Тайная геометрия Скрягин Александр
Уничтожили и самого Челестино.
Его сожгли.
И как сожгли!
Тайно! На задворках Ватиканского дворца. Глубокой ночью.
Это, наверное, единственный случай за всю историю католической церкви. Казнь вероотступников – аутодафе, с латинского «акт веры» – всегда проводилась при максимальном стечении людей. Как правило, в Воскресный день. И это понятно: сожжение было не просто наказанием, но средством воспитания паствы.
А тут – в темноте. Секретно. Без свидетелей.
«Непонятно», – говорил себе любознательный майор, хмуря сросшиеся на переносице волчьи брови.
Он поискал то, как объясняют эту странную историю историки.
Их версия была такова.
В душе тюремной «наседки» проснулась совесть. Челестино раскаялся и решил сообщить своим патронам, что он оболгал сокамерника. Человеческая душа – так же загадочна, как Вселенная, и даже в сердце провокатора, бесспорно, может прозвучать голос ангела.
На первый взгляд версия выглядит правдоподобной. Но только не для профессионала с оперативным опытом.
Челестино, разумеется, вполне мог раскаяться и отказаться от своих прежних показаний. Но, чем объяснить такой испуг высшего руководства католической церкви, включая самого Папу?
Следствию отказ Челестино от своих показаний особыми неприятности не грозил.
Челестино был далеко не единственным провокатором, направленным в камеру к Бруно. К тому же, его показания были и далеко не самыми страшными для подсудимого. Например, другая «наседка» Грациано наговорил о высказываниях Джордано куда более страшные вещи. Например, в своем рапорте о проделанной работе, он написал, что, якобы, наедине с ним Бруно отрицал Святость самого Папы! Ноланец ставил под сомнение его безгрешность и действенность отпущения грехов, которые тот дарует! В те времена ничего хуже подобных обвинений и придумать было нельзя.
На фоне показаний Грациано и еще нескольких специально подготовленных свидетелей, простенький донос Челестино смотрелся невинной школьной ябедой. Без него на судебном процессе можно было легко обойтись.
«Откуда же тогда столь нервная реакция высших католических иерархов, включая самого главу Ватикана? Что же такое сообщил кардиналам Челестино, не дождавшийся ответа на свое письмо, и неожиданно самолично явившийся в Папский дворец?» – спрашивал себя оперативник научно-технической контрразведки, превратившийся на время в исторического детектива.
И кое-что обнаружил.
В литературе упоминался следующий факт.
Один итальянский исследователь сразу после Второй Мировой войны обнаружил в архиве Ватикана несколько ветхих разрозненных листов. По его мнению, они представляли собой ответы Челестино на вопросы следователя Трибунала Святой инквизиции. Раскаявшийся тюремный стукач на допросе заявил следующее:
В одну из ночей к нему в келью самолично явился его бывший сокамерник Бруно, который в это время должен был находиться в Ватиканских подвалах. Он разбудил спящего монаха и начал его стыдить. По словам Челестино, его бывший сокамерник сообщил ему, что он может в любое время беспрепятственно покидать подземные казематы Святейшей Инквизиции и расхаживать, где ему вздумается.
Правда, другим историкам проверить приведенные факты не удалось. Сразу после публикации статьи, данные рукописные листы, исчезли из Ватиканского архива.
Но и на этом тайны, окружающие жизнь и смерть странного философа не кончаются.
17 февраля 1600 года не раскаявшийся еретик Джордано Джованни Бруно по прозванию Ноланец был сожжен на площади Цветов в Риме при большом скоплении римлян и паломников со всей Европы. На аутодофе присутствовало все высшие кардиналы во главе с самим Папой Клементом Восьмым.
Католическая знать торжествовала: ни один вероотступник не уйдет от ее карающей руки. Она, как и прежде, всесильна и беспощадна к еретикам!
Но уже тогда у присутствующих возникли непонятные сомнения: кого или что сожгли на площади? Многие говорили: среди веток сухого хвороста не живой человек, а одетая в монашеский балахон мертвая кукла из тряпок. Именно она молча выслушала приговор Святейшей Инквизиции и без крика и стонов потонула в ярком пламени.
Нашлись даже люди, заявлявшие, что уже после казни видели самого Ноланца живым и невредимым.
Церковь, разумеется, никак не отвечала на глупые обывательские слухи.
Но вскоре произошло очередное невероятное событие.
Слухи стали неожиданно подтверждаться неофициальными признаниями самих католических иерархов: на площади Цветов, в самом деле, сожгли не живого человека, а лишь его изображение!
Кардинал Роберто Беллармино, генерал Ордена иезуитов, входивший в состав Трибунала инквизиции, вынесшего смертный приговор Ноланцу, якобы даже заявил в присутствии нескольких светских лиц, что уже после 17 февраля он виделся с Бруно, и они с ним о чем-то горячо поспорили. Причем, осужденный обещал передать кардиналу лично в руки свой трактат «О настоящем виде пространства», где содержится великая тайна. Якобы, владеющий этой тайной может перемещаться в пространстве на огромные расстояния за считанные мгновения, появляться из ниоткуда в любом месте и, в случае надобности, бесследно исчезать.
Выполнил ли Ноланец свое обещание – неизвестно.
Но вот какой интересный текст обнаружил Ефим, завершая свое собственное расследование загадочных событий, происшедших в далекой Италии много лет назад.
В трактате Джордано Бруно, озаглавленном «О бесконечности, Вселенной и мирах», переведенном с латыни и изданном в Санкт-Петербурге в конце позапрошлого века, говорилось:
«Мы привыкли к тому, что пространство имеет длину, ширину и высоту, но на самом деле, оно имеет еще и высоту высоты, и ширину ширины, и длину длины, а, может быть, и еще другие измерения.
Тот, кто сможет увидеть мир в этих измерениях, станет как бы властелином пространства. Он сможет преодолевать огромные расстояния по новым путям за очень короткое время. Так, тысячу лье между Парижем и Виттенбергом можно преодолеть всего за один день, путешествуя с помощью обычного медлительного осла или даже просто пешком.
Но о том, как научиться видеть данным нам от природы глазом эти измерения, автор предполагает подробнее сообщить своим высокочтимым читателям в другом трактате под названием «О настоящем виде пространства». Этот трактат автор намеревается специально посвятить подробному освещению этого важнейшего и интереснейшего вопроса».
На этом странном тексте и закончилась оперативная разработка, проведенная майором Мимикьяновым по письменным показаниям свидетелей в средневековой Европе четырехсотлетней давности.
Вот, о чем думал и, что вспоминал Ефим, идя темным сосновым бором.
Пахло сосновой смолой.
Меж рыжих стволов звучал размышляющий Паганини.
Шла жизнь.
С момента казни странного философа по имени Дожордано Бруно, по прозвищу Ноланец, прошло четыреста лет.
Все изменилось в мире. Или – ничего не изменилось?
15. Еще одно лицо Ивана Ивановича Иванова
Ефим шел вдоль железнодорожной насыпи.
Ее бока насыпи казались плюшевыми от низкой кудрявой травки. Майор приготовился взбежать наверх, чтобы перейти на другую сторону. Но не успел.
Его окликнули.
– Петр Петрович, задержись на минуту.
Майор обернулся.
На уходящей в темноту бора желтой тропинке, отрезая ему путь назад, стояли трое. Он поднял голову. На насыпи, широко расставив ноги, высился еще один силуэт, фиолетово-черный на фоне синего солнечного неба.
– Спиридон Пантелеевич, вас к себе просят, – произнес один из стоящих на тропинке, квадратный, как бак для мусора. – Поговорить.
Мимикьянов стоял, раздумывая.
Но раздумывать, особенно, не пришлось.
Стоящий на тропинке «мусорный бак» вытащил старый надежный «ТТ» и кивнул килограммовым подбородком в сторону дорожки, идущей дальше вдоль насыпи. Шагов через двадцать она уклонялась в сторону и терялась в зарослях шиповника.
– Пошли! – повел вороненым стволом «мусорный бак». – Не бойсь, Спиридон Пантелеевич ученого человека не обидит.
Выбора е было. Майор пошел по дорожке.
Передвигаясь вдоль насыпи под усиленным конвоем, майор начал прикидывать возможности ухода. Условия были не самыми лучшими, – впереди – двое, сзади – двое. По крайней мере, у одного – пистолет.
Но лес есть лес. В лесу никто гарантий не даст ни стрелку, ни цели.
Однако долго размышлять, и перебирать варианты бегства от вооруженного конвоя, майору не пришлось.
Кусты расступились, и они оказались у большого дома из почерневших сосновых бревен. Вокруг – аккуратный, выкрашенный в зеленый цвет заборчик в метр высотой. То ли, дом егеря, охраняющего сосновый бор, то ли, – путевого обходчика, охраняющего положенную на насыпь бесконечную стальную лестницу с перекладинами из толстых шпал.
С усердием потерев подошвы ботинок о лежащей на крыльце коврик, ящикообразный конвоир открыл дверь на застекленную веранду. Отсутствовал несколько минут. Потом высунулся и махнул рукой: «заходите!»
В помещении с пыльными квадратиками стекол пахло лавровым листом и свежим огуречным рассолом.
На дощатом полу веранды стояли банки с прижавшимися к стеклу любопытными красными физиономиями помидоров. Они будто пытались разглядеть в полусумраке: кто это пожаловал в гости? Вопрос этот был для них отнюдь не праздным. Через короткое время они могли проследовать вслед идущим гостям в качестве закуски.
С веранды в комнату вела тяжелая дверь, обитая серным кожзаменителем, простеганном ромбами с блестящими желтыми шляпками мебельных гвоздей по углам.
Комната оказалась светлой и просторной. Бревенчатые стены не штукатурены, но тщательно ошкурены, на уровне человеческого роста покрыты вагонным лаком.
Посредине комнаты – стол под белой скатертью, доходящей до пола. Пол из толстых деревянных плах выкрашен суриком.
На столе – несколько тарелок с парафиновыми ломтиками сала, солеными огурцами и черным хлебом. Меж ними – грушевидный стеклянный графинчик с пробкой в виде зеленого шара на толстом столбике. Прозрачная жидкость в графинчике отбрасывала на скатерть синеватые блики, как хорошая оптика бинокля или снайперского прицела.
Вокруг стола – несколько стульев с резными деревянными спинками.
Человека в комнате Ефим сразу и не заметил.
Возможно, когда майор вошел, тот неподвижно стоял в углу. А, может быть, он бесшумно появился из-за плотной темной шторы, ведущей в смежное помещение.
Был хозяин невысок, худощав, почти, как подросток. Но волосы – седые, но не как куриное перо, а литые, блестящие, будто алюминиевая проволока. Нос – дырчатый, как кусок пемзы. Щеки ввалились под скулы, а над ними глаза – маленькие, светло-бирюзовые цветом, почти без ресниц.
– Садись, Петр Петрович! Рад, что в гости зашел, не побрезговал! – высоким, с хрипотцой голосом произнес человек.
Майор подошел к столу и сел на стул с жесткой деревянной спинкой.
Опустился на стул, стоящий на другой стороне стола, и седой человек.
– Вот, Петр Петрович, решил я на тебя взглянуть, – высоким голосом произнес он. – Лично познакомиться. Выпить хочешь, а, Петр Петрович?
– Нет, не хочу, – покачал головой Ефим.
– По стопочке, за знакомство?
– Дел у меня еще много сегодня, – стоял на своем Ефим.
– Она у меня на маральих пантах! – взял графинчик за широкий зад хозяин комнаты. – Очень полезная! Просто – мама-удача! Шлагбаум так поднимает, обратно не опустишь… И идет хорошо! По пол стопки, если ты такой занятой! А?
– По половине от половины, – предложил майор.
Седой резко вскинул на него маленькие бирюзовые глаза: уж не посмел ли гость смеяться над ним? Но, натолкнувшись на безмятежное выражение Ефиморва лица, тут же потушил взгляд.
– Ладноть, – кивнул он, вынул пробку с зеленым шаром и аккуратно разлил водку по низким широким стопочкам.
– Ну, давай! – сказал он, поднимая стекляшку. – За знакомство!
– А ты кто? – не придумав ничего умнее, спросил майор.
Рука седого с наполненной до краев стопкой застыла у сухих губ.
– А, ты что, не понял – не узнал? – склонил он голову к плечу. – Эх, наука-академия! Кирпатый я, Спиридон Пантелеевич.
Майор с уважительным удивлением слегка приподнял волчьи брови. Не мог же он никак не среагировать на произнесенное с большим самоуважением имя.
Они выпили.
Кирпатый опрокинул всю стопку, майор – так, смочил губы из солидарности.
– А ты что, неужели сразу не понял, к кому попал? – спросил Кирпатый, нюхая блестящую ржаную корочку. – Неужели, не догадался? Или, – его глаза мгновенно, как кожа у хамелеона, из светло-бирюзовых превратились в темно-сизые, – Ваньку валяешь? В игры играешь?
– Теперь понял, – вздохнул майор, – Это я сразу растерялся как-то… Ребята твои пистолетом тычут, ведут, как шпиона под конвоем… Растеряешься тут.
– Вот! – поставил торчком маленький палец Кирпатый. – А почему тычут, а? Почему конвоируют? Как думаешь?
Майор молчал. Никаких соображений по этому поводу он не имел.
– Потому что крутить вертушку, ты, Петр Петрович, начал. Бегать от меня. Прятаться. Вот ребята чуток и подстраховались. А чего бегаешь? Обиделся на нас, что ли? А чего так? Не может быть у тебя причин обижаться.
Майор повел бровями, что можно было понимать, как угодно.
– Или вещицу свою продавать не хочешь? Так мы ведь не неволим! Это же – дело хозяйское. Хошь – продавай, хошь – у себя держи… Раздумал, так и скажи, чтоб ясность имелась. – Спиридон Пантелеевич взял с тарелки рукой тонкую снежную пластинку сала, забросил в рот и начал тщательно жевать. – Но я бы на твоем месте продал. Ну, зачем она тебе? Так, фокус, игрушка, баб развлекать… На настоящее дело сам-то ведь не пойдешь, так?
Мимикьянов изобразил на лице согласие.
– Вот то-то! – кивнул Спиридон Пантелеевич и легко поднялся со стула. – А для нас твоя «Шапка-невидимка», как в книгах умные люди пишут, – орудие производства.
Кирпатый прошелся по комнате и выглянул в окно, будто что-то услышав или почуяв. Повел взглядом вправо-влево, потом повернулся и внимательно посмотрел на Мимикьянова.
– Если цена не устраивает, говори! – дружеским тоном произнес он. – Конечно, у нас бешеных бумажек-то не водится! Мы – не как там, – он дернул подбородком вверх, – некоторые! Нам знаешь, как наша трудовая копейка достается? Потом и кровью! А, то и животом. Ну, хочешь, процент тебе с каждого дела отрезать будем? Ну?
Майор нахмурился.
– Подумать надо, – степенно ответил он.
Кирпатый постоял, рассматривая Ефима глазами, что опять стали нежно бирюзовыми, а потом сморщил в усмешке серые губы:
– Или, кто перекупить хочет, а?
Его и без того высокий голос взлетел на пару октав и в конце фразы уже напоминал свист.
В это время дверь влетела внутрь комнаты, и в комнату ворвались двое рослых мужиков. В руках у них были автоматы. Десантная модификация с металлической убирающейся рамкой вместо обычного деревянного приклада.
– Всем встать! Оружие – на пол! – раздувая сиреневые жилы на шее, крикнул один из них.
16. Калиф на час
Ефим медленно поднялся со стула.
Спиридон Пантелеевич поднял руки и пошевелил пальцами, показывая, что оружия у него нет.
– Стоять на месте! – прибавил громкости в голосе автоматчик.
– Да, стоим, стоим. Не дергаемся. Чего ты орешь-то так? – негромко, почти себе под нос, проговорил Кирпатый.
За окном резко ухнуло.
«Похоже, – пистолет. Где-то рядом», – отметил майор.
На веранде раздалась густая дробь шагов, и дверной проем закрыли широкие угластые фигуры. Потом они, словно по команде, расступились. И в комнату вошел плотный крепыш с носом, родившемся от брака птичьего клюва с висячим бананом.
Да, у входа стоял, покачиваясь на высоких каблуках, Георгий Константинович Ицехвели. Для друзей и хороших знакомых, – просто Гоча.
Он улыбался.
– Зря ты, Гоча, беспредельничаешь, – негромко произнес Спиридон Пантелеевич, опуская руки. – Не делается у нас так-то! За такое-то ведь и отвечать придется… Обществу ведь не понравятся такие-то вот фортеля…
Говорил Кирпатый спокойно, даже мягко. Только вот его бирюзовые глаза стали темно-сизыми, даже, можно сказать, почти черными.
– Ты меня обществом не пугай! – не переставал дружески улыбаться Ицехвели. – Ты первый договор нарушил! Ты! Ты, Спиридон, и отвечать будешь! Как Магнат говорил? – задал вопрос Гоча.
Спиридон осторожно водил глазами по сторонам. Не отвечал.
– Академика не трогать! – ответил за него Ицехвели. – Шапку-невидимку на все общество приобрести. А, чего тогда ты сюда Академика заволок, а? Один решил шапку-невидимку заграбастать? А всех остальных – по боку! Что, не так? Ну, скажи, что-нибудь, оправдайся, Спиридон Пантелеевич! Если сможешь, конечно! А не сможешь… – Ицехвели развел руками, – значит, уже на том свете договаривать будем. Лет через тридцать, когда я туда попаду. Ты-то прямо сейчас туда отправиться серьезный шанс имеешь!
– А чего мне оправдываться? – совсем тихо, будто готовился вот-вот заснуть, проговорил Кирпатый. – Чего мне оправдываться, когда я договора не нарушал. Нечего мне оправдываться… Чист я перед обществом…
Человеческий голос обладает огромной гипнотической силой. Под влиянием совсем спокойного, нисколько не агрессивного, вялого бормотания гипнолога-практика Спиридона Кирпатого нервы автоматчиков сами собой стали переходить из состояния военной мобилизации в состояние мирного покоя, а мышцы расслабляться.
И тут старый рецидивист сделал быстрое, почти неуловимое движение. Когда Кирпатый его закончил, в его правой руке прочно сидел маленький «Вальтер».
А еще через секунду Ефим почувствовал, как холодное стальное дуло пистолета жестко уперлось ему в висок, а в шею впились железные пальцы. Сквозь кожу майор чувствовал их силу. Казалось, если владелец пальцев нажмет, они пронзят его мускулистую шею сорок пятого размера, как вилка бифштекс.
– А, ну, косы на пол! – таким же тихо, но взведенным, как пружина голосом, произнес Спиридон. – Давай, Гоча, командуй своим, холуям! А то пристрелю Академика!
– Ну, и стреляй! – быстро оправился от растерянности вор-лаврушник. – Напугал! Что он мне друг, брат или сват?
«Вот так попал! – ругнулся про себя Ефим. – Как кур в ощип! Эти уголовные полудурки сейчас какого-то Академика в мир иной отправят. Причем, вместе со мной…»
– Вали его, жми курок, Спиридон… – с равнодушным видом махнул ладонью Ицехвели.
«Что же делать-то? – задавал себе вопрос Мимикьянов. – Признаваться, что я – не он? Не поверят!.. Доигрался, артист из контрразведки? Правильно предупреждал Гоша Пигот: никогда не стать мне подполковником! Вот ситуация-то!»
– Я тебя не пугаю! – звуком порванной скрипичной струны взвился под ухом у майора голос Спиридона Кирпатого. – Я тебе, Гоча, разъясняю. Если я ему дырку в голове сделаю, тогда все – плакала шапка-невидимка! Никому не достанется! И что с тобой, Гоча, тогда Магнат сделает, а? Соображаешь? Тогда мне на том свете долго одному, без тебя, Гоча, скучать не придется! Много – день, два! А потом – встретимся! Ох, и побеседуем тогда! Вдосталь наговоримся!
В голосе Спиридона отчетливо прозвучало предвкушаемое наслаждение.
Сомнение мелькнуло на лице Ицехвели, но едва заметно – легкой тенью.
– Ну? – грозно бросил в воздух перед собой Спиридон.
Вор-лаврушник широко улыбнулся, обнажив крепкие белые клыки.
– Да, ты что, Спиридон, шуток не понимаешь? – легко произнес он. – Я ж просто поговорить зашел. А это, – кивнул он на автоматчиков, – так – разыграть тебя решил.
Кирпатый кивнул:
– Да, я ж так и понял сразу! Что я шуток не понимаю? Ну, пошутил и будя! Пусть твои хлопцы из комнаты выйдут. Чего им тут пол натаптывать? А, мы уж тут с тобой по-дружески и поговорим. Без посторонних ушей. Так?
Ицехвели погасил улыбку, постоял, подумал.
– Ну! – негромко поторопил его Кирпатый.
– Да, ребята, выйдите на двор. У дома меня подождите! – сказал Гоча.
Автоматчики неуверенно потоптались на месте, повернулись и, мешая друг другу, начали протискиваться в неширокий дверной проем.
И тут Ефим почувствовал, что ствол не жмет кожу его виска, и нет стальных пальцев на его шее.
В следующую секунду раздался звук бьющегося стекла.
Обернувшись, Ефим увидел в проеме окна согнутую спину Кирпатого. Затем она рухнула вниз. Еще через мгновение серый пиджак Вора в Законе зайцем мелькнул между рыжими сосновыми стволами и растаял в лесной темноте.
– Уходит! Уходит! – подняв сжатые кулаки, закричал Ицехвели, оборачиваясь к полуоткрытому проему двери. – Все за ним! Быстро!
На веранде вспыхнула шаркающая суета. Похоже, кто-то разбил банку с помидорами. В нос Ефиму ударил густой запах рассола. За окном ударил выстрел, затем пробарабанила автоматная очередь, и все эти звуки, как зонтиком, накрыл грохот идущего по железнодорожной насыпи состава:
«Тугу-думмм! Тугу-думмм! Тугу-думмм! Ди-дам, ди-дам, ди-дам!
Грохот прекратился также внезапно, как и начался.
В комнату вбежал плосколицый автоматчик.
– Что, что, что? – Ицехвели выдвинул вперед подбородок, похожий на измазанный черным обувным кремом биллиардный шар с вмятиной посередине. – Ну, говори же! Язык отнялся?
– Ушел, – выдохнул боец, – Он сразу к насыпи дернулся. Пока мы выбежали, он уж наверху был. По нас их шпалера саданул. Руслану ногу зацепил. Мы за ним, а тут – товарняк! Ну, он и ушел…
– Айя-а-а! – изо всей силы ударил кулаками по воздуху перед собой Гоча. – Иди! Ничего сделать не можете! Все – на ту сторону насыпи! Ищите! Далеко он не ушел!
– Так, ведь, Гоча, у него же шпалер… – начал было возражать автоматчик.
– Я тебе, что сказал? – подался к нему всем корпусом Ицехвели. – Быстро на ту сторону! Шпалер – у него! А у Вас, что? Детские свистульки? Привыкли только баб с барыгами пугать! Что б я тебя через секунду не наблюдал! Спиридона живого или мертвого мне доставить! Понял? Или я всех вас самих на шаурму порублю!
– Понял, Гоча, все понял! – сделал глотательное движение автоматчик и, стуча ребристыми подошвами по доскам пола, бросился из комнаты.
Мимикьянов потер сзади свою шею, где еще следами раскаленных щипцов горели отпечатки пальцев Спиридоновской руки, такой маленькой и мягкой на первый взгляд.
– Да, вот видишь, какое дело, – повесил свой полуптичий, полуфруктовый нос весельчак Гоча. – Совсем не хорошее дело получается… Теперь тебе, Иван Иванович Иванов, – усмехнулся кавказец, – Академик дорогой, времени дать не могу. Теперь тебе выбирать не приходиться. Не Кирпатому же тебе шапку отдавать! Он же тебе, синяк коцаный, только что хотел в башке дырку сделать! Да, какую там дырку, что я говорю? Как арбуз твоя голова раскололась бы! Всех бы нас мозгами перепачкала!
«Так и ты, вроде, не слишком о моей голове печалился», – подумал майор. Вслух, разумеется, он этого не произнес.
Ицехвели подошел к накрытому столу, взял двумя пальцами ломтик сала, поднял лицо к потолку, сало подвесил в вытянутой рук над ним. Потом широко раскрыл рот и забросил в него просвечивающий на свету пластик.
Жевал Гоча с удовольствием, одобрительно крутил головой:
– Вот сало у Спиридона всегда хорошее! С чесночком, с лаврушкой. Умеет синяк устраиваться!
Ицехвели вынул из кармана платок, вытер пальцы и, в упор посмотрев на Ефима, произнес:
– Сегодня же шапка-невидимка должна быть у меня. Сегодня же! Понял, Иван Иванович?
Майор пошевелил бровями: чего ж тут, не понять?
– Ты где ее держишь-то: дома или на работе? – словно бы, между прочим, спросил Гоча.
Иван Иванович Иванов не знал, что ответить на этот вопрос. За него твердо ответил майор Мимикьянов:
– На работе, конечно. В «Топологии».
Кавказец покивал:
– Умно, умно… Там сторожа, сигнализация, милиция. Кто полезет? Ну, так, и чего нам тогда тянуть? Давай прямо сейчас и поедем в «Топологию», твою шапку-невидимку забирать!
– Сейчас не получится, – сказал Ефим.
Но, взглянув на Ицехвели, понял, что сказал не удачно.
В ореховых глазах вора-лаврушника он не увидел ничего веселого и грачиного, а, увидел скорее нечто свирепое и крокодилье.
И Мимикьянов быстро добавил:
– Сегодня же суббота – лаборатория не работает, закрыта и опечатана. А вот в шесть вечера я дежурным по корпусу заступаю, у меня ключи от всех помещений будут, я тогда в лабораторию зайду и то, что надо, возьму.
Ицехвели какое-то время водил глазами по потолку. Потом кивнул:
– Ладно, подождем до шести!
– А, вы пока деньги приготовьте! – сурово предупредил торговец воздухом Мимикьянов.
– Ты, Иван Иванович, о деньгах не беспокойся. Деньги будут. Ты смотри, что с шапкой все вышло! – выдвинул вперед подбородок, похожий на биллиардный шар с вмятиной посередине Ицехвели, – А не то… Даже не хочу вслух говорить, что с тобой тогда случится…
– Иванов сказал – Иванов сделает! – заверил майор Мимикьянов.
И в эту минуту с веранды в комнату ворвался боец с автоматом, который он держал в опущенной руке, как палку.
– Гоча, можно тебя на пару слов, покосившись на Ефима, произнес он.
– Что такое? – насторожился Ицехвели.
– Да, тут такое дело… – мялся боец так, будто хотел, но стеснялся спросить, где в театре находится туалет.
Гоча с бойцом вышли на веранду и забубнили там:
– Бу-бу-бу… Ай!.. Бу-бу-бу…
Через несколько секунд Ицехвели просунул в комнату свой растительно-птичий нос и быстро произнес:
– Иван Иванович, ты пока здесь побудь! Я – скоро! Тебя Арсен поохраняет!
И исчез.
– Человек с автоматом в опущенной вниз руке вошел в комнату, не глядя на Ефима, приблизился к столу и взял ломтик сала. Посмотрев его на просвет, он уже совсем собрался положить его в рот, как вдруг прямо за окном рванул одиночный выстрел. И тут же раздался чей-то отчаянный крик.
Боец швырнул белый пластик на тарелку, подбросил автомат к груди и выбежал из комнаты.
17. Наш Главный любит пошутить
И тут же по доскам веранды густо застучали шаги.
«Гоча вернулся», – решил майор.
Но это был не беспокойный лаврушник.
В комнату, в сопровождении двоих мужчин в камуфляже входил Гобой – подполковник МЧС Игорь Иванович Крабич.
– С вами все в порядке, коллега? – спросил он, протягивая руку. – А то я уже начал волноваться.
– Все нормально, – заверил, прямо скажем, удивленный Ефим.
– Ну, и отлично! – прогудел Гобой.
Читать бесплатно другие книги:
