Комьюнити Иванов Алексей

26

В субботу утром, и не слишком рано, что может быть лучше кофе и бутерброда с сыром? Глеб сидел на кухне, завтракал и читал новости по айпэду. За окном дымила лёгкая метель.

В комнате послышались тяжкие стоны — это проснулась Орли. Она вышла на кухню, лохматая, стукаясь плечами о стены и косяки. На ней была одна только маечка до пупа. Ходить голой или полуголой для Орли, как понял Глеб, было важным ощущением дома.

— Ты чё меня не разбудил? — капризно спросила она, вставая посреди кухни. — Сам уже лопаешь что-то вкусное, да?

Орли изображала обиженного карапуза: выпятила живот, надула губы, сунула палец в рот, словно бы не замечая своей наготы. Лобок она подстригала, но не брила, и яркий чёрный треугольник, будто стрелка, указывал, куда нужно посмотреть.

— Иди обратно и проснись как следует, правильно, — ласково велел Глеб, потрепав Орли по спинке. — А я тебе кофе сделаю.

— Ты жопа, — сообщила Орли и поплелась в ванную.

Она вернулась, закутанная в полотенце, и боком подсела к столу, забравшись на кухонный табурет с ногами. Глеб поставил перед ней чашку кофе и сливочник.

— Какие у нас планы на сегодня?

— У меня — никаких, — сказал Глеб. — Я думал, сейчас расхожусь, потом мы скачаем с торрентов какой-нибудь фильм и будем вместе смотреть, а я выпью соточку коньяка. Предлагаю «Антихриста» фон Триера — все видели, а я как-то мимо пролетел. А потом мы закажем по доставке обед и пожрём. А потом я буду трахать тебя в ванне.

Маленькой кофейной ложечкой Орли задумчиво трогала губы.

— Не, — сказала она. — Квартира в Москве нужна не для того, чтобы жить в квартире, а для того, чтобы жить в Москве.

Она допила кофе и слезла с табурета. Полотенце с неё свалилось, и она ушла в комнату голая.

Глеб завершил завтрак в одиночестве, а Орли так и не вернулась. Глеб думал, что она снова уснула, и не беспокоился. Он покурил, сполоснул посуду и направился в спальню.

Орли лежала поперёк взрытой постели на животе, болтала ногами и, подперев рукой щеку, скролила айпэд.

— Мы с тобой сегодня куда-нибудь поедем, — безапелляционно заявила она, — и я сейчас скажу куда.

— Надо было сразу рюмаху коньячины бахнуть, — вздохнул Глеб. — Тогда бы сидели дома. Рюмка утром — день свободен.

— На тачке бы поехали, лентяй чёртов. И не хватай меня за попу, ты не заслужил. Желаю в кино, вот. А что, «Девушку с татуировкой дракона» ещё не показывают?

— Ещё нет. «Миссию» новую показывают с Томом Крузом.

— Мордобой мне смотреть не интересно. Поехали на выставку в Дом фотографии. Там должно быть здорово.

— Мне лень.

— На Полянке в магазине встреча с Уэльбеком.

— Терпеть его не могу.

— Ну, поехали на «Отто Дикс» в Дом художника.

Глеб понимал, что Орли хочется есть Москву большими кусками.

— Я не поеду ни на какую выставку, — сказал Глеб, лаская Орли по задочку. — Тем более на выставку современного искусства. Не поеду на концерт. Не поеду на ярмарку цветов на ВВЦ. Не поеду на биеннале кошек. Не пойду в аквапарк, в цирк, в театр. Придумывай ещё. Но только что-нибудь своё, оригинальное. «Афишу» я тоже читаю.

Глеб знал, что никакой свободы выбора в Москве нет. Москва живёт по стратегиям. Здесь у людей есть деньги, поэтому для любого занятия, для любого дела хваткими людьми уже разработаны, так сказать, стратегии реализации, стратегии исполнения: они продеты в пункты по обмену денег на услуги, как шнурок в дырки. Ты идёшь на концерт, — значит, заодно посещаешь ресторан и магазин. Ты идёшь в бассейн, — значит, заодно посещаешь массажный салон и автомойку.

Ничего нельзя осуществить так, как хочешь. Хочешь нажраться — это надо делать с друзьями в кабаке, где стриптиз и боулинг, а не в парке на скамейке. Хочешь потрахаться — это надо делать в гостинице или в сауне, и все параметры общения с девочками оговариваешь на берегу. А на тех, кто отклоняется от разработанных стратегий, идёт охота, потому что такое отклонение — тоже чей-то бизнес. Это правила жизни в городе с большим сервисом. За тебя уже всё решили.

Определённость создавала рамки, они не позволяли ощутить себя отдыхающим на воле, поэтому Глеб не желал никуда идти. А женщине для счастья воля была не нужна, и Орли требовала сладкого рабства.

— Тогда давай поедем просто на Винзавод. Там всегда прикольно.

— Не прорвёмся туда через Центр, — вздохнул Глеб. — Митинги же. А в объезд — лучше сразу меня убей.

— Всё, блядь! — разозлилась Орли. — Тогда едем на митинг!

— А зачем? — Глеб тихонько втискивал свою ладонь между круглых и горячих ляжек Орли.

— Я буду выражать свою позицию!

— Я знаю одну позицию и хочу, чтобы ты её мне выразила.

— Я буду протестовать! — упрямилась Орли.

— Против чего? — шепнул Глеб ей на ухо.

— Против тебя, потому что ты жопа!

Конечно, Орли победила. Через час они уже выезжали со стоянки, чтобы попасть на митинг. Глеб отнёсся к этой блажи стоически, а Орли была полностью удовлетворена. Она включила диск Il Divo и рылась в айпэде, изучая по прессе, блогам, Твиттеру и соцсетям, что же происходит на акции протеста. Глеб понимал, что Орли наплевать на все демократии и автократии, ей просто не терпится почувствовать себя москвичкой, живущей интересами Москвы.

— Пишут, что сто тысяч народу придёт, — деловито сообщила Орли.

День был хмурый, а точнее, никакой, как будто пережидал сам себя. На перекрёстке с улицей Пальме и Университетским проспектом Глеб глянул направо, в перспективу. Там было всё нормально: никаких студенческих шествий. Не то что толпа на проспекте Сахарова.

Глеб подумал, что нынешние волнения напоминают французскую весну 1968 года, когда восстали студенты Парижского университета и даже Сорбонны. Студентов поддержали профсоюзы и так далее, и в конце концов де Голль ушёл в отставку. Но студенты бушевали не по-детски. А ныне в Москве при ста тысячах протестантов МГУ стоял, как скала, невозмутимо. Потому что для многих студентов МГУ протест подле стен университета означал изгнание из этих стен, а изгнание из МГУ означало потерю Москвы, а Москва стоила всех месс, то есть всех свобод, равенств и братств, и это без вариантов.

— Бли-ин, кого там только нет, — сказала Орли, продолжая терзать айпэд. — Понятно, Немцов, Навальный, Акунин, Быков, журналюги разные, а ещё Прохоров, Кудрин, Троицкий и даже Ксюша Собчак…

— Серьёзный пул, — удивился Глеб.

— Оцени лозунги. — Орли поудобнее повернулась в кресле боком и поджала ногу. — Ну, разные там «Отдайте нам наш выбор» и всё такое не считается… Вот… С портретом Путина: «Обещаю обещать!» Ещё: «Свободу сиськам!», «Верните кокаин в кока-колу!», «Нам нужен новый ридер!», «Вор должен лежать!», «Джунгли зовут!», «В ЖО ПУ!». Самое классное — айпэды поднимают на палках, а лозунги — на экранах. Воще крутой прикол.

«Лексус» Глеба поднырнул под эстакаду Третьего транспортного кольца и выкатился на Бережковскую набережную. Вдалеке и справа, за серым студнем плоскости Москвы-реки, виднелись розовые короны башен Новодевичьего монастыря, игрушечные купола и колоколенка. Перспективу реки и улицы запирала высотка МИД, а слева торчали какие-то неуместные красно-белые трубы ТЭЦ, будто в Апатитах.

«Лексус» потихоньку увязал в замедляющемся потоке.

— Смотри. — Орли протянула Глебу айпэд, пользуясь тем, что в пробке Глеб может и отвлечься. — Девчонки нарядились зайчиками «Плейбоя» и стоят с плакатами «Мы не бараны». Остроумно.

Глеб глянул в экран. Остроумно. И девчонки хорошенькие.

— А эти в знак протеста танцуют. — Орли снова сунула Глебу айпэд.

В мутном и мигающем ролике танцевали три или четыре девушки в зимних одёжках. Это было очень мило и эротично.

Глеб понял, что Орли тоже хочется быть там. Чтобы её считали равной. Чтобы на неё смотрели и восхищались ею. Акты гражданского протеста на самом деле были только праздником непослушания, не более. Если нет карнавала, можно заменить его и демонстрацией, к тому же для карнавала не хватает ни традиции, ни раскованности, ни темперамента, ни климата. Может, в Глебе, как в филологе, проснулся неистребимый Бахтин, или даже Бодрийяр, но неподлинность бунта для Глеба была подчёркнута креативом вроде лозунгов или ряженых.

Креатив — он всегда с мессиджем, — думал Глеб. — Уайльд утверждал, что настоящее искусство лишено цели, а креатив всегда имеет цель, пусть даже эта цель — самовыражение автора. Назначение креатива — маскировка. Креатив помогает замаскировать подвал под ресторан, рекламу под творчество, удовольствие под недовольство.

— Смотри. — Орли всё подсовывала новые сюжеты.

«Лексус» встал в мёртвую пробку, и Глеб рассматривал репортажи с митинга. Огромная толпа с шариками и флагами. Гомон, свист, смех, гавкающий гул мегафонов на трибуне, полевые кухни. В толпе ходит волшебник в мятой шляпе из фильма о Гарри Поттере и размахивает волшебной палочкой, видимо, обещая преобразить страну. Мелькает и Дед Мороз — чудотворец-конкурент. Какие-то люди, наряженные презервативами. Чёрный транспарант с черепом, костями и надписью: «Пиратская партия: качай права!» Воодушевлённо рисуют художники с покрасневшими от холода руками. Все фотографируют всех.

— Там в одном месте играет «Каста», в другом — Егор Летов, — пояснила Орли, открывая и закрывая окна разных роликов.

— Боюсь, мы прилипли на всю задницу, — сказал Глеб. — Не успеем.

Отчего такая радость у тех, кто там, в айпэде? — думал Глеб. — От воздуха свободы? Но свободы там нет. Есть обычная деятельность по стратегии из набора многих-разных московских стратегий: флешмоб, перформанс, парад, гулянье… Радость участников не от свободы, а от причастности. Причастности к крутой корпорации. К такой, которая может позволить своим членам любой креатив.

Там, в айпэде, организаторы митинга, конечно, правы: в стране исчезла возможность влиять на ситуацию, не работают социальные лифты, сдохли индивидуальные стартапы — идефикс доморощенных правозащитников и политологов. Ну и хрен со всем этим. Россия выбрала себе способ самозащиты и самореализации своих граждан: корпорации. Стань членом корпорации, и она решит твои проблемы.

Глеб помнил, как полгода, что ли, назад все ржали над песенкой Слепакова из Comedy Club: «Не хочу быть Нарциссом Пьером, не хочу быть с огромным хером, а хочу быть акционером ОАО „Газпром“!» А чего ржали-то? Слепаков пел не про бабло на халяву и не про понты. Он пел про жажду экзистенциального «Газпрома». Про стремление стать членом самой крутой корпорации, которая спасёт и сохранит, как господь бог и вера православная.

В полудохлой и больной России самой реальной корпорацией была Москва. Сюда и бежали. Все умрут, а она останется. И он, Глеб, прибежал за МКАД из Апатитов, и Орли с Вятки. Конечно, внутри всё оказывалось сложнее, чем виделось снаружи, но так всегда. И Глеб подыскал здесь себе другую, более совершенную структуру — «ДиКСи». Глеб не желал Гермесу зла не потому, что был меркантилен или подл, а потому что Гермес и создал ту корпорацию, которая спасала душу Глеба от неприкаянности. Во всяком случае, до появления чумы.

— Послушай, Орли, — осторожно заговорил Глеб. — А что ты вообще хочешь? Получить от Гермеса половину «ДиКСи»?

— Я хочу получить то, что хотел отдать мне мой отец, — отчеканила Орли, и в тоне её зазвучала сталь моральной правоты. — Отец ведь имеет право распоряжаться своей долей, не так ли?

— Да я не спорю! — Глеб поднял ладони, словно сдавался в плен. — Но Гермес тебе ничего не отдаст. Даже по завещанию отца. Он добьётся, чтобы ты подала на него в суд — и купит решение суда.

— Я догадываюсь, — мрачно сказала Орли.

Пробка подползла к площади Европы и Киевскому вокзалу.

— У меня два пути, — усмехнулась Орли. — Один — вот с ними. — Она показала Глебу айпэд. — Другой — чума. Вдруг Гермеса сожрёт чума?

— Хорошо бы, — вздохнул Глеб и полез за сигаретами. — У Гермеса двое детей в Штатах. Каждому из них досталось бы по двадцать пять процентов, а тебе — пятьдесят. Ты стала бы хозяйкой «ДиКСи».

— А твоя какая выгода? — лукаво спросила Орли.

— Я бы женился на тебе из-за денег.

Орли убрала подлокотники, потянулась и поцеловала Глеба.

— Но смотри, — предостерёг Глеб. — С «ДиКСи» ты будешь в числе тех, против кого все они и выступают. — Глеб указал на айпэд. — В числе тех, кто решает и за себя, и за других, потому что богат и влиятелен.

— А я согласна, — просияла Орли.

Мы скорбящие, но мы не лохи, подумал Глеб.

— Может, тогда с площади обратно повернём? — предложил Глеб.

27

Ничего не понимаю, думал Глеб. Он вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Он стоял у дверей администрации кладбища и не знал, что ему делать. Смеркалось. Зима в Москве всё никак не могла начаться. Снег казался истощённым, он словно превращался в извёстку, которой сверху тщательно побелили все ветви деревьев, все плоскости, все кромки оград, крестов и памятников. Что теперь делать-то?..

Глеб явился не с бухты-барахты. Сперва, пользуясь прежними журналистскими связями, он организовал звонок из префектуры, чтобы в администрации Калитников к нему отнеслись с уважением. Так и получилось. Его встретили с улыбками, открыли архивы и дали в помощь пожилую даму в мощных очках. Глеб показал ей фотографию кенотафа Короля-Чумы, и дама недоумённо пророкотала:

— Ну что вы, милочка, это не с нашего погоста!

Дама извлекла схему захоронений того участка, где положили Гурвича, и Глеб сам убедился воочию, что на месте могилы Короля-Чумы находится погребение Егоровой Аграфены Семёновны, 1879–1891. Это погребение присутствовало на всех планах кладбища, которые сохранились в архиве. В последней версии карты Калитников, компьютерной, с интерактивными зонами участков, рядом с Егоровой Аграфеной уже значился новопреставленный Гурвич Лев Яковлевич.

— Может, что-то напутали, а может, и мошенничество, — утешала Глеба административная матрона. — Сами понимаете, и верить сейчас не приходится, и вообще вокруг кладбищ вертится столько тёмных личностей, что лучше и не соваться, это я вам говорю ответственно. Реальная могила на кладбище в Москве — золотая! Зо-ло-та-я, милочка моя! Депутаты, олигархи и чиновники в очередь стоят! На каждого умершего придётся по парочке убитых! Как жить — не знаю!..

Дама распечатала Глебу адреса десятка краеведов и специалистов по московским некрополям. Глеб с благодарностью положил листочек в карман пальто, вышел на улицу и закурил.

Он догадался, что отсутствие могилы на плане — это не ошибка и не мошенничество, а новая тайна чумы. Надо сходить и посмотреть.

Он медленно шёл по узкой дорожке, зажатой оградами и старыми деревьями. Вдали за кронами светились огни высоток, а здесь остывал чёрно-белый сумрак, вдвойне густой от плотности памятников, стел, обелисков и надгробных камней. Повсюду стояли большие и малые кресты. Их распахнутые объятия почему-то были заметны в любой тени. Кресты были деревянные — часто с кровлями, были железные — с завитушками или сквозные, были каменные — аскетично-монолитные или фигурные. С плоскостей плит смотрели лица людей: на гравюрах с фотографий они выглядели чересчур живыми, и потому казалось, что на кладбище меж стволов стоят призраки. А немногие скульптурные портреты, наоборот, пугали объёмной и неподвижной мертвенностью.

Причудливые и разнообразные заборчики Глебу тоже что-то напоминали… Зубцы, кружева, пики, железные шарики, кольца, витые главки — они и в полумраке обозначили углы и линии оград. Такие же вот перегородки, такие же барьеры, невысокие, но очень серьёзные, сооружены в пропускных зонах аэропортов, там, где люди пересекают границу, чтобы затем унестись в небо. Глеба неприятно царапнуло сходство кладбища с аэровокзалом, без которого современная жизнь просто немыслима: обелиски стоят, словно опустевшие кресла тех, кто уже улетел, и в этом аэропорте рейсов не отменяют…

Глеб дошёл до могилы Гурвича. Здесь торчал временный крест с надетым на него искусственным венком. Ограды пока нет. Могильной плиты тоже нет: на дворе декабрь, грунт промёрз. Глебу было странно и страшно представить, что в земле, в полутора метрах под ним лежит сам Лев Гурвич, совершенно целый, в костюме и ботинках. Считается, что он ушёл неизъяснимо далеко, а он тут, совсем близко. Какие к чёрту айфоны, какие IT-технологии, когда рядом медленно свершается что-то бесконечно древнее, вечное и непостижимое — покорное и тихое подземное растворение человека во вселенной.

Сгоняя наваждение, Глеб потряс головой и шагнул в сторону, где была могила Абракадабры. Но той могилы уже не имелось. Точнее, на прежнем месте оставался каменный ящик, накрытый крышкой с профилированным краем, а стильный крест с именем демона исчез.

Глеб долго пялился на остатки кенотафа, потом наклонился и начал счищать снег с крышки, надеясь, что найдёт хотя бы какую-нибудь надпись. И надпись нашлась. Едва ощутимый рельеф. Глеб, как слепой, прочёл пальцами: «Покойся в мир свтлем, гд нсть ни печали, ни воздыханiя, но жизнь безконечная». Это были слова православной заупокойной молитвы. Их не могли написать на могиле демона. Ритуал уничтожения демона и самого Абракадабру русские заимствовали с Запада, из католичества. Откуда же эта надпись?..

Да всё понятно. Это могила девочки Аграфены Егоровой, которая умерла в 1891 году. С того времени могила обозначена на всех планах кладбища. А никакого захоронения демона нет. Оно — подделка. Глеб нащупал два круглых отверстия, куда, видимо, вставлялись штифты от креста. Кто-то снял крест с именем Аграфены Егоровой и поставил вместо него крест с именем Абракадабры.

Подделка…

Глеб распрямился. Могила демона — фальшак. Никакой чумы нет?

Если нет чумы, какой смысл в подделке?..

Издалека донеслись какие-то странные звуки. Глеб поднял голову, всматриваясь в перспективу кладбищенской дорожки. Ни фонарей, ни хрена… Похоже, там двигалась очередная похоронная процессия.

Глеб выбрался от могилы девочки на асфальт и потопал, отбивая снег с ботинок, а потом решил возвращаться к церкви и к выходу с кладбища по боковой дорожке — чтобы не попасться навстречу гробу. Радости-то мало. Поздновато хоронят, темно уже…

Он зашагал вдоль плотного бетонного забора, еле различая путь. Впереди показался какой-то закуток возле дорожки, его использовали под хозяйственные нужды. К бетонным плитам были прислонены разные кресты и снятые обелиски. Глеб уже прошёл мимо, но вдруг остановился и вернулся. На могилах кресты казались большими, а так, возле забора, выглядели маленькими, как детишки в детском саду. Глеб наклонился, читая надписи. Жаль, что некоторые кресты были повёрнуты лицевой стороной к бетону…

Вот! Крест с той могилы: «Груня Егорова. Сконч. 22 iюля 1891 г. на 12 году отъ рожденiя. День Ангела 23 iюня». Глеб даже подсветил айфоном, чтобы не ошибиться, читая полустёртую надпись. Точно.

А рядом лицом вниз, будто смертельно раненный, лежал другой крест, массивнее и короче, и Глеб узнал его по затылку. Глеб ухватил крест за лапу, чтобы перевернуть — и надгробие оказалось необычно лёгким. Глеб снова посветил айфоном и понял, что крест был вытесан из обычных строительных пеноблоков, собранных на шплинты. Щели между блоками замазали шпатлёвкой. По внешнему виду и на ощупь для профана такой памятник ничем не отличался от кварцитового или доломитового, то есть от традиционного недорогого «белого камня». Глеб всё же перевернул крест лицом вверх и увидел надпись, которую и ожидал здесь увидеть: «ABRACADABRA».

Вот она, подделка. Вот она, ловушка. И ещё — обычное российское раздолбайство, когда забыли толком замести следы преступления.

Глеб стоял на боковой дорожке старинного московского чумного кладбища, курил Marlboro Golds, весь такой успешный и модный, в кашемировом пальто Roberto Cavalli, в ботинках от Silvano Lattanzi, в кожаных перчатках Forzieri, а вокруг была тусклая и тёмная зимняя ночь, и Глеб понимал, что его облапошили, как последнего лоха.

Хотя, конечно, нет, не облапошили. Просчитали. Как дурачка. Как типичного бездарного блогера с блуждающим взглядом. Впрочем, ведь таковым Глеба и выращивал Гермес, настаивая на депешах в Твиттер и на ведении Глебом своего блога в «ДиКСи-нете»… А он, Глеб, и не сопротивлялся. Заводя эту петрушку, Гермес, конечно, не думал ни о какой чуме, он просто готовил себе менеджера с менеджерскими мозгами. И теперь все эти заготовки пригодились весьма кстати.

Базовым принципом мышления блогера, «посылкой-следствием», структурной единицей бытия была последовательность «прикол — креатив». На этом Гермес всё и построил.

В качестве прикола он соорудил фальшивую могилу Абракадабры. Рядом с погребением Гурвича с одной из старых и уже ничейных могил убрали прежний крест и поставили новый, с нужной надписью. А Глеб получил от Гермеса указание: надо как-то осветить похороны Гурвича.

Ясно, что похороны — не прикол. В поисках прикола Глеб будет бродить вокруг места похорон и неизбежно наткнётся на крест Абракадабры. Что делает любой блогер, увидев прикол? Фоткает его и выкладывает фотку в блоге. Это предсказуемо, как у любой собачки предсказуема реакция на столбик — задрать лапу. Глеб и задрал. Если бы он не заметил столбик, Гермес ему бы подсказал, но Глеб заметил.

Следующий шаг — креатив. Участники комьюнити сразу разгадали несложную загадку с Абракадаброй, а потом Гермес подсказал Бобсу, как сляпать фотожабу. Борька её тотчас скреативил, ибо Гермес — начальник и все его идеи обязательны для исполнения. Ну а креатив — священная корова, и Глеб, разумеется, не удалил фотожабу. И всё.

Могила демона открылась онлайн, а не офлайн: в комьюнити. И комьюнити стало зачумлено. Кто в нём зарегистрировался, чтобы поучаствовать хоть словчком, тот подхватил чуму и отныне обречён.

По сути, могилу демона открыл Гермес. Он уже сам был зачумлён, так как Гурвич обрушил на него чуму возмездия, но Гермес завёл для чумы отдельную опцию — демона Абракадабру и скинул эту опцию в комьюнити. Лев Гурвич запрограммировал чуму по средневековому образцу, и Гермес избавился от проклятия Гурвича по средневековому принципу Короля-Чумы: передай свою смерть другому.

Почему Глеб оказался в этой истории? Потому что на него можно было завязать всех, кто начал мешать Гермесу. Борька был приятелем Глеба, а Кабуча — любовницей. Гермес велел Глебу познакомиться с Орли — и Орли тоже заглянула в комьюнити. Наконец, Глеб был Достаточно интеллектуален, чтобы у него в гостях задержался и Дорн, подсказавший инженеру Гурвичу идею оружия мести — идею чумы.

Гермес всё-таки был гениальным менеджером. Он для каждого вычислил такую линию поведения, которую можно назвать линией наименьшего сопротивления, и нашёл, где эти линии сплести в узелок. А Генрих Иванович Дорн, дэнжеролог, ошибся. Узелок находился не на Калитниковском кладбище, а в комьюнити Глеба.

Глеб не заметил, что он уже идёт по узкой дорожке между оград к главной аллее кладбища. Впереди он увидел какие-то непривычные огни: они двигались все в одну сторону, скрывались за крестами и стволами деревьев, трепетали и вообще находились куда ниже уровня фонарей, которых тут не имелось, и чуть выше человеческого роста. Глеб понял, что перед ним вдалеке — факельное шествие. Даже нет, не шествие, а просто там идёт толпа, в которой многие несут факелы. Что за странное файер-шоу?.. Огни неторопливо плыли прерывистой цепочкой, создавая ощущение некой средневековой мистерии.

Глеб подошёл ближе и остановился, взявшись за чугунную шишку могильной ограды. Шествие и вправду напоминало жуткие похороны времён Средневековья. Люди в процессии были облачены в длинные, до земли, балахоны с колпаками, подшитыми к шляпам с широкими полями. Руки людей были упрятаны в перчатки с раструбами до локтя. Одни участники церемонии держали факелы, другие — багры с крючьями, а три группы этих ряженых за рукояти тащили гробы. И ещё в облике идущих что-то было не так, но Глеб не успел понять, да и поля шляп укрывали лица людей от неровного света факелов.

И вдруг вся толпа дружно, как по сигналу, повернулась через правое плечо и двинулась в сторону Глеба: процессия превратилась в шеренгу. А Глеб увидел лица этих людей. Вернее, не лица, а маски, то ли кожаные, то ли деревянные, с круглыми стеклянными глазницами, будто в противогазах, и с огромными птичьими клювами. Эти клювы своей тяжестью наклоняли головы хозяев: люди смотрели исподлобья и угрюмо — немигающими и блестящими дырами глаз. По сторонам клювов из узких прорезей курились белые струйки дыма.

Глеб узнал этих чудищ. Это чумные доктора. В старину врачи и санитары, которые соглашались выйти на битву с чумой, надевали такие вот шляпы и маски. В клювах тлели благовония, через их дым чумные доктора дышали. Балахоны, перчатки и сапоги предохраняли от контакта с зачумлёнными. Доктора крючьями стаскивали в телеги трупы умерших, чтобы не разлагались на улицах, отравляя тех, кто ещё жив. А живых чумные доктора под угрозой оружия и под конвоем сгоняли в карантины, где несчастные всё равно заражались друг от друга и умирали. И сами чумные доктора тоже умирали, так что под маской было не понять: это идёт живой человек, чтобы спасти живых, или это мертвец сгоняет обречённых разделить его же участь.

Век Интернета и гаджетов, зябкий декабрь, огненная от рекламы Москва, Калитниковское кладбище — и средневековые чумные доктора с факелами, баграми и гробами?.. Глеб увидел, что гробы — пусты. Эти гробы — для тех, кто уже зачумлён, но ещё не умер. Для таких, как он.

Клюворылые доктора шагали на Глеба по дорожкам, поперечным аллее, перелезали через ограды могил, их факелы мелькали справа и слева за крестами и деревьями. Глеб попятился. Что это такое? Что за бред, что за мираж, что за шабаш?..

Чур меня, чума!.. Глеб повернулся и побежал прочь.

28

— Когда-то у меня был пёс, французский бульдожка, я назвал его Бигль. Я ведь из воспитанников-шестидесятников, которым внушили, что культура не самоценна, а нужна для моральной поддержки более высоких практик: пауки или, например, общественной деятельности. Поэтому даже своего пса я назвал в честь корабля, на котором плавал Чарльз Дарвин. С Биглем мы любили ходить гулять сюда, в Ботсад. Как-то здесь человечно, и ничто не напоминает большой город, а под занавес, если замёрзли или устали, можно кофе выпить в лобби при гостинице. Бигля моего давно уже нет, а я, старый болван, всё хожу и хожу по этим дорожкам, словно мой пёс не умер, а просто удрал куда-то за деревья и надо подождать, когда он сам вернётся…

Глеб и Генрих Иванович медленно шагали по асфальтовой тропке Ботанического сада. Шума автомобилей совершенно не было слышно, будто Ботсад и вправду находился далеко-далеко от Москвы. Глеб приехал просто так — навестить Дорна, погулять вместе, поговорить.

— Я всегда боялся старости, — продолжал Дорн. — Примерял: каково же это — быть старым? Точно всегда жить над обрывом, шевельнёшься неправильно, неловко — и привет… И невозможно думать ни о чём другом, кроме ожидающей тебя пропасти… Оказывается, всё вполне сносно. Где-то я читал, что к старости организм человека начинает вырабатывать большее количество эндорфинов, ферментов счастья, и поэтому мы, старики, все такие блаженные: улыбаемся как идиотики, довольны малым, на печках лежим, ничего нас не касается.

— Вы, Генрих Иванович, не похожи на идиотика, — возразил Глеб.

— О-ох, — напоказ закряхтел Дорн, — не видали вы меня, Глеб, по вечерам, после ужина, у телевизора… Ох, как похож я на идиотика…

За голыми кронами деревьев светлело небо: в одной стороне оно матово светилось, с другой стороны отливало фиолетом, будто слегка сошло с ума оттого, что скоро Новый год, а зима не началась.

— Меня терзает ревность, — признался Дорн, — и грустно оттого, что самое интересное достанется вам, а вам оно не интересно.

— Почему же? — удивился Глеб.

— Интуиция подсказывает, — пожал плечами Дорн. — Ведь и портал «ДиКСи», лучший в мире специалист по интересному, является не тем, за что себя выдаёт. Представьте, что вы — покупатель на базаре. Вот вы пришли, «ДиКСи» вас встретил и тотчас по глазам вашим понял, что вас интересуют, предположим, грибы. Он сразу даёт вам наводки: у дяди Вани вон там солёные грузди, у бабы Мани вот тут маринованные опята, а у дедушки Ильи Петровича здесь самые свежие белые. Это то, на что вы рассчитываете. А на самом деле вы приходите на базар, и ничего вам не нужно и не интересно, а «ДиКСи» вам предлагает: можно грибочков купить, можно поглазеть, как медведь под гармонь пляшет, можно на столб за сапогами сползать, а вот тут вам водочки нальют.

— Но это проблема пользователей, а не портала, — возразил Глеб.

— И я о том же. Если бы я был кем-то вроде Фукуямы, то вывел бы закон обратной пропорциональности: чем больше у гаджета опций сверх функционала, тем меньше востребованность гаджета.

— По продажам iPhone 4S этого не скажешь.

— Вполне скажешь, — возразил Дорн. — Четыре поколения айфонов чертовски раздвинули представление о функционале айфона, и набор опций, так сказать, ещё не выходит за пределы площади опоры. Но тренд задан неверный. Индустрия увеличивает количество опций — я говорю вообще, а не только применительно к смартфонам, — вместо того чтобы увеличивать потребность в функционале.

— То есть?

— Ну, предположим, вы читаете десять книг в год. Тренд — сделать так, чтобы это были десять разных книг: детектив, фантастика, нон-фикшн, исторический роман и так далее. А надо добиваться, чтобы вы читали в год пятнадцать книг. Или двадцать.

— Понимаю. — Глеб кивнул.

— Технологии Стива Джобса нацелены на то, чтобы в число своих обычных десяти книг вы могли включить любую книгу на планете. А технологии Льва Гурвича нацелены, э-э, на чистоту жанра. Чтобы все десять книг были только детективами, не дай бог затешется фэнтези!

— Ни та ни другая технология не двигает человечество вперёд? Вы против технологий, Генрих Иванович?

— Нет, я не луддит, — усмехнулся Дорн и посмотрел на Глеба через плечо. Сейчас Генрих Иванович очень был похож на старого, мудрого и лукавого попугая. — Я не луддит, призывающий людей забить в свои компьютеры осиновые колья. Это вы — язычники, сотворившие себе кумира из технологии. Технология — просто технология. Она не делает людей лучше или хуже. А вы считаете, что делает. Для вас у кого новее модель айфона, тот умнее. У кого больше каналов телекома, тот добрее. У кого в гаджете разнообразнее опции, тот самый умелый и самый адекватный. Разумеется, я говорю не лично о вас, Глеб.

— Сенк ю.

— Технологии Apple не так революционны, как «ДиКСи», но Гурвич своими технологиями увеличивает энтропию. Наша чума — знамение тепловой смерти вселенной, сгенерированное Интернетом.

— Вас слушать — просто песня, — искренне сказал Глеб. — Но у меня необязательная просьба: если можете, попробуйте прозой, а?

Глебу показалось, что Генрих Иванович, как настоящий попугай, от гордости способен надувать грудь.

— Напрасно меня, старого брюзгу, вы списываете в утиль, — важно пророкотал Генрих Иванович. — Конечно, я говорю о немодерновых вещах, о традиционных ценностях, то есть о том, что применимо лишь в обычной реальности, а не в виртуальной. Но в том и парадокс развития, что виртуальная реальность оказывается нестатусной. Опаньки, как раньше говорили!

Глеб стащил перчатки и закурил:

— Что вы имеете в виду под нестатусной реальностью?

— Виртуал доступен всем. Скажем, любой автор может выложить в Сети свой роман — а книгу издаст не любой. Любой тинейджер вывесит в «Фейсбуке» фотографию, где он едет в «феррари», но в реальности «феррари» есть не у каждого. То есть качеством престижности может обладать только реальное. А виртуальное непрестижно априори.

— В эпоху конюшен престижно было иметь своё авто, а теперь авто может быть хоть у кого и престижно иметь коня, — подтвердил Глеб.

— Это уже навсегда, точнее, до тех пор, пока существует институт престижа. Престижно иметь реальное: дачу, а не бонус в отеле, яхту, а не скидку на круиз, навыки фехтования, а не коррумпированного прокурора. И я, дэнжеролог, занимаюсь статусными и престижными вещами: я разбираюсь в культурных смыслах явления.

— А разве для вас здесь есть что-то интересное? — Глеб удивился. — Я же рассказал вам по телефону, что могила Абракадабры — увы, фальшивка, подделка, никакой не восемнадцатый век.

— Угу. — Дорн весело кивнул и процитировал: — «В Америке нет стиляг. Но мы-то есть!»

— Что вы имеете в виду?

— Фальшивка или не фальшивка могила демона на Калитниках — это оценка антиквара. Мы же не продаём эту могилу. Для нас она — культурный объект. Парадоксально, но могила существует в качестве артефакта! Значит, я изначально неверно идентифицировал сабджект, породивший всю эту аномалию…

— Генрих Иванович, — взмолился Глеб. — Я же простой смертный!..

— Сабджектом в дэнжерологии называется вещь, запечатлевшая в себе важную поведенческую стратегию определённой культурно-исторической ситуации. Аккумулятор большого объёма информации. Я решил, что могила демона чумы является архивированным файлом с гигантским текстом о чуме. Знаете, в фильмах ужасов герои находят какую-нибудь Книгу Мёртвых, какой-нибудь Некромикон, читают его и вызывают из ада всяких демонов. Книгу Некромикон можно уподобить сабджекту в дэнжерологии. Хочешь прекратить извержение нечисти — воздействуй на Некромикон как-то иначе, прочти другое заклинание из этой же книги, что ли… Но я ошибся. Могила на Калитниках — подделка. Она оказалась не собственно текстом, а ссылкой на другие тексты. Ссылка сбросила нас туда — и дезактивировалась. Закрылась дверь, исчез проход. Мы обречены существовать рядом с чумой, то есть рано или поздно заразиться и погибнуть.

— Нам уже не загнать демона обратно в могилу? — спросил Глеб.

— He-а, — помотал головой Дорн. — Вот МВД умеет реформировать себя, подобно хирургу, который сам себе делает трепанацию черепа, а мы — нет, не умеем. Находясь внутри чумы, мы не можем бить по ней снаружи. Но мы должны что-то придумать…

— Давайте думать, — поддержал Глеб.

Где-то высоко над Ботсадом гулял ветер. За чёрными кронами, как за спутанными клубками проволоки, засветился кондитерски розовый закат, одновременно девственный и развратный, будто кукла Барби. А с другой стороны, с восточной, небо посинело и рябило мелкими и нежно-жёлтыми облаками, похожими на клочки подарочной упаковки.

— Всё-таки это здорово придумано, — вздохнул Дорн. — Мы ищем могилу на кладбище, а объект, продуцирующий все ужасы, — фотожаба в комьюнити. Причём сделанная автором по указке начальства, без понимания значения… Сабджект — фотожаба. И вот его особенность: он одноразовый! Его содержание обратно в него не упаковать. В том, мне кажется, и заключена разница между подлинным искусством, которое концентрирует в себе культурные смыслы, и креативом, столь ныне популярным: креатив — одноразовое искусство.

Глеб терпеливо пережидал все возрастные экскурсы Генриха Ивановича и в мемуаристику, и в культурологию, и в философию.

— Хорошо, — согласился Глеб. — Сабджект виртуален и не подлежит восстановлению. Но почему же чума-то не виртуальна? Ладно бы она сидела в онлайне. Корчила морды по ту сторону экрана, сжигала бы нам айпэды, присылала бы матерные эсэмэски… Но ведь она вне Сети!

— Это вообще уже не известно, где мы теперь живём: вне Сети или внутри, — тотчас взбрыкнул Дорн.

— Давайте считать, что вне.

— А вот Джарон Ланир считает, что Сеть сама по себе аннулирует понятия «вне её» и «внутри её». Что Интернет отменяет категории объективного и субъективного. Мы с вами делаем одинаковый запрос в общий объём информации по одной и той же технологии и получаем разные результаты! Например, мы набиваем в «ДиКСи-поиске»: «кино про инопланетян». Вам «ДиКСи» выдаёт «Чужого», а мне — «Солярис». Ответ разом и объективный, и субъективный. В науке есть правило объективизма: то, что невозможно повторить, не является предметом изучения. Но вы не можете повторить мой результат в «ДиКСи-поиске», а я не могу повторить ваш! Однако результат, выданный «ДиКСи», — не божий промысел и не случайность. Что же он?

— Что? — эхом повторил Глеб.

— А я не знаю что, — строптиво дёрнул плечом Дорн. — Я знаю только то, что этот результат — продукт виртуальной реальности, где нет объективного и субъективного. Иван Ильин писал, что сознание верующего в идеале имеет тождество: субъективно — воспоминание, объективно — воскрешение. Воскрешение мёртвых вообще и Христово воскресение в частности — базовая вещь для христианской мистики. В виртуальной реальности мы видим мир абсолютного воплощения: существует всё, в том числе и воскрешение. Но такой мир нужен лишь носителю наивного сознания. Может, оно лучше нашего. Это ведь оно придумало Христа, а он — идеал. Но его воскресение — не знамение бога единого и вездесущего, иже еси на небеси, а скорее намёк, что Царствие небесное и виртуальная реальность — это одно и то же.

— Прозой, Генрих Иванович, прозой, — напомнил Глеб.

— Короче говоря, — саркастически сказал Дорн, — реальность — это то, что вы считаете реальностью. А что считать реальностью, вам подсказывает «ДиКСи», поставщик информации о мире.

Человек — это его айфон, вспомнил Глеб.

— По большому счёту любая реальность виртуальна, потому что где находится виртуал? В компьютере? Там железки. В железках? Там лишь слабые токи. У нас в головах? Но почему тогда мы не можем управлять этой реальностью? Знаете, Глеб, как цинично говорят: не важно, как народ голосует, важно, как избирком считает. По аналогии: не важно, что вы называете реальностью, важно, какой механизм вам отбирает её феномены. А механизм — «ДиКСи». Семантический Интернет. Мир как развлечение! У вас одно развлечение, у меня другое, у вашей девушки — третье. А чума нас кушает, как первое, второе и десерт.

— Объясните дураку на пальцах! — взмолился Глеб.

— Вы знаете, что на западных землях Спорады нуруи убили короля Раротонги за то, что тот отказался приносить жертвы Аири-того?

— Не знаю, — сухо сказал Глеб.

— Я вам сказал правду или это фэнтези? — вредничал Дорн.

— Не знаю.

— Этого мира для вас нет. Вы даже не знаете, этот мир — фрагмент нашей цивилизации или выдумка. Для вас Полинезийская Спорада по принципу существования не отличается от загробного мира, от мира параллельного или от какого-нибудь Мордора. Но вас убедили, что Спорада есть, а Мордора нет. Вот и вся разница.

— К чему вы это говорите?

— К тому, что реальность — это плод коллективной деятельности. И коллектив подкорректирует вас, если вы вдруг решите, что король Раротонги жив, а орки захватили московский метрополитен. Коллектив скажет вам, что короля убили, а метрополитен свободен, ибо орков не бывает. Наш мир — это сумма впечатлений, а не частное впечатление. Сумма компетентностей, а не личное мнение.

— Звучит некреативненько, — поморщился Глеб.

— И тем не менее, Глеб Сергеевич… А вот «ДиКСи» превращает мир в частное впечатление. У вас оно одно, у меня другое, у вашей девушки — третье. Вышло, что Интернет, задуманный как средство объединения людей, на самом деле разъединяет. «ДиКСи» позволяет каждому жить в собственном мире. А в пустоте между «собственными мирами» рыщут демоны, потому что сон коллективного разума тоже рождает чудовищ.

— Что же вы предлагаете?

— А я не знаю. — Дорн по-мальчишески пожал плечами. — Запретить Интернет — это Северная Корея. Контролировать невозможно. А тренд нашего мира — рассыпаться на изолированные друг от друга атомы частных виртуальных реальностей. Однако, с другой стороны, в общем единомыслии тоже нет ничего хорошего: это колхоз, барак и совок! Может, вы, Глеб, что-то придумаете? Как сохранить индивидуальность и не стать добычей Абракадабры?

29

Едва Глеб сказал в трубку «да», Борька выпалил:

— Слышь, я всё понял про эту чуму!

Глеб стоял в заторе, времени было навалом, можно и поболтать.

— Класс! — ответил он Бобсу. — И чё? Как там всё?

— Зря мудишь, — почуял насмешку Борька. — Тут от чумы знаешь, куда ниточки тянутся? В КГБ, понял!

— Круто.

— Зря не веришь, — обиделся Борька. — Тут всё дело в здании. Ну, в бывшем институте, где щас сидит «ДиКСи». Знаешь, чего там было до девяносто второго года? Слышал про Кена Алибека, журналист ты херов?

— Нет, никогда не слышал. — Глеб и вправду заинтересовался. Какая-то неожиданная сторона чумы.

— Короче, набери в поисковике «Кен Алибек» или «Боевая чума» и прочитай. А потом поговорим.