Комьюнити Иванов Алексей

34

— Надо немного подождать. Уверен, он не рискнёт опоздать из-за пробок или ещё чего. Для него это было бы психологически неверно.

— Психологию на жопу не намотаешь. Учти, у меня под платьем только трусы. А тут минус пять и ветер.

Глеб и Орли ожидали Гермеса возле отеля «Балчуг-Кемпински». Гермес пригласил Глеба на деловой ужин к восьми вечера, а Глеб предупредил, что явится с Орли. Гермес был только рад. Глеб и Орли приехали на тачке, потому что Глеб собирался чего-нибудь выпить, и теперь стояли на холоде и сквозняке Раушской набережной.

Вид отсюда, конечно, был изумительный. Прямо напротив — огни Зарядья, которое всё как-то не могло оправиться от сноса гостиницы «Россия». Правее, за Большим Устьинским мостом, — грандиозная скала высотки на Котельнической, подсвеченная во всю плоскость, словно кливер на бушприте. Левее барьер Большого Москворецкого моста отрезал понизу стены Кремля, оставив только шатры башен, но был виден сияющий и расписной аттракцион собора Василия Блаженного: он точно вращался вокруг многих осей и вразнобой подпрыгивал.

От Москвы-реки дуло стужей. Глеб старался заслонить собою Орли. Он не отрывал взгляда от пространства под длинным козырьком подъезда «Балчуга» — там должен мелькнуть Гермес.

— Понимаешь, если мы зайдём до него и сядем, то он сразу начнёт понтоваться, — приобнимая Орли, пояснил Глеб. — Ну, скажет нам: «Давайте туда переместимся, там потише» — или попросит официанта: «Серёжа, переведите нас, где в прошлый раз было». То есть намекнёт на то, что он здесь завсегдатай, а мы — лохи. Это для нас невыгодно.

— А что, какое-то крутое место? — проклацала зубами Орли.

— Крутое — не крутое, но-у-у… В Москве всегда найдётся местечко покруче того, которое ты считаешь самым крутым. И всегда найдутся люди, которые заявят, что в такие места они только поссать заходят.

Глеб определил для себя, что крутизна начинается от четырёх звёзд — от той черты, где кончается креатив. Класс premium гордится своей подлинностью, полноценностью, весомостью. Состоявшийся мир для состоятельных людей, «солидный господь для солидных господ». А креатив — он для бедных и вороватых. Он маскирует неподлинность, замещение одного другим, нецелевое расходование средств. В общем, если Гермес звал Глеба в «Балчуг», значит, причина была настоящая.

— Наплевать на его причину, — одеваясь, говорила дома Орли. — Ты сможешь сказать ему прямо в глаза всё, что надо?

— Не смогу, дорогая, — честно ответил Глеб.

— Обещай мне, что хотя бы попробуешь.

— Не ломай меня об колено, — поморщился Глеб.

И теперь они стояли возле рустованного цоколя башни «Балчуга» — так, чтобы в любой момент можно было укрыться за изгибом стены. Глеб прижался животом к спине Орли, обхватил Орли руками и слегка приподнял над асфальтом.

— У меня туфли спадут… — сдавленно пропыхтела Орли.

— Упс! — сказал Глеб, опуская Орли на тротуар. — А вот и Гермес.

Придерживая пальто на груди, Гермес стоял у фонарей парковки возле Управления Центробанка и собирался переходить улицу.

Глеб за руку повлёк Орли к подъезду «Балчуга».

— Добрый вечер, добрый вечер! — обрадовался Гермес. — Прошу!

В ресторане отеля было пока ещё малолюдно: восемь вечера для Москвы не слишком поздний час. Гермес, Глеб и Орли сели за круглый стол возле чёрного рояля. Кроме рояля и багряного ковра на полу, всё в ресторане было светлым — бежевым, кремовым и сливочным. Волны портьер, изгибы мебели, складки скатертей и сложенных салфеток, даже блестящие параболы настольных ваз и светильников казались вежливо согласованными друг с другом и с очерком рояльного крыла.

К Гермесу наклонился официант в жилетке и с бейджиком.

— Я звонил Левону Самвеловичу, у вас готово? — негромко спросил Гермес. — Отлично, приносите нам — и меню. Спасибо.

Глеб смотрел на Орли. В этом матово-сдержанном интерьере Орли выглядела весьма ярко: кудрявая и красногубая брюнетка в чёрно-золотом платье. Слишком броско, пожалуй. Аляповато. Но расчёт был на полумрак, а здесь, похоже, больше ценили полное освещение.

— Оля, выглядите жгуче, словно Кармен, — сказал Гермес. — Браво!

Официант уже нёс блюдо с хороводом помидорных бутербродов, с разными судками и бутылкой вина, что торчала из горы зелени.

— Глеб; Оленька, — оживлённо заговорил Гермес, — хочу приобщить вас к последнему безумию! Сейчас вся Москва ест сыр! И я желаю вас угостить! Вот, берите эти крекеры с помидорами и моцареллой… Ножик, ножик, Оля! Глеб, окуните лезвие в масло, чтобы не липло…

Гермес обучал, как правильно размазывать сыр, а Глеб искоса поглядывал на костюм Гермеса и не мог понять, что за бренд. Покрой эдакий богемный… Valentino? Нет, Гермес патриот. Наверное, от Игоря Чапурина — призрак, слетевший с закрытых показов рашен-fashion…

— Лишь кажется, что это обычная моцарелла, — пояснял Гермес, — отнюдь, Оленька, сыр как в Кампаньи, не фьор-ди-латте из коровьего молока! Настоящая моцарелла-ди-буфала изготовляется из молока буйволиц: оно гуще и насыщеннее коровьего и не имеет сладкого оттенка. Эти шарики называются боккончини. Размазывайте их ножом.

Глеб смотрел на Гермеса и на Орли, слегка покрасневшую и явно польщённую вниманием босса. Рождественская открытка. Хрусталь. Вино. Красивая молоденькая женщина с голыми руками. Красивый и чуть усталый мужчина. И милая забава — намазать сыр на помидор.

— Для выявления вкуса хороша мочёная кислая ягода. — Гермес взял из зелени бутылку. — В Москве предлагают морошку, и последний шик — княженику! А для закрепления — сладкий вермут. Оттенок надо подбирать к ягоде: если голубая — бьянко, если жёлтая или красная — роззо. С вермутом можно и без изыска, достаточно качественного чинзано. Ну что ж, друзья мои… Вроде бы всё готово?

Гермес, улыбаясь, осмотрел Орли и Глеба.

— Тогда… Нет, не могу за удачу. — Он смущённо помотал головой. — Всё равно за вас, Оленька!

Гермес чокнулся с Глебом и Орли и немного отпил из бокала.

— А какая удача, Александр Давидович? — спросил Глеб.

— Господа, — начал Гермес со значением. — Рад сообщить, что я завершил переговоры в правительстве. Государство входит к нам в состав учредителей, и «ДиКСи» становится частно-государственным партнёрством. Это позволит превратить нашу компанию в крупнейший интернет-холдинг Рунета, а он, как вы знаете, господа, — четвёртая по объёму зона мировой Сети. Кроме того, на базе «ДиКСи» мы создадим первый интернет-ти-ви-канал. В мире идёт борьба не за нефть или газ и даже не за интеллект. Идёт борьба за инвестиции. А государство — лучший инвестор. В общем, господа, наш выигрыш — чистый джекпот.

— Это грандиозно, — осторожно сказал Глеб.

Ему вдруг стало жалко Гермеса. Его победа, безусловно, была из числа подлейших: одних сожрали целиком, других погрызли по краям. Дерущаяся свора не думала о модернизации, технологиях и разных там свободах: все рубились за крутое бабло. Но это была настоящая и жёсткая схватка, в которой интеллигентный пижон Гермес свирепо завалил всех конкурентов. А разделить радость ему было не с кем.

— Да, — грустно кивнул Гермес. — Договорённости пока негласные, их необходимо держать в секрете до подготовки всей документации. Но решения приняты на самом высоком уровне. Их пересмотра уже не будет. Перед «ДиКСи» открываются врата во все сады мира.

Незаметно появился официант.

— Господам принести меню и винные карты? — спросил он.

— Теперь уже можно, — ответил Гермес. — Спасибо.

— Александр Давидович, — вдруг заговорила Орли, — а как же вы планируете продавать государству часть акций «ДиКСи», если у вас ещё не урегулированы все права на компанию? То есть юридически «ДиКСи» вам пока что не принадлежит?

— Не понял. — Гермес слегка встряхнул головой.

Всё он понял, подумал Глеб.

— Какая часть «ДиКСи» принадлежит моему отцу? — прямо и открыто спросила Орли.

— Вашему отцу, а теперь вам, Оленька, принадлежат протоколы, — аккуратно сказал Гермес. — А чего тут не ясно?

— Сами по себе протоколы — только игра ума. Они конвертируются в акции компании, потому что без прав на эти протоколы программное обеспечение «ДиКСи» — контрафакт.

— Они никуда не конвертируются, Оля, — мягко возразил Гермес. — Вас ввели в заблуждение. Права на протоколы по завещанию вашего отца принадлежат вам, это бесспорно. Я сам помогал вам оформить эти права, если помните. Можете продавать их кому угодно. А «ДиКСи» ни вам, ни покойному Льву больше ничего не должен.

— Но программное обеспечение «ДиКСи» основано на протоколах отца!.. — Орли как птичка билась в прутья клетки. — Надо заплатить!

— Конечно! — убедительно кивнул Гермес. — Но этот вопрос, Оля, трудно формализуем. Я, например, не могу сказать, каков эквивалент стоимости протоколов. Сто тысяч долларов? Или кресло председателя совета директоров? Или пятнадцать процентов акций?

— То есть разделить компанию пятьдесят на пятьдесят, как вы и условились с отцом, вы не хотите?

К столику приблизился официант:

— Господа что-то выбрали?

— Немного попозже, — попросил Глеб.

— Оленька, плиз, не надо так переживать, — обеспокоился Гермес и даже придвинул Орли держалку с салфетками. — Уверяю вас, никто не хочет вас обмануть. Просто это серьёзные вопросы. Давайте решим их в арбитраже. Сколько он присудит вам предоставить — я с радостью!

Глеб смотрел на Гермеса. Какой красивый мужчина… Не в голубом смысле, просто в человеческом. Красивый. Умный и талантливый. Как хорошо он держится, как убедительно играет честность и заботу…

— А ты почему молчишь? — Орли вдруг повернулась на Глеба. Она почти плакала. — Помоги мне, Глеб!

Глеб тяжело вздохнул и отвёл взгляд. Неужели всё-таки придётся говорить всё это, портить отношения с Гермесом?..

— Александр Давидович, у нас с Орли большие опасения…

— С Орли? — переспросил Гермес и посмотрел на Орли. — Так вас называл Лев… Семейное, домашнее имя… Ясно… Простите, перебил.

— Мы знаем, что с помощью Бориса Крохина вы вскрыли файлы Льва Гурвича и скопировали протоколы, — с трудом сказал Глеб. — И теперь вы будете проводить необходимый апгрейд пэ-о «ДиКСи» сколько угодно. Орли и протоколы вам больше не нужны. Вы ничего не будете у неё покупать и ни за что не будете ей платить. А в суд она может подавать, как ей заблагорассудится, — до суда она просто не доживёт.

Гермес усмехнулся и потёр бровь.

— Вы считаете, я подошлю киллера? — лукаво спросил он. — Или сам наброшусь и задушу нашу милую Орли, как Отелло — Дездемону?

— Нет, Александр Давидович. — Глеб снова вздохнул. Ему очень не хотелось говорить про это. — Вы нашлёте чуму. Вернее, уже наслали.

— Чу-му? — по слогам уточнил Гермес.

— Вы услышали верно, — вяло произнёс Глеб. — И всё понимаете.

— Увы, не понимаю! — воскликнул Гермес настолько искренне, что Глебу нестерпимо захотелось поверить ему.

— Вы — Король-Чума, Александр Давидович. Вы убрали с дороги Льва Гурвича, он обрушил на вас чуму, а вы перепасовали демона мне в комьюнити. Генрих Дорн, похоже, погиб. Марина Павлова выбита из игры. На очереди Орли, Борис Крохин и я. Демон нас всех доконает, Александр Давидович. Вы нас приговорили, чтобы спасти себя.

Гермес сидел, молча глядя перед собой. Он был как постаревший падший ангел, не хватало только крыльев с пепельными перьями.

— Вы — Король-Чума, — повторила Орли.

И вправду, подумал Глеб, а зачем Гермес пригласил их сегодня? Они — компания Гермесу не по статусу. Объяснение только одно: в преддверии триумфа Гермес хотел удостовериться, вымер его чумной обоз или ещё нет? Гермес поднял на Глеба печальные глаза.

— Глеб, а вы-то сами верите в это? На дворе третье тысячелетие, мы с вами занимаемся Интернетом, а вы мне про чуму и экзорцизм…

Глеб пожал плечами:

— А что Инет? Уменьшает ли он невежество? Нет, не уменьшает. Избавляют ли социальные сети от одиночества? Нет, не избавляют. Запрещает ли демократия рабство? Даже в Элладе не запрещала, что уж говорить про нас. Так что и телеком не исключает чуму.

Гермес чуть заметно кивал, словно соглашался сам с собой.

— Александр Давидович, я прошу вас, — тихо произнёс Глеб, — остановите чуму. Для нас это важнее, чем «ДиКСи». И для Орли важнее, пусть она того и не понимает.

— Я не уполномочила тебя просить о пощаде! — вспыхнула Орли.

К столику опять подошёл официант.

— Я уже могу принять заказ? — спросил он.

— Мы передумали, сорри, — сказал Гермес. — Посчитайте на меня.

Он протянул официанту карточку. Глеб автоматически отметил: «Центурион», премиум-карта American Express. Наверное, ему никогда не быть обладателем такой карты, и это решается именно сейчас.

— Глеб Сергеевич, — сказал Гермес. — Боюсь, вам надо сделать выбор. Я понимаю, что Оленька обижена на отца и на судьбу, но я для Оли сделал всё, чего требовал моральный долг. Предпринимать что-либо сверх этого у меня уже нет желания, ибо Оленька считает меня чудовищем. О’кей, я приму это без возражений. Но вы, Глеб, должны определиться. Либо вы с Олей, и тогда я злодей и Король-Чума, либо вы со мной, но тогда я ваш босс и обычный человек, а Оля вам никто.

— Почему я должен с ней порвать? — хрипло спросил Глеб.

— Не заставляйте меня проговаривать самоочевидные вещи, — уже с раздражением заявил Гермес. — Как мы с вами сработаемся, если она будет петь вам в уши: он убийца, он дьявол!.. Я предлагаю успешную жизнь и прошу от вас сравнительно небольшую плату: расстаньтесь с подругой, которая мне — простите, Оля, — неприятна. Или она, или я.

— А если я этого не сделаю?

— Тогда я вас уволю, — твёрдо произнёс Гермес. — Завтра же.

— Неужели нельзя найти компромисс? — жалко спросил Глеб.

— Нельзя. Если вы не порвёте с Олей, вы начнёте действовать против меня. Мне нужен способ нейтрализовать вас. Я дам вам мотив — месть за увольнение. Наличие у вас этого мотива дискредитирует ваши обвинения в том, что я сгубил Гурвича или похитил протоколы.

— Вы откровенны… — проскрипел Глеб. — Значит, Орли права?

— Это не важно. Я опасаюсь не приговора, а дрязг следствия.

— Он боится дрязг куда больше приговора, — нагло и смело сказала Орли. — От приговора он отвертится, откупится, а вот дрязги и шумиха расстроят его сделку с правительством по продаже «ДиКСи».

Гермес положил ладони на столешницу и поднялся.

— Господа, благодарю за вечер, — отсёк он дальнейшее общение.

— Простите, Александр Давидович, но Орли мне дороже «ДиКСи», — не вставая, тихо произнёс Глеб. — Я останусь с ней.

— Не за что перед ним извиняться, — торжествующе заявила Орли.

35

Похоже, что из «Балчуга» Глеб бежал, как с места катастрофы. Он даже не понял, каким образом оказался на другом берегу Москвы-реки на Кремлёвской набережной, прямо под Кремлём. Хоровод башен и стен проехал над Глебом, будто Кремль вращался. В чёрном и пустом небе метался невидимый ледяной ветер. Вокруг была та образцовая и статусная Москва, которая могла оправдать всё на свете. Та самая Москва, классическая, надменная и вечная, ради которой жертвовали всем. Два часа назад ворота в неё наконец-то приоткрылись для Глеба — а Глеб вдруг захлопнул их, и захлопнул совсем не с той стороны. Он и сам ошалел от того, что сделал. Орли держалась за локоть Глеба и еле поспевала, часто щёлкая каблучками по асфальту.

— Глеба… — задыхаясь, произнесла она. — Глебушка… Спасибо тебе, милый мой… Я не верила в тебя…

Но Глеб сейчас и не думал об Орли.

Улица пересекала Москву-реку изящным и замедленным прыжком Большого Каменного моста. Над фонарями Берсеневской набережной по обеим сторонам портика Театра эстрады сияли прямоугольные и многооконные бастионы. Над левым, будто нимб, парило блистающее рекламное кольцо «Мерседеса». За правым, как пучок лампочек, светились сусальные куполочки старинной церковки. Москва была пылающая, горящая, оперная, словно пиар-проект самой себя.

— Глеба, погоди, — просила сзади Орли. — Мне надо сказать тебе… Меня всегда предавали… Если у человека появлялся выбор между мною и какими-нибудь благами жизни, то человек всегда выбирал эти блага и бросал меня, предавал, оставлял… Ты первый, кто не предал…

— А ты всегда выбирала человека, у которого должны появиться блага? — хрипло спросил Глеб, не оборачиваясь.

Орли заплакала.

Впереди из темноты ночи выдвинулась гигантская белая глыба храма Христа Спасителя — будто медленно выступил боевой слон в золотых доспехах. Храм точно клубился арками и сводами, его словно пучило от избыточной архитектурной мускулатуры. Новогодняя иллюминация просторной площади заменяла цветные плюмажи.

— Ну что же делать, Глеба? — плакала Орли. — Я выбирала того, кто сильный, кто побеждает, у кого будущее… Зачем же связываться с лузерами, с неудачниками?.. Как их можно полюбить?..

На стрелке Москвы-реки и Водоотводного канала в перекрестье прожекторных лучей вздымался исполинский идол Петра Великого. Этот Пётр не смог бы, перешагивая через дома, гнаться за Глебом по Москве, как Медный Всадник скакал за Евгением по Петербургу. Этот Пётр скорее походил на башню Саурона из «Властелина Колец».

Глеб остановился.

— Я не виню тебя, Орлик, — сказал он. — Я всё понимаю. Просто мне горько… Я ведь имею право на эту горечь…

— Ты молодец! — быстро заговорила Орли, но Глеб, не слушая её, пошагал дальше и повернул в закоулки Арбата, будто хотел укрыться от всевидящего ока Петра-Саурона.

Вокруг мельтешили особняки, церковки, деревья, крылечки на три ступеньки и портики с толстыми колоннами и кудрявыми капителями, оштукатуренные ограды с арками, блестящие в темноте лимузины, еле втиснутые хозяевами в тупички… Глеб и Орли пробирались здесь, как сквозь проходы между шкафами в мебельном магазине.

Когда-то давно Глеб исходил здесь всё вдоль и поперёк, потому что москвичу положено знать и любить эти переулочки, восхищаться ими, негодовать, что их наполовину снесли. Глебу, новичку в столице, хотелось присвоить чужую память, чтобы легче было укорениться и освоиться в городе, который его только имел, ничего не давая взамен, кроме обещаний. Теперь обещания начали сбываться… Как вдруг появилась Орли и всё разрушила, хотя желала того же самого.

— Ты ему сказал всё в лицо, как по щекам отхлестал! — горячо говорила сзади Орли. — Нужно мужество, чтобы так сказать! Никто и никогда за меня так не вступался! Я так люблю тебя, Глебушка!..

Они выбрались на узкую, неровную и нарядную Остоженку, всю завешанную проводами, гирляндами и рекламными растяжками. Цветной строй домов растрескался чёрными щелями переулков.

Слева в прогале мелькнул купол Зачатьевского монастыря. Схима и зачатие были противоположны друг другу, а тут как-то уживались. Зачатие без греха было чем-то сродни греху без зачатия, и здесь, в фешенебельно-скромных кварталах Арбата, Непорочная Дева казалась покровительницей порочных дев. Глеба всегда влекло это московское великосветское искусство пафос — но-подлого и развратно-елейного, когда объектом интереса становится чужое зачатие, когда можно в одном месте и поебаться, и покаяться. Смиренная обитель очень ловко уместилась не в лесах за Йошкар-Олой или Нарьян-Маром, а на язычке Лисички, готовой скушать Колобка. Здесь литургией умело замещали оргию, спасая души истеблишмента, а не гегемона. Глеб давно желал этой московской сладости: в мире подстав и не за свой счёт оказаться вдруг сразу и правым, и богатым.

— Я знаю, ты всё сможешь! — твердила в спину Глебу Орли. — Ты всё преодолеешь! Ты упрямый, умелый, решительный! То, что сегодня ты потерял, ты потом наверстаешь, а поступок с тобой уже навсегда! Другие не осмелятся сделать такой выбор, какой ты сделал сейчас!..

С Остоженки они перебежали на Пречистенку, затем с Зубовской площади — на Ростовскую набережную. Над Москвой-рекой светился нелепый, будто поломанный мост Богдана Хмельницкого. Глеб и Орли перебрались на площадь под вогнутым угловым фасадом гостиницы «Рэдиссон Славянская». Глеб поднял руку, подзывая тачку.

Остановилась раздолбанная синяя «пятёрка» — даже удивительно: что такой рыдван делает на Бережковской набережной? Но водитель знал Москву, и Глеб открыл для Орли заднюю дверку. Подумав, он и сам сел рядом с Орли, сложившись чуть ли не пополам.

— Развелось бомбил, которые Выхино от Крылатского не отличают, — бубнил водитель и уверенно вертел руль, — не отличают, а берутся клиентов возить. Как так можно? Должна быть ответственность перед пассажиром, ведь человек ловит машину, чтобы доехать поскорее, а не чтобы плутать чёрт-те где и время терять, верно говорю, ребята?

В салоне было зябко, пахло табаком, заваливало на спину, давил низкий потолок, колени упирались. Глеб сидел сжавшись и почему-то вспоминал, как они уходили из ресторана в «Балчуге»… Орли встала, и официант отодвинул ей стул, Гермес уже стоял и прятал в бумажник пластиковую карточку, а Глеб ещё не поднялся и салфеткой вытирал пальцы, намокшие от помидорного сока. В это время он и услышал…

— Ты за мной пришёл? — впроброс спросил Гермес.

— Не за тобой, но к тебе, — ответил глухой голос.

Голос был мужской, но будто собачий… К кому там, в «Балчуге», обращался Гермес? Кто ему ответил? Официант?.. Потом этот эпизод выскочил у Глеба из головы, а сейчас вот, в «жигулях», вспомнился…

Глеб смотрел на Орли. По лицу Орли бежали огни Москвы. Какая красивая молоденькая женщина… Такой профиль, кудри, смеющиеся глаза, чёрно-красные развратные губы… Сколько это стоит?..

Глеб развернулся к Орли и вдруг начал молча хватать её за грудь, тискать, всовывать ладонь между ляжек. Орли не возражала, не противилась. Она закрыла глаза и понимающе улыбалась: мужчина проверял, всё ли на месте, верный ли выбор он сделал?

Глеб ещё держался возле подъезда, держался в лифте, но душа сорвалась, когда он вошёл в квартиру. Здесь было тепло и тихо, пахло кожей и кофе. В тёмном панорамном окне вдали горела диадема МГУ — светящийся и волшебный уолт-диснеевский замок. Больше Глебу не видеть этой перспективы… Не разуваясь, не включая люстру или бра, Глеб прошёл в комнату и опустился в кресло возле окна.

Он долгие годы пробивался к этому статусу… Чтобы стать боссом, иметь красивый автомобиль и красивую одежду, красивое жильё с красивым видом на московскую достопримечательность… А теперь у него не будет модной и стильной работы, не будет денег, не будет квартиры… Ежедневно трахать Орли — достойная ли компенсация за такие потери? Как же так случилось? Как его угораздило поссориться с Гермесом: плюнуть в руку дающего, обрубить сук, на котором сидел!..

— Глебушка, не расстраивайся, — сзади тихо попросила Орли. — Ты ведь не знаешь, что в этой жизни лучше, что хуже… Только бог знает.

— И ещё ты с ним на пару, ага?

— Не известно, что будет с «ДиКСи», когда начнутся эти реформы… Не известно, какую бы работу тебе там дал Гермес…

Орли сзади положила руки Глебу на плечи, будто хотела сделать лёгкий и нежный массаж, размять Глебу напряжённые мышцы, но Глеб сидел как деревянный: не оглянулся, не расслабился.

— Гермес и так хотел тебя выгнать, видно же, — сказала Орли. — Ни я, ни чума тут ни при чём… Изменяется положение фирмы, и Гермесу нужен новый персонал. Не важно, что произошло там, в ресторане. И без этого Гермес мог уволить тебя в любой миг. Если бы наша встреча прошла хорошо, это всё равно не было бы гарантией, что не тронут…

Орли уговаривала Глеба, почти заклинала. Но Глеб уже не хотел поддаваться её гипнозу. Один раз он уже пошёл у Орли на поводу — в «Балчуге», когда в глаза обвинил Гермеса, что тот — Король-Чума. О господи, какая глупость, какая нелепость!.. Какая, на хер, чума? Этими бреднями Орли забила ему голову, свихнула мозги! Он сам себе чума!

Орли загородила собою вид на МГУ, словно хотела, чтобы Глеб вырвался из наваждения. Глеб подумал, что сейчас за его душу ведут битву две силы, два искушения: женщина и город. Орли медленно встала перед Глебом на колени, точно для минета.

— Ты же в меня не поверил, — прошёптали чёрно-красные губы. — Я вижу это, Глебушка. Ты не поверил, что я — сильней и удачливей, чем Гермес. Я выгоднее! Я перспективнее! Я отниму «ДиКСи» у Гермеса!

— Как? — тоскующе спросил Глеб.

Ему показалось, что глаза Орли горят в темноте тёмным огнём.

— Если Гермес сгубил твоего отца ради того, чтобы завладеть компанией, он не отдаст тебе ничего. Ни крохи, ни капли. Ни по суду, ни по совести. Ни-че-го, Орлик! Тут без шансов!

— Ты не хочешь разобраться, Глебушка. Ты всего боишься.

Орли говорила с таким циничным превосходством, что Глеба едва не взорвало. Это он из своего кармана оплачивал Орли её чувство собственного достоинства, а его же и поучали через губу.

— А ты-то что понимаешь? — почти закричал Глеб. — Ты приехала сюда из какого-то своего Суходрищенска, нашла местного славика, редактору своему пару раз попку подставила и думаешь, что теперь у тебя всё схвачено, жизнь удалась? Я тут двадцать лет долблюсь во все двери, а ты меня поучаешь? Ты знаешь, какие тут в Москве люди? Об этих людей рельсы гнуть можно! Ты знаешь, какие они дела делают? Что ты им сможешь доказать, как ты их заставишь? Или делай, как тебе сказано, и благодари, что с тобой разговаривают, или вали! Орлик, маленькая моя, так нельзя, слышишь? Случилась катастрофа!

— Да нет никакой катастрофы, Глебушка! — крикнула в ответ Орли, будто даже торжествовала. — Чего ты расслюнявился?

Глебу на миг показалось, что он и вправду чего-то не понимает. Что его разводят, испытывают. В «Балчуге» Орли повернула разговор так, чтобы Глеб поссорился с Гермесом, — но Орли сделала это не ради конфликта с начальством, а ради того, чтобы потом протестировать Глеба. И она тестировала: пока Глеб бежал по набережным и через Арбат, пока ехали в тачке, сейчас вот…

— Я расслюнявился? — озверел Глеб. — Ты лишила меня того, что я честно зарабатывал много лет, — лишила хаты, бабок, босса, всего! А я, значит, расслюнявился? Это я, что ли, затеял всю херню? Это твой папик ширялся и грызся с напарником, это ты Гермесу на загривок прыгнула! А я спокойно себе в Твиттер писал и подругу ёб! Верни мне мою жизнь, Орли! Я чумой не болею и ни в чём не виноват!

Орли вдруг вскочила и бросилась прочь из гостиной. Глеб сначала решил, что Орли убегает из квартиры, но потом понял, что она просто укрылась в ванной комнате. За стеклянной дверкой Глеб видел тёмный силуэт Орли, а потом у неё в ладони засветился прямоугольный экран айфона. Орли куда-то звонила.

— Александр Давидович? — услышал Глеб. — Извините, что поздно… Да, это Оля Телегина… Которая Гурвич.

Орли звонила Гермесу. Глеб дёрнулся было остановить её, но сам себя удержал. Во-первых, Орли уже потревожила Гермеса. Во-вторых, что из того, что потревожила? Второй раз Гермес Глеба не уволит.

— Александр Давидович, простите, пожалуйста, за сегодняшнее, — чётко говорила Орли. — Я прошу и за себя, и за Глеба…

Орли сделала паузу. Глеб тоже вслушивался — но, разумеется, не мог услышать голоса Гермеса.

— Всё это неправильно, — сказала Орли. — Александр Давидович, пожалуйста, сделайте мне ещё одно, последнее одолжение… Я прошу вас встретиться сейчас со мной. Да. Я понимаю, что ночь… Да. У вас в офисе. Конечно. Я приеду, конечно. Спасибо. Спасибо.

Орли вышла из ванной и посмотрела на Глеба.

— Гермес сейчас приедет в «ДиКСи», а я поеду к нему, — сообщила Орли. — Не волнуйся, трахаться с ним я не буду. Впрочем, это уже не твоё дело. Я пообещаю Гермесу отказаться от претензий на компанию, чтобы он в ответ вернул тебя на прежнее место. Мы квиты, Глеб.

Глеб молчал. Он стоял возле кресла на фоне МГУ в панорамном окне и смотрел на Орли собачьими глазами.

— Подвозить меня не надо, — сухо и жёстко добавила Орли. — Сама доеду. Надеюсь, через час-другой Гермес тебе позвонит. Сиди, жди. — Орли усмехнулась. — Почитай комьюнити, чтобы не скучать.

36

Miroed: Это ловушка!!!

YMHEEBCEX: позно понел!!!!!!

Miroed: Это ловушка!!! Уходите отсюда!!! Это все существует!!!

Крики ужаса в комьюнити Глеб пропускал, как описания природы в классической литературе. Вот и Miroed прозрел. Но теперь ничего не изменить. Наверное, «Мироеда» тоже никто и ничто не спасёт.

У Глеба у самого жизнь разваливалась, а неизменным оставались только комьюнити, только чума, поэтому Глеб сейчас сидел на кухне и скролил айпэд. И кухня казалась холодной, выстуженной, и квартира словно бы готовилась принимать других хозяев, а чума была прежней, родной: блохастой, гнилой и зловонной.

Prizel: Эпидемиям чумы в старину сопутствовали различные массовые истерии и психозы. Был такой психоз хореомания. Это когда толпа танцует и не может остановиться, пока все люди не упадут на землю замертво от усталости. Так проявлялся страх перед чумой. Мне иногда кажется, что сейчас тоже хореомания. Будет Новый год, и по телику начнётся — пляшут, пляшут, пляшут, пляшутпляшутпляшут

KozaDereza: Люди! У нас у самих это комюнити массовый психоз! Мы пишемпишемпишемпишем тут потому что боимся! Рядом кричат и погибают а мы как не слышем! Что случилось с Мироедом? Почему он кричал? Какая ловушка? Где Мироед? Аууууу!!!

YMHEEBCEX: мироеда нет а ты коза правельно говориж

Kuporos: Подобный психоз был даже оформлен в секту. Вот даю ссылку на статью «Флагелланты».

Глеб, конечно, пошёл по ссылке.

«В 1210 году в Италии возникла секта ревностного покаяния — секта бичующихся или флагеллантов. Эти фанатики верили, что на алтарь церкви Святого Петра в Иерусалиме с неба упала мраморная табличка с письмом Христа. Иисус грозил уничтожить человечество за грехи людей. Флагелланты каялись в грехах сами и публичностью своего покаяния призывали других последовать за собой.

По Европе пошли процессии, распевающие покаянные песнопения-лауды. Люди в процессиях избивали себя прутьями. Эти толпы, ведомые проповедниками, переходили из города в город. В храмах флагелланты принимали позы, соответствующие тем грехам, за которые они жаждали наказания, и бичевались шипастыми плетями так жестоко, что натекали лужи крови.

Эпидемия Черной Смерти привела к многократному увеличению числа флагеллантов. Странствующие окровавленные толпы разносили чуму. Да и Святой престол был смущен одержимостью верующих, которые в моральном отношении оказались выше клира. Бичующихся объявили еретиками и отлучили от церкви. Последних флагеллантов сожгли в Германии в 1414 году».

KozaDereza: Почему в росии законы чтобы обманывать и красть, преса чтобы скрыть правду, Интернет чтобы не слышать друг друга

Prizel: Кстати, кроме тех, кто танцует или бичуется, чума вызвала еще психоз бесноватых. Тогда целые толпы начинали метаться, кричать, кривляться и биться в припадках. Их прогоняли, они бежали в другой город. Считалось, что их трясет демон чумы. Из них пытались изгонять дьявола. А иногда просто присылали к таким толпам музыкантов, чтобы те играли и быстрее довели всех до изнеможения. Бесноватые падали без сознания. Когда приходили в себя, были уже нормальные, только у многих оставались нервные тики и дерганья. Эти случаи с толпами прекращались после завершения эпидемий.

KozaDereza: Ауууу!!! Я ощущаю себя вопиющей в пустыни!

Глеб читал комьюнити без всякого чувства. Лично ему всё стало уже безразлично. Тлел какой-то энтомологический интерес: сколько ещё дихлофоса могут вынести эти мухи?

Kuporos: Уважаемая KozaDereza, мы видим ваши призывы. Но ведь сказать нечего. Что вы от нас хотите?

Prizel: У меня ощущение, что все эти феномены чумы остались в современной жизни, хотя самой чумы нет.

YMHEEBCEX: ЧЮМА ЕСТЬ!!!!! Чюма есть всигда!!!!

Prizel: Чума словно говорила Memento mori. Понемая, что могут умереть, люди предавались обжорству, пьянству и разврату. Всюду процветало мародерство. На работу в чумных кварталах соглашались только каторжники, которым за это обещали помилование, и бывало, что молодых заболевших женщин они быстрей продовали для изнасилованея, пока те еще живы. Бывали случаи полного бездушия, когда живых сваливали и хоронили вместе с мертвыми. И веть многим это нравилось, описаны случаи, когда санетары волокли трупы за ноги, разбивали о мостовые и разбрызгивали кровь, чтобы эпидемия продолжалась как можно дольше!

Kuporos: Я пытаюсь сформулировать странность… Такие вещи обычны для войны… Мародерство, изнасилование. На войне кто-то становится тебе врагом, но кто-то другом, и если врага перестаешь воспринимать за человека, то друг уже больше, чем просто человек, за него можно и жизнь отдать. А чума — как война без второй, так сказать, положительной, половины…

Prizel: Чума это когда все враги. Даже друзья.

А это и есть обыденная, повседневная жизнь, — подумал Глеб. — Ты претендуешь на какое-то место, и оно только одно, потому что ты сам его для себя и придумал, и все вокруг тебе враги. И сейчас ему, Глебу, враг — Гермес, хотя только Гермес и может его, Глеба, спасти. Ему враг — Орли, хотя только Орли и нужна ему сейчас если не для счастья, то хотя бы для мира в душе. Но всё равно они враги.

KozaDereza: Это какоето свинство! Люди отчаенно кричат, потом исчезают, а мы как ничего не видим! Куда делся мироед? Куда вобще пропали Доктор-пипец, Нанмадол, лапка, все другие??!!

Kuporos: Просто ушли из комьюнити.

KozaDereza: Нет! Они звали на помощь! С ними случилась беда!

Kuporos: А как мы можем помочь друг другу? Мы не знаем друг друга! Не знаем имен, адресов, статусов!

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»