьдесят шестом, вскоре после того, как последним пленным солдатам разрешили вернуться на родину, у нее родилась дочь, которую она назвала Генриеттой.

После окончания профессионального училища, готовящего поваров, Генриетта всю жизнь проработала в заводской столовой. Она дважды была замужем, один раз – не удачно, второй раз – напротив, – очень удачно, но любимый муж погиб в автомобильной аварии.

Когда в поселке появился одинокий доктор наук, Генриетта Павловна начала подрабатывать у него экономкой. Ходили слухи, что в его большой квартире она выполняла не только обязанности не только наемной хозяйки. Но отношения с ней Гергелевич не оформлял, и семейной парой они по улицам поселка не ходили.

У Генриетты Эссель имелась статная фигура, полная грудь и высокая, как у Екатерины Великой, прическа из черных, с легкой сединой волос. Ягодицы перекатывались у нее под юбкой, словно большие подшипники из твердого баббита. Темные глаза смотрели строго, а выдвинутая вперед нижняя челюсть свидетельствовала о твердости характера. Но Генриетта Павловна совсем не представляла собой какой-то мужеподобный тип. Напротив, от ее сильной фигуры и правильного лица с нежной светлой кожей шло манящее женское очарование.

Ефим знал, что вплоть до восемнадцатого века разговорным языком крестьян и ремесленников Южной Германии являлся совсем не старонемецкий, как можно было предположить, а тюрско-татарский язык. Не из этих ли могучих крещеных степняков и происходила Генриетта Павловна? – думал майор.

В начале пятидесятых главный конструктор СКБ «Экран» Дорош жил как раз в той квартире, где теперь пенсионерствовал бывший начальник отдела номер один Гарри Григорьевич Гергелевич, по прозвищу Генерал. Так что, Генриетта Павловна приняла эту квартиру, словно бы по наследству от матери.

Рассказывали, именно в ее столовой академик Дорош принимал приезжавшего в СКБ Лаврентия Павловича. В поселке существовала легенда: здесь за ужином, после тарелки острых бачуринских пельменей, всемогущий министр сказал Зиновию Матвеевичу:

– Ты, Зиновий, не обижайся, что мы такие средства на атомную бомбу кидаем! Это все маскировка для Запада! Думаешь, мы всерьез с ними в гонку за атомную бомбу впряглись, а тебе не поверили? Нет! Хозяин все понял! Он тебе верит! Он сказал: «Дорош прав! Природа устроена так, как он говорит. Если Дорош то, что обещал, сделает, история Дороша не забудет! Во всех городах мира памятники ему поставим! Из золота». А ты, Зиновий, знаешь, как Хозяин сказал, так и будет! Ты только не подведи!

Ефим взял из рук Генриетты Павловны блюдце с золотистым ранетковым вареньем и повернулся к Генералу:

– Гарри Григорьевич, а почему вы милиции не сказали, что Чапель к вам заходил?

Гергелевич пожал плечами:

– Так, меня никто и не спрашивал. Никто ко мне из милиции не приходил.

– Ну, сами бы в милицию зашли, – упрекнул майор. – Рассказали бы о его визите. Ведь человек все-таки пропал! Неужели не знаете?

– Да знаю, конечно… Здесь в поселке все про всех знают… Но он сам просил не говорить никому, что он у меня был! И еще, когда я его провожал, он на лестничной клетке меня предупредил: «Если искать станут, вы не беспокойтесь, мне тут на недельку в одно место смотаться надо, дело служебное, секретное, не нужно чтобы о нем знали…» Вот я в милицию и не пошел.

– Понимаете, Гарри Григорьевич, получается, вы его последним видели… – с нажимом произнес майор.

– Ну! Разве? – удивился Гергелевич.

– Да, так…

– Ну, я этого не знал… – покачал головой Генерал. – Мне показалось, он вроде с кем-то еще из бывших «экранщиков» встретиться собирался…

В солнечном мире столовой повисло молчание.

Взгляд Ефима бродил по комнате пока не уперся в географическую карту в медной раме под стеклом. Она висела на стене у двери в коридор. На ней была изображена Европа с прилегающей акваторией Атлантического океана. Что-то привлекло в ней майор. Он поднялся и подошел к двери.

Карта, как карта. Ничем не отличающаяся от тех, что есть в школьных атласах.

Кроме одного.

За западной оконечностью Европы, недалеко от Гибралтара неизвестный географ поместил большой остров, похожий очертаниями на уменьшенную Австралию. Судя по коричневой раскраске, остров был гористым с двумя большими зелеными долинами. Поперек острова лежала надпись черной латиницей: Atlantida.

Об этом острове больше двух тысяч лет назад написал древнегреческий философ Платон. Он утверждал, что на нем располагалось могучее государство с очень высоким уровнем развития цивилизации. Возможно, даже превосходящим тот, что мы имеем сейчас.

Атланты могли с большой скоростью передвигаться по суше, летать по воздуху и плавать под водой. Они располагали какими-то устройствами, позволяющими получать энергию из окружающего эфира. Их эскулапы могли лечить самые тяжелые заболевания, проводить трепанацию черепа и вставлять в сердца искусственные клапаны.

Жители острова не знали войн и социальной вражды. Их города были благоустроены: атланты жили в просторных каменных зданиях, к каждому из которых были подведены водопровод и канализация. Они ходили по широким мощеным улицам и плавали в лодках по чистым каналам.

У атлантов было все. Но обласканные судьбой островитяне не хотели вспоминать о старой истине: боги награждают своими милостями не для того, чтобы люди жили для наслаждения. Во всяком случае, не только для этого.

Боги уничтожили цветущий остров, отправив на морское дно.

Причина сурового наказания состояла в том, что граждане Атлантиды забыли о своем высоком предназначении – развитии собственного ума, просвещении остального человечества и постижении устройства Вселенной. Они начали жить лишь ради накопления золота, веселого времяпровождения и услаждения своих тел.

И богов охватила ярость. Кому много дано, с того спрашивается строго. Иногда очень строго.

Большинство серьезных ученых считало, что Платон все это просто выдумал. Рассказывая об Атлантиде, он лишь иллюстрировал свои мысли о том, как современные ему граждане Эллады должны строить собственную жизнь. На самом деле, острова Атлантиды с его высокоразвитой цивилизацией никогда не существовало.

В левом углу на белом поле что-то чернело. Майор приблизил к стеклу глаза. И разобрал напечатанное мелким шрифтом: Paris, 1812.

Майор знал: Генерал очень любил карты, особенно старые. В шкафах, что стояли у него в кабинете, хранилась целая картографическая коллекция. Время от времени, Гергелевич, вывешивал одну из карт в столовой, на обозрение себе и гостям дома. Увлекающийся коллекционированием старый конструктор не раз показывал гостям дома, и в частности Ефиму, свои сокровища.

Но эту карту с Атлантидой Ефим у него никогда не видел.

И понятно почему. Космических пришельцев, неопознанные летающие объекты и домовых Гарри Григорьевич считал выдумкой невежественных людей. Он на корню пресекал даже попытки начать разговор о подобных вещах. Атлантида также, входила в перечень тем, на упоминание которых в своем присутствии Генерал наложил табу – строгий запрет.

Удивительным было то, что Гергелевич почему-то сам нарушил свое табу и повесил прямо у себя перед глазами эту фантастику.

Размышления майора прервала Генриетта Павловна.

– Ефим Алексеевич, можно вас на минуту. У меня лампочка в кухне над мойкой сгорела. Я ее никак вывернуть не могу. Вы не могли бы вашу мужскую силу применить, а?

– Грета, ты, что это гостя работать заставляешь? – недовольно приподнял мохнатые брови хозяин.

– Так Ефим Алексеевич же у нас, как свой, – пожала сильными плечами сибирская немка.

– Должен же я отблагодарить хозяйку за чай! – сказал майор и отправился вслед за Генриеттой Павловной. Они прошли по длинному темному коридору, и они оказались в просторной кухне. Ее стены до уровня человеческого роста покрывала бежевая керамическая плитка. Она смотрелась совсем новой, но, если присмотреться, приблизить глаза, становилось заметно – по глазированной поверхности змеились тонкие, как волос, извилистые трещинки. Плитка была ровесницей много чего повидавшей квартиры.

Центром кухни, бесспорно, являлся старый сервант. Своими размерами и архитектурой он напоминал дворец. Граненые стекла в его дверцах вздрагивали при каждом шаге и нежно звякали.

Рядом с сервантом висела большая плоская тарелка. На дне тарелки цветными красками был изображен средневековый замок. Его стены и башни вырастали прямо из обрывистой скалы. Позади замка – высились темно-синие горы.

Рыцарское гнездо смотрело на мир с мрачностью и угрозой.

Под картиной вилась надпись, сделанная на немецком языке ломким готическим шрифтом. В переводе на русский она значила: «Замок Альтан. Заложен в 1313 году от рождества Христова. Да защитит его Господь!»

Майор в свое время рассматривал декоративную тарелку очень внимательно. Судя по надписи на обратной стороне, она была сделана мастерами знаменитого германского города Мейсена ровно через шестьсот лет после основания замка, в 1913 году, – последнем мирном году перед началом Первой Мировой войны.

Мимикьянов кое-что знал о замке «Альтан», и потому не считал зловещий облик замка лишь созданием пылкого воображения романтически настроенного немецкого художника начала прошлого века. Совсем нет. Даже не подозревая о том, что произойдет через несколько десятилетий, мейсенский живописец чуткой душой художника ощутил настоящий характер этого места, его историю и судьбу. Судьбу загадочную и страшную.

В кухне сладко пахло ванилью.

«Наверное, Генриетта Павловна пекла плюшки, – подумал Мимикьянов, – Или это снова – запах ушедшей жизни? Тех событий, что за полвека кинематографической лентой промелькнули в этом непростом доме? Прошлое всегда пахнет сладким. Будущее – надеждой. А настоящее? А настоящее – тревогой», – беззвучно сказал майор самому себе.

В отличие от стен и серванта, кухонный стол с вытяжкой и мойкой был совсем новым.

С лампочкой над раковиной все, действительно, обстояло не просто. Светильник был вмонтирован в дно навесного шкафа так неудобно, что смена лампочки оказывалась на самом деле задачей не для женских рук. Пришлось попросить у хозяйки плоскогубцы и нож.

Не успел майор вынуть перегоревший источник света, как требовательно запиликал входной звонок.

Экономка пошла открывать.

– Кто там? – спросил Ефим у Генриетты, когда она вернулась.

– Мюллер опять нарисовался, – ответила она.

Майор вставил лампочку в патрон.

– С того света, что ли? – пошутил он, вставляя в пазы матовый экранчик.

– С этого, – ответила сибирская немка. – У нас в поселке так Секаченку с «Локомотива» зовут.

Мимикьяновская Интуиция вздрогнула и замерла, а его волчьи уши встали торчком. Ефим закрепил экранчик на положенном ему месте и повернулся к экономке:

– И что ему надо?

– Ну, откуда же я знаю? – повела плечами гражданка Эссель.

– Так уж ничего и не знаете? – демонстративно усомнился майор. – Уж вы-то Генриетта Павловна? Никогда не поверю!

– Ну, он без меня с хозяином разговаривает… Но я немного слышала, конечно… – потупилась экономка.

– И что слышали, Генриетта Павловна?

Женщина приблизила лицо к Ефиму и прошептала:

– Все про какой-то ГПУ спрашивает…

16. Непредвиденный конфликт

Ефим приложил палец к губам.

Оставив Генриетту Павловну в кухне, он тихо выбрался в коридор. Стараясь ступать бесшумно, майор направился к столовой. Ее стеклянная дверь с деревянным перепончатым переплетом была плотно закрыта. Но, разумеется, она не могла обеспечить полную звукоизоляцию. К тому же, разговор явно шел на повышенных тонах.

– Только не надо! – звучал голос Секаченко. – Не надо меня за нос водить!

– Виктор Сергеевич, ты русский язык понимаешь? Нет у меня никакого ГПУ! Нет! И ни у кого нет. Потому, что этого ГПУ давно нет на свете! – с непривычным для него раздражением отвечал Гергелевич.

– А, может быть, вы хотите ГПУ москвичам продать, а? – не обращая внимания на слова Гергелевича, громко произнес начальник службы безопасности акционерного общества «Локомотив». – Этим приезжим москвичам за большие деньги?

– Ничего я не хочу! И никаких москвичей не знаю!

– Ну, чего вы упрямитесь? – стоял на своем Виктор Сергеевич. – Цена не устраивает? Так скажите, сколько! Вы, Гарри Григорьевич, запомните, я этих москвичей в капусту изрублю. А ГПУ из поселка не выпущу!

– Руби! Не выпускай! – ответил хозяин дома. – Только никаких москвичей я не знаю.

Голоса замолчали.

Внезапно дверь распахнулась, и перед майором неожиданно вырос сам Виктор Сергеевич Секаченко.

– А это кто? – обернулся Виктор Сергеевич вглубь комнаты. – Дядя Никто? Или, Гари Григорьевич, это – ваша собачка? Мы же видели, как этот москвич к вам зашел! Мы же не дети, знаем, за кем смотреть!

Секаченко сгреб рукой ворот майорской рубашки и потянул его внутрь комнаты.

Видимо, просто сработал рефлекс. Во всяком случае, ничего похожего Ефим делать не собирался и потом в случившемся себя упрекал.

Он перехватил своей ладонью руку противника у запястья и, резко шагнув назад в коридор, дернул его за собой. Виктор Сергеевич вылетел из столовой, как пробка из бутылки.

Подобного обращения с собой он никак не ожидал и растерялся. Потому и к удару в солнечное сплетение оказался не готов. Виктор Сергеевич охнул и согнулся крюком. Ефим захватил его правую руку болевым захватом и потащил к входной двери. Около нее Секаченко попытался высвободиться, но Ефим так нажал на сустав, что начальник службы безопасности только зашипел и оставил попытки вырваться из плена. Открыв свободной рукой замок, майор выбросил незваного гостя на лестничную клетку.

– Ну, сволочь, – прорычал Виктор Сергеевич, разгибаясь, – ну, змееныш, теперь с тобой другой разговор будет… Теперь тебе уезжать не надо! Здесь навсегда останешься. Трупаком.

Ефим вышел на лестницу и прикрыл за собой дверь.