Тайная геометрия Скрягин Александр

10. Кто играет на гобое?

Народная мудрость оказалась не права.

Небольшая ложка дегтя широко распространенного сорта «ревность» все-таки не смогла испортить бочонок с медом женского колдовства.

Ангелина ждала майора у двери в кабинет и сразу приблизилась к нему на предельно близкое расстояние.

– Ефим, – сказала она, устремив на него снизу вверх свои выпуклые стрекозиные глаза, – понимаешь, этот индюк хочет пустить серию статей во всех газетах, какой он хороший… Ну, пристал ко мне, сделай, да сделай, я, конечно, взялась: деньги обещал хорошие, аванс дал, – не дожидаясь его вопросов, объяснила она причину, по которой оказалась в отдельном кабинете с Бамбалаевым.

– Слушай, Аня, давай, вот тут пройдем в Зимний сад, немного прогуляемся, – вдохнув идущую от женщины горьковатую сладость свежескошенной травы, забормотал майор. Пресный вкус ревности сразу забылся.

– Да, ты что, Ефим, сума сошел?.. Не сейчас… Этот же Бешеный Бамбалай меня ждет, про себя истории рассказывать, какой он страшный и ужасный… – лепетала Рогальская, а сама, подхватив майора под руку, увлекала его к двери в переход, ведущий к Зимнему саду.

Однако на этот раз путешествие в страну исполнения желаний пришлось отложить. И Бешеный Бамбалай оказался здесь не причем.

– Ефим Алексеевич? Мимикьянов? – окликнули майора у стеклянных дверей перехода.

Ефим обернулся.

В двух шагах от него стоял Гобой.

Гобой – это духовой инструмент, представляющий собой длинную трубку, слегка расширяющуюся на одном конце. Внутри у нее, как у змеи, находится раздвоенный язычок из камышового стебля. Он придает его звучанию какой-то колдовской, гипнотизирующий звук.

Такой вот опасный инструмент и стоял напротив майора.

Разумеется, не музыкальная трубка, а высокий худощавый человек. Узколицый, длинноносый, с просверленными близко к переносице отверстиями для глаз. Зрачки у него были почему-то не круглые, а овальные, как арбузные семечки, поставленные вертикально.

Хороший темно-серый костюм болтался на нем свободно, как на вешалке.

Мимикьянову почему-то сразу захотелось назвать его именно так – Гобой. Под этим именем он и был помещен майором во внутренний каталог для личного пользования. Хотя, конечно, музыкальный инструмент, представляясь, назвал себя по-другому:

– Крабич, – сказал он, протягивая Мимикьянову вишневую книжицу служебного удостоверения. – Подполковник Крабич Игорь Иванович. Я являюсь сотрудником специального отдела управления информации и прогнозов Министерства по чрезвычайным ситуациям.

В удостоверение все именно так и значилось.

Все известные майору знаки скрытого подтверждения подлинности документа в удостоверении имелись. Хотя МЧС, как ведомство совершенно самостоятельное и очень гордое, могло, никого не спрашивая, ввести и какие-нибудь не известные ему опознавательные секреты.

– Ефим Алексеевич, вы не могли бы уделить мне несколько минут? – прогудел Гобой. – Поверьте, я никогда не стал бы отвлекать вас от беседы со столь очаровательной спутницей… – в этом месте своей плавной речи Крабич сделал аккуратно подстриженной темной головой короткий поклон в сторону Ангелины Анатольевны. – Но, острейшая необходимость. Буквально – как нож к горлу!

«И, что сегодня за день такой? – подумал Ефим, – Всем я нужен. Никто без меня обойтись не может! Да, Закон Нужности прав: если, человек не нужен, то уж – никому. А если вдруг понадобился, то – всем!..»

Мимикьянов нашел взглядом столик, где его ожидал Леша Грибков и нетронутый бифштекс. Начальник службы безопасности «Топологии», смотрел в его сторону. Майор махнул ему ладонью: обедай пока один, у меня дела.

Ефиму хотелось и бифштекса и еще больше – неформального общения с пресс-секретарем «Топологии» Рогальской в Зимнем саду. Но контакты с людьми – это главное оружие настоящего оперативного работника, каким не без основания, считал себя майор Мимикьянов. Отказываться от новых контактов он не имеет ни морального, ни профессионально права. Ни при каких обстоятельствах. Даже самых сложных, как например, те, что существовали в данный момент.

Майор с печалью взглянул на Ангелину.

«Это – рок, – читалось в его взгляде, – Обстоятельства сильнее нас».

– Ангелина Анатольевна, – сказал он официальным тоном, – через час жду вас в Зимнем саду! Если не сможете, будьте добры, позвоните мне, пожалуйста, по мобильному!

И тут же, вспомнил, что оставил свою трубку дома. Таскать с собой электронный ошейник, надетый начальством, Мимикьянов очень не любил. Несмотря на строгое предписание служебной инструкции, постоянно иметь мобильник при себе, он постоянно забывал маленького надоедалу дома.

– Нет, не звоните, – поправился он. – Постарайтесь все-таки прибыть лично!

Ангелина Анатольевна полыхнула взглядом сквозь круглые очковые линзы и пропела:

– Я обязательно позвоню вам, Ефим Алексеевич!

Затем она плавно повернулась, ловко мотнув подолом яркого летнего платья, и скрылась за вишневой шторой, прикрывающей вход в отдельный кабинет.

– Предлагаю пройти на крышу! – сказал Мимикьянову новый знакомец.

На крыше Дома ученых располагалась кофейня с необычным для таких заведений названием «Параллельный мир». Видимо, оно должно было отразить местный колорит.

Поднявшись на плоскую крышу, они сели под полосатый зонтик. Официантка быстро принесла две крохотные толстостенные чашечки с душистой «Арабикой». Прежде чем произнести слова, оба, не сговариваясь, посмотрели вокруг.

Их окружали рафинадные здания научного городка, улицы, покрытые, выгоревшим за лето асфальтом, пестрые бархатные клумбы с цветами и темный непроглядный бор. Все это заливало августовское солнце, желтое, как сироп из-под яблочного варенья. Оно было еще по-летнему ярким, но уже по-осеннему, спокойным. Воздух не беспокоил ни излишним теплом, ни холодом. Свежий ветерок вел себя столь тактично, что даже хотелось порекомендовать ему двигаться чуть поживее.

Нет ничего лучше, как сидеть в такой день за чашечкой ароматного кофе и размышлять. Кажется, будто Мир, не упрямясь, готов открыть тебе свои самые запрятанные тайны. Знай, только спрашивай, не ленись!

Ефим прислушался.

Да, конечно в мире звучала Баркарола Петра Ильича Чайковского из цикла фортепианных пьес «Времена года». Правда, сам композитор посвятил Баркаролу июню, но своенравный Мимикьянов считал, что к барочному августу Баркарола подходит куда больше. Баркарола звучала неслышно для всех сидящих на крыше. Но не для Ефима. Он-то все слышал.

– Я к вам за помощью, Ефим Алексеевич! – сделав глоток кофе и, собрав в уголках глаз веселые морщинки, теплым, дружеским тоном произнес Гобой.

– Сделаю, что могу, – охотно согласился Ефим, – только, конечно, сначала я должен согласовать помощь со своим руководством. Вы-то наши порядки знаете, подполковник.

– А вот этого, как раз и не нужно делать! – еще добавил теплоты в голос деревянный духовой инструмент в человечьем обличье. – Что у вашего начальство разве своих дел мало, чтобы еще мы с вами ему надоедали, а? – раздвинул он в улыбке узкий рот.

– Ничего не поделаешь. Инструкция, – с умеренной досадой произнес майор.

– Это – правильно! – поднял вверх указательный палец Крабич. – Инструкции зря не пишут. Только инструкции разные бывают. Есть ведь и такая инструкция, которая говорит, что иногда информировать начальство как раз и не следует.

Он вынул из нагрудного кармашка пиджака ламинированную карточку, размером с удостоверение и протянул майору.

Ефим взял гладкий прямоугольник.

Это был специальный вкладыш в удостоверение, о существовании которого Ефим знал, но видел только однажды – на курсах повышения квалификации в Новосибирске. Подобные вкладыши выдавал только секретариат Кабинета Министров чиновникам, направляемым для выполнения особых поручений.

На карточке указывалось:

«Все сотрудники государственных органов и местного самоуправления обязаны оказывать владельцу данного документа всемерную помощь, без информации об этом своего непосредственного руководства. Вкладыш действителен при предъявлении служебного удостоверения».

На лицевой стороне внизу – подпись первого вице-премьера. На ней круглая печать правительственного секретариата. Слева – фотография владельца.

Майор на секунду поднял глаза.

Фотография реальной личности соответствует.

Знаки скрытой идентификации документа – на месте. Или, точнее говоря, как будто, на месте. Майор не был специалистом по подобным карточкам.

Он оценивающе приподнял брови и уважительно покивал головой. Хотя, разумеется, предписания прочитанного грозного документа для него мало, что значили. Федеральная служба безопасности подчинялась не главе Кабинета министров, а главе государства – Президенту, и только его директивы, либо приказы лиц им на то уполномоченных, являлись обязательными для майора Мимикьянова. Конечно, вслух произносить ничего этого он не стал, а вежливо поинтересовался:

– Слушаю вас. Чем же я могу помочь?

Крабич сделал маленький глоток тягучего темно-коричневого кофе и посмотрел вниз, на лежащий у его ног научный городок. Вслед за ним и майор посмотрел на бархатный августовский мир, пахнущий так, будто рядом, за сахарными стенами зданий, кипел огромный, – со стадион размером – блестящий медный таз, где варилось варенье из медовых сибирских яблок.

Рай, да и только!

Только вот в ушах майора Мимикьянова неслышно для окружающих теперь уже звучал не созерцательный Петр Ильич Чайковский, а нервный Клод Дебюсси. Ноктюрн «Облака». На первый взгляд в этой музыке тоже все мило и спокойно. Но среди этой тихо струящейся меланхолии вдруг падает тревожный, пугающий звук. Звук предвещающий. Предвещающий… если бы еще знать, – что?

Игорь Иванович Крабич вернул взгляда за столик, поелозил им по столу и в упор взглянул на Ефима.

– Понимаете, майор, наши специалисты пришли к выводу, что климатические аномалии, наблюдающиеся последнее время в вашей области, в частности смерч, прошедший по южным районам в июле, имеют… – подполковник МСЧ сделал паузу, – рукотворный характер.

– Интересно, – качнул головой Ефим.

Гобой поднял вверх указательный палец, словно, обращая внимание на то, что будет сказано дальше:

– Наши аналитики пришли к выводу: эти не характерные для вашей климатической зоны природные катаклизмы вызваны искусственно. Их вызвал особый прибор, способный по лазерному лучу направлять в атмосферу огромное количество электромагнитной энергии сверхвысокой частоты. В высоких слоях атмосферы создается небольшая, очень горячая область. Она совсем не велика по размерам – всего несколько кубических метров, – но, как крупинка соли в насыщенном растворе, она становится центром образования в атмосфере аномальных зон, размером в десятки, сотни и даже тысячи километров.

Игорь Иванович сделал паузу, чтобы Ефим оценил сказанное.

Ефим покачал головой, показывая: оценил.

– Над целыми краями может неожиданно образоваться антициклон – с воодушевлением продолжал Крабич, – Антициклон – это зона повышенного давления, она станет выталкивать из себя облака. Ничем не закрываемое солнце станет светить много суток с утра до заката. В результате установится невероятная сушь, сжигающая урожай, и вызывающая лесные пожары.

Мимикьянов покачал головой, будто представив открывшуюся перед его взором ужасную картину природного бедствия.

– Или, наоборот, – продолжал гудеть Гобой, – возникнет циклон – зона пониженного давления. Он станет всасывать в свою разряженную яму влажные тучи со всего континента. И, не прекращаясь, будет лить дождь, вызывая затопление огромных территорий с населенными пунктами, огородами, дорогами, полями с пшеницей. А, возможно, и того хуже, – закрутятся сверхмощные атмосферные вихри – торнадо, тайфуны и смерчи. Вы же понимаете, какой ущерб они могут нанести, какие жертвы вызвать? А расхлебывать все это, естественно, придется нам – Министерству по чрезвычайным ситуациям.

– Серьезная у вас работа, – с оттенком восхищения в голосе произнес майор.

– Спасать людей – очень серьезная работа, – подтвердил подполковник МЧС. – Но все это я говорю вам, чтобы вы правильно отнеслись к главному…

– Постараюсь отнестись правильно, – пообещал майор.

Крабич поставил чашечку на стол, подался вперед и, глядя на Ефима из-под лобья, отчетливо выговаривая слова, произнес:

– У нас имеются сведения, что этот прибор был похищен из лаборатории пространственных измерений акционерного общества «Топология». В свое время он разрабатывался там по заданию министерства обороны. И похитил его один из работающих в лаборатории сотрудников.

Сказав эти слова, Крабич резко распрямился и откинулся на спинку стула с выражением на лице: я сказал, теперь вы думайте.

Майор был, мало сказать, озадачен.

Он был изумлен.

Хотя внешне это и не показывал.

Лаборатория пространственных измерений, в свое время, действительно, работала над целым рядом исследований по заданию министерства обороны. Но никаким климатическим оружием, да и вообще никакими проблемами трансляции энергии на расстояние, никогда не занималась. Над системами наведения огня для ракетных комплексов и артиллерийских установок, когда-то работала. Это было. Но климатическим оружием – никогда. И никаких приборов, способных нагревать ионосферу в ней быть просто не могло.

В лаборатории имелись специалисты в области измерений пространства, оптики, радиолокации. Но специалистов по трансляции энерго-заряженных частиц в атмосферу нет, и не было.

Да, и вообще, уже пять лет, как вся лаборатория не имела оборонных заказов. Вся он теперь стояла из трех человек – Максима Карликова, Феликса Бобина и Евгения Вергелесова, в эти минуты пьющих пиво в забегаловке рядом с Домом ученых.

«Ерунда какая-то…

Получается, кто-то из них самостоятельно, вне плана работы лаборатории, изготовил установку, способную изменять климат? Прибор, над созданием которого бьются в разных странах десятки институтов с тысячами самых способных ученых? Бьются, но, судя по спецобзорам, до полного успеха очень далеки… А кто-то из этих троих такой прибор смастерил?

Нет, не может быть… Чушь!» – сказал себе майор, а вслух произнес:

– Игорь Иванович, а откуда у вас такие сведения?

Гобой посуровел лицом и звук издал низкого тембра:

– Откуда – сказать не могу, Но, сведения точные. Наш департамент, знаете, очень тесно сотрудничает с разными компетентными структурами, в том числе, и с вашим главком в Москве.

– А, что вы от меня хотите? – поинтересовался майор.

– Совместной работы, Ефим Алексеевич! – взмыл вверх голос Гобоя. – Совместной работы. У нас есть сведения, что владелец прибора собирается его продать. Разумеется, за очень солидные деньги. Потенциальные покупатели – люди, работающие по заданию одной из тех стран, что находятся на Ближнем Востоке. Вы понимаете, что они могут натворить, имея в руках такую игрушку, а?

Ефим сказал движением бровей – понимает.

– Прежде всего, я хочу с вами посоветоваться, – сухим деловым тоном производственного совещания продолжил Крабич. – Вы ведь по линии органов безопасности курируете «Топологию» на протяжении последних лет. Подумайте, у кого из сотрудников лаборатории пространственных измерений этот прибор может находиться?

Майор подумал.

«Гобой! – решил он, – Настоящий Гобой».

– Хорошо, я подумаю, – пустил он в ход свою всегда готовую к употреблению фирменную фразу.

Она майора ни к чему не обязывала. Но создавала у собеседника впечатление, что его предложение принято.

На самом деле, ничего подобного, не было.

Похожий лицом и фигурой на степного волка майор Мимикьянов никогда ничего не обещал. Никому. Исключая, разве что, своего непосредственного начальника Гошу Пигота.

Но тут уж, деваться ему было некуда. Начальник есть начальник.

11. «Не продавай шапку, Иван Иванович!»

Рогальская его ждала.

Ангелина Анатольевна сидела на бортике журчащего фонтанчика. И смотрела в разные стороны глазами, круглыми линзами очков и крепкими яблоками коленей.

Увидев подходящего Ефима, она оживилась, спрыгнула с бортика и затараторила:

– Я уже думала, ты не придешь! Звоню, – ты не отвечаешь… А мне уже бежать надо! Шеф ждет, я уже опаздываю… Уже почти опоздала… – говорила она, а сама увлекала его за высокую стену из самшитовых кустов. А, может быть, это Ефим ее увлекал. Во всяком случае, никто не сопротивлялся.

Полутораметровое пространство между стеной и самшитовыми зарослями являлось местом проверенным. О его существовании, кроме, садовника, никто не догадывался, и от посторонних взглядов оно скрывало надежно.

Через семь минут Ангелина с двумя красными пятнами на щеках и белым, как сметана, лбом, поправляя что-то под платьем, произнесла, неровно дыша:

– Ну, все, Ефим, я побежала… Меня Лисоверт убьет, точно убьет!..

Когда Ефим, вслед за Рогальской протиснулся сквозь самшитовую стенку, пресс-секретаря в Зимнем саду уже не было. Только в бальзамическом воздухе, насыщенном испарениями тропических растений, ощущался, искусственный запах женских духов. Но он быстро таял, не в силах соперничать с могучей фабрикой натуральных ароматов. Прошло с десяток секунд, и природа окончательно победила, рассеяв и поглотив чуждые ей химические молекулы. Через считанные секунды о присутствии женщины не напоминало ничего.

Майор остался один.

Вернее, он думал, что остался один.

Не успел он выдохнуть воздух, окончательно завершая только что случившееся событие, как из-за альпийской каменной горки выступил невысокой плотный крепыш.

На нем без единой морщинки сидел светло-синий летний костюм с галстуком в мелкую красно-белую полоску. Узел галстука, отметил Ефим, был завязан безукоризненно. Это обращало на себя внимание. В последнее время галстуки завязывать разучились. Не только у обычных людей, – даже у публичных политиков, участников элитарных вечеринок и дикторов телевидения, – узлы накручивались безобразной толстой котлетой. А не аккуратным, обращенным вниз равнобедренным треугольником, чья форма была выверена десятилетиями борьбы мужчин за собственную привлекательность.

– О, женщины! Цветы жизни и радость мужчин. Завидую! – приятным баритоном с легкими гортанными нотками, уроженца Кавказа, произнес незнакомец.

Ефим перевел взгляд на то, что находилось над галстуком.

Лицо.

Слегка смуглое. Глаза – карие. Рот твердый. Нос – помесь клюва крупной хищной птицы и спелого банана. Характерная примета – выдающийся вперед подбородок, похожий на костяной биллиардный шар, но только не цвета слоновой кости, а словно вымазанный черным обувным кремом. В центре шара – небольшая ямочка, как от хорошего удара твердым кием. Заслуживающее внимания лицо.

– Георгий Константинович Ицехвели, – сказал его обладатель, протягивая руку. – Но я люблю, когда меня зовут просто – Гоча.

Ефим прислушался к его голосу. Похоже, все-таки по горным тропинкам ходил не сам Гоча, а его родители. Если не дед с бабкой. А то и более отдаленные предки. Акцент, да и гортанные нотки, скорее, наигрывает. Кавказец среднерусского разлива, сделал вывод Ефим.

Гоча руку жал осторожно, но из своей ладони не выпускал, ждал, чтобы майор назвал себя. Майор и назвал:

– Иван Иванович, – твердо произнес он, и, видя, что, Георгий Константинович не удовлетворен, добавил: – Иванов.

Мышцы на мужественном лице собеседника на мгновение напряглись. Но тут же распустились в улыбке:

– Ай, правильно, генацвале! Верно, говоришь! Я так и думал: Иванов Иван Иванович! – он подмигнул веселым грачиным глазом, и, наконец, отпустил Мимикьяновскую ладонь.

Майор слегка развел руки, что можно было понять как угодно. Например: «Да, вот, такими уж, распространенными, как картошка, именем, отчеством и фамилией меня мама с папой наградили, что ж тут поделаешь!», Или, так: «Сам понимаешь, что зовут меня по-другому, но давай пока на этом варианте остановимся».

– Слушай, Иван Иванович, а чего этот мы тут с тобой здесь, в кактусах стоим, а? День-то какой? – дружелюбно блестя птичьими глазами, спросил новый знакомец. – А, что, если, на воздухе посидеть? Винца хорошего выпить? Люля-кебаб немножко покушать? И поговорить? А? – склонил он к плечу крепкую голову.

– О чем мы с тобой, Гоча, говорить будем? – поинтересовался майор.

– У хороших людей всегда, о чем поговорить найдется! – подмигнул птичьим глазом потомок горных абреков. – О шапке твоей электрической, например, а? Ты как?

Майор смотрел на Гочу и соображал.

Планы на дальнейший день у него в голове были совсем другими.

Странный кавказец появился на его пути неожиданно, как принесенный почтальоном счет в пол зарплаты за телефонные переговоры с Петропавловском-Камчатским, которых не было не только в прошлом месяце, но и вообще никогда в жизни. Появился, и сразу – нарушил дальнейшие его планы на день.

«Что еще за электрическая шапка такая? – думал Ефим. – То ранцевый вертолет на ракетной тяге, то – какая-то микроволновка для ионосферы, теперь вот – электрическая шляпа…»

Он подумал-подумал, да и кивнул Гоче, соглашаясь на его предложение.

Из Зимнего сада они вышли через служебную дверь, ведущую во двор Дома ученых. Инициатором такого пути был Ицехвели.

В голове у Ефима закрутилась заводная «лезгинка». В этом, учитывая происхождение его спутника, не было ничего удивительного. Ни «Степь широкая» должна же была зазвучать у него в ушах! Удивительной была лишь аранжировка горского танца. Лезгинка звучала в исполнении тонких серебряных труб и тяжелых труб-валторн. И вот в такой интерпретации становилось очевидным: лезгинка – это не только танец задора и веселья. Это – танец скрытой тревоги. Просто эта тревога хорошо в нем спрятана.

Обойдя серую стену Дома ученых, они оказались у пивного бара.

Когда они шли между столиками, Ефим увидел, что лаборатория пространственных измерений в полном составе сидела над кружками с пивом. Ее сотрудники пригнулись и сдвинули головы. Будто заговорщики. Заметив Ефима, они позы не изменили. Но провожали его и Гочу блестящими глазами до самой шторы в отдельной кабинет. Так локаторы ПВО следят за идущими вдоль границы вражескими истребителями до той поры, пока те не уйдут, заваливаясь на крыло, вглубь своей территории.

А за пластмассовой, как в ванной комнате, шторой все уже находилось в готовности.

На скатерти стояли две большие тарелки. На тарелках – покрытые коричневой корочкой колбаски люля-кебаба, политые ярко-красным томатным соусом. Горки ломтиков жареного во фритюре картофеля – на отдельной посуде. Между ними – большое блюдо с зеленью, поблескивающей водяными капельками. В самом центре, над всем этим великолепьем – высокий керамический кувшин с длинным тонким носиком, изогнутым, словно шея у лебедя.

Ицехвели разлил вино в тонкие бокалы. Солнечные лучи взломали непроницаемую винную поверхность, высветив таинственную внутренность гранатовой пещеры, где обитал демон веселья – добродушный, капризный и коварный, – в зависимости от настроения.

– Слушай, Иван Иванович, давай выпьем за твою светлую голову! – высоко подняв бокал, с задушевной торжественностью опытного тамады, произнес Гоча.

– Голова, как голова, – на всякий случай поскромничал Ефим. – Чего за нее пить?

– Э-э-э, нет, дорогой! – энергично возразил Ицехвели. – За такую голову выпить стоит! Какая еще голова такую электрическую шапку придумать смогла? Никакая не смогла! А твоя – смогла! Это ж надо такое… – Гоча пошевелил пальцами свободной руки, – сотворить! Я скажу тебе, Иван Иванович прямо! Не такой Гоча человек, чтобы с тобой хитрить! – Он слегка нагнулся над столом. – Ведь в нашем деле, что самое главное? Не бумажки из кассы взять. Сейф ломануть и дурак сможет! Инкассатора на землю положить – ума много не надо. Они сейчас такие, что на рожон лезть не будут. Не за что им теперь умирать. Еще за свои деньги рискнуть можно, а за чужие? Но взять деньги – полдела, даже четверть, одним словом, тьфу, ерунда! Главное, – как уйти? Как сначала подойти не заметно, и как после дела с овощами уплыть! Тут-то как раз вилка в штепсель и не входит! Тут-то все и палятся! А с твоей шапкой-невидимкой – красота получается! Заслоны тишком миновал, появился, где надо, автоматом, да мордой раскрашенной сторожевых псов пугануть, и – фиу! – нет тебя! Исчез! В воздухе растворился! Кого ловить – неизвестно! Красота! Конечно, если бы еще твоя шапка-невидимка не одну минуту работала, а, скажем, час! Ну, хоть полчаса! Каких бы можно было дел наделать!

Ицехвели мечтательно уставился в даль проспекта Науки. Какое-то время он сидел неподвижно, погруженный в сладкие грезы открывшихся его внутреннему взору перспектив. Потом он вздохнул, возвращаясь в пивбар, и, взглянув на Ефима, махнул рукой:

– Да, я все понимаю! Емкость аккумулятора, запас энергии! Все знаю! Гоча – человек образованный! Гоча – политехнический институт закончил. Почти… Но, скажу тебе так, и одна минута, это в нашем деле – ой, как не мало! Как раз на подход-отход! Так что, ты, Иван Иванович, не возражай – золотая у тебя голова. Вот давай, за нее и выпьем! – в конце речи тон голоса Георгия Ицехвели взлетел почти на октаву.

Не найдя, что ответить на прозвучавшую в его адрес льстивую кавказскую оду, Мимикьянов только пошевелил волчьими бровями и выпил половину бокала. Рубиновое вино оказалось отличным. В меру терпким. В меру сладким. Кислинка – тоже без перебора.

Когда Ефим опускал на стол недопитый бокал, ему показалось, что живущий там демон, умильно сложив ручки на груди, поощрительно улыбается ему, покачивая головой, украшенной козлиными рожками.

А в уши к майору Мимикьянову, как-то совсем незаметно, пробралась новая мелодия.

Он прислушался.

Это во второй раз за сегодняшний день проснулось «Болеро» Равеля. Странная, повторяющаяся мелодия будто подстегивала неторопливо идущий среди песков времени незримый Караван Событий.

– Пробуй люля-кебаб, дорогой! – сказал Гоча. – Специально для тебя делали! По моему рецепту. Из барашка! С куркумой! Пальчики оближешь, а, потом и вилку скушаешь, потому что остановиться не сможешь!

Ефим попробовал мясную колбаску. Действительно, Гоча не обманул: люля-кебаб оказался выше всяких похвал: покрытый тонкой хрустящей корочкой сверху, сочный и парящий ароматом внутри. С настоящим мясным вкусом, приправленным какой-то возбуждающей экзотической ноткой.

– Только вот, что я тебе скажу, светлая голова, Иван Иванович! – подался в сторону майора, хлебосольный собеседник. – Зря ты с Кирпатым дело ведешь! Зря. Он тебя, Иван Иванович, обманет.

– Да? – сдвинул брови в черную линию Мимикьянов.

Кавказец ударил ладонью по столу:

– Это я тебе говорю, Гоча Ицехвели! Обманет! Да, он, Иван Иванович, и цены хорошей тебе не даст! Он же – синяк зоновый. Эти шакалы коцаные в настоящих делах понимают, как ишак в винограде.

– Вообще-то, он неплохие деньги обещает… – с важным выражением лица проронил майор.

– Ну, и сколько же, дорогой Иван Иванович, он тебе обещает? – склонил голову к плечу Гоча.

Майор посмотрел поверх его головы, прикидывая какую цифру назвать. Но, кто же знает, какие теперь цены на шапки-невидимки? Майор боялся ошибиться и попасть впросак.

Его выручил сам Ицехвели.

– Да, ладно, – махнул он рукой – Думаешь, я не знаю? Гоча все знает! От Гочи ничего не скроешь! Сто тысяч хеврюшек он тебе грозился отрезать. Что, не так? – торжествующе блеснул глазами кавказец.

Ефим приподнял сросшиеся брови, а потом, резко опустил, почти нахлобучив их на глаза: дескать, угадал, Гоча! Прямо в точку попал!

– Вот! – энергично делил люля-кебаб на куски Ицехвели. – А я даю тебе двести! Двести штук хеврюшек, хоть сейчас!

Ефим пошевелил бровями, что должно было означать: «Неожиданно! Подумать надо!»

– Я тебе так скажу, Иван Иванович! – с интимными нотками в голосе произнес Гоча. – Ну, кто такой этот Кирпатый? Ну, и что, – в авторитете? Да, кто его вообще знает? А Гочу Ицехвели – все знают! Вот ты, Иван Иванович, и то, наверняка, обо мне слышал… Так?

Сколько майор не напрягал память, ничего оттуда не выплывало. Да, впрочем, по кадровому составу уголовных авторитетов он и не был большим специалистом.

Ефим изобразил лицом нечто такое: «Ну, кто же про тебя, Гоча, не слышал! Разве глухой, да и тому соседи на пальцах объяснили».

– Так – как, а? По рукам? – с веселым напором произнес Ицхевели.

– Подумать надо, – качнул головой Мимикьянов.

– Конечно! – всплеснул руками покладистый южанин. – Конечно, подумай дорогой! Хочешь – час думай! Хочешь – день думай! Хочешь – два думай! И я тебе еще вот, что скажу. Двести штук хеврюшек это – одно. А к ним я тебе каждый месяц тебе по штуке хеврюшек приносить буду. Три года! Ну, вроде, как зарплату!

Мимикьянов недоверчиво покачал головой.

– Думаешь обману? – склонил голову к плечу Ицехвели.