Дикий Талант Врочек Шимун
— Гардероб, милорд. Как прикажете, милорд. Я больше не буду вас позорить своим недостойным видом, милорд
Мы все больше вживались в роли слуги и господина. Кстати, в связи с этим… Интересно, серебро — в счет будущего жалования или от графских щедрот?
— Если ты голоден, Дакота, иди на кухню. Ива, — вторая служанка, на пару лет моложе Герды, чуть присела, прихватив пальчиками края платья, — накормит тебя.
— Благодарю, миледи. Я воспользуюсь вашим гостеприимством сразу по возвращении из города.
— Не забудь свои дорожные бумаги. Ищейки из Второго департамента так и рыщут вокруг в поисках смутьянов и саботажников, — не отрываясь от разделки фаршированного перепела, сказал Феррин. — А один твой вид, обезьяна, достаточный повод для того, чтобы сделать тесную тюрьму Наола еще теснее. И смотри не покупай ничего алого! Не то сильно пожалеешь.
— Благодарю за совет, ваша милость. Вы очень добры.
— Как же, добр он, — хмыкнул малиновый лорд. — Не хватало, чтобы у нашего Генри начались неприятности из-за неосмотрительно нанятого варвара! На кой тебе понадобилось брать эту дрессированную гориллу, родич?
Это вновь был вызов, и вновь я его не принял.
— П-потому и н-нанял, что дрес-сирован-н… нннн… — Граф вновь зашелся в мучительном приступе, но справился особой и неожиданно чисто выговорил: — Что дрессированная. С-ступай, Д-дакота!
— Я мигом обернусь. Туда и обратно, — пообещал я.
Граф только небрежно махнул рукой.
Выйдя на улицу, я первым делом развязал шейный платок: хоть он и был красным, а не алым, рисковать не стоило — едва ли стража будет разбираться в тонкостях вроде оттенка запрещенного цвета.
Алой компанией именовали партию наольских дворян, у которых за душой не имелось ничего, кроме шпаг, а число дыр в головах, через которые вместо мыслей свистел только ветер, превышало даже число дыр в карманах. Без кола, без двора, с одним ничего не значащим титулом наперевес, эти сорвиголовы считали ниже своего достоинства просто торговать шпагами. Вместо этого они гордо именовали себя "борцами за независимость Наола» и подчеркивали это, наряжаясь в алое — цвет свободы. У кого не хватало денег на колет или плащ нужного цвета, надевали алые шарфы.
Алая компания ратовала за подлинную, а не формальную независимость; за право содержать собственный военный гарнизон; ну и самое главное — за право забирать торговую пошлину в казну герцогства, не отдавая чинушам-живодерам из Ура и медной монетки. Пока отношения Ура и Лютеции казались более-менее ровными, в Блистательном и Проклятом на смутьянов особого внимания не обращали. В столице помнили, что создателем первой Алой компании (нынешняя считалась второй, иначе — Новой компанией) был не кто иной, как герой войны с Республикой герцог Виктор Ульпин, пообещавший Наолу независимость в обмен на поддержку Ура. И слово свое по большей части сдержавший.
Именно кавалерия, созданная из добровольцев Наола, облаченных в алые камзолы и плащи, помогла Ульпину выдержать атаки черемисской конницы, посланной Дюфайе. Это была последняя надежда лютецианского полководца — тревожа войска Ульпина набегами, оставить уранийцев без провианта и отдыха. И она разбилась о лихость и бесшабашность Алой компании.
После город охватила мода на алый цвет, продержавшаяся и по сей день: алыми были повязки, камзолы, чулки, конские попоны и дамские наряды!
Но сейчас алый цвет временно оказался под запретом. Оно и понятно: лютецианцы старательно разыгрывали патриотическую карту, пытаясь заручиться поддержкой наольского дворянства в намечающейся полномасштабной войне с Уром. Они активно переманивали патриотов Наола на свою сторону, обещая герцогству свободу и независимость. И если старых дворян Лютеция после своей революции, приведшей к резкому снижению роли и значимости аристократии в обществе, пугала, то молодым и нищим дворянам таких обещаний хватало за глаза. После того как несколько молодых лидеров Алой компании стали призывать к союзу Лютецией прямо на главной площади, алый цвет был запрещен до окончания военных действий, угрожающих истинной независимости Наола. А чтобы никто не сомневался, что все очень серьезно, военный комендант Старлок приказал схватить главарей смутьянов и повесить. Впрочем, справедливости ради следует отметить, что казнила излишне патриотичных (или наоборот — совсем непатриотичных наольцев не «уранийская военщина», а собственные со граждане. Несмотря на то, что арестованы они были солдатами уранийского гарнизона, указ о казни мятежников, продавшихся врагу, подписал герцог Наола. Тонкости политики.
Обо всем этом я наслушался за тот «веселый» вечер, который мы с графом Тасселом провели в таверне на промежуточной станции.
Поскольку причин питать патриотические чувства у меня не имелось ни малейших, платок подозрительного цвета немедленно отправился в сточную канаву. Ткань напиталась черной влагой и исчезла в решетке канализационного стока. Несмотря на скромные размеры Наола, Виктор Ульпин сразу после окончания войны отдал приказ о строительстве в городе очистных сооружений: на случай осады. Герцог был умен и уже тогда знал, какую роль предстоит сыграть скромному герцогству в расширении влияния Ура, Блистательного и Проклятого. Память того, кем когда-то был Паук, подсказала фразу, явно вычитанную из трактатов Ульпина: «Герои выигрывают схватки, храбрецы — сражения, полководцы — кампании. Но всю войну могуг выиграть только интенданты!»
Улицы Наола ближе к вечеру оказались заполнены народом.
Я шел медленно, избегая столкновений со спешащими по своим делам людьми, иногда останавливался, чтобы спросить дорогу или послушать разговоры — так, на всякий случай. Суетились простые граждане: ремесленники, разносчики, мелкие торговцы. Проходили туда и обратно гарнизонные патрули, облаченные в уранийскую (серую с черным) военную форму. Целью патрулей было не столько поддержание порядка, сколько напоминание о том, что город находится под плотным контролем: на период военных действий власть в герцогстве принадлежала уранийским военным. Праздно шатались по городу нацепившие парадную форму артиллеристы и аркебузеры — «внуки Ульпина». Немногочисленные женщины торопливо пробегали по своим делам, едва успевая уворачиваться от шустроруких солдат. Наемников было заметно больше, чем «внуков». Единой формы они не носили, обходясь серо-черными нашивками на рукавах с номерами полков и белой буквой У, символом Ура. Такая нашивка означала, что наемник завербован на королевскую службу.
Среди солдат Его Величества Джордана III попадались самые пренеприятные морды, чьи прищуренные глаза так и рыскали по сторонам в поисках не менее неприятных морд) с которыми можно сцепиться по поводу и без. Однако драки и дуэли в городе запрещались. К тому же торговля вином и граппой была строго регламентирована, что тоже помогало сохранять покой и дисциплину.
Попадались и дворяне, но очень редко. Большинство из них давно перебрались из Наола в выросший рядом с городом палаточный городок, где власть капитана Старлока и герцога Наольского была чисто номинальной. Там затевали дуэли, тискали шлюх, выпивали реки вина. Если верить разговорам, в этот городок беспрепятственно приезжали дворяне из лютецианского лагеря — из числа тех, что никак не могли дождаться начала боевых действий. Они бахвалились напропалую, состязались с будущими врагами в удали, крепости желудков на попойках, в искусстве скачки и в количестве женщин в постелях. Официально таких «гостей» следовало бы сажать под арест, как врагов и шпионов, но тут в дело вступал кодекс рыцарской чести, и лютецианцев укрывали от людей герцога, солдат Старлока и даже соглядатаев Второго департамента Ура.
Кодекс, впрочем, не мешал стрелять друг в друга на дуэлях или рубиться насмерть во время пьяных оргий. В перерывах между состязаниями и убийствами противники беседовали на философские темы и старались перещеголять друг друга в изысканности манер и благородстве.
Масла в огонь подливали нищие, но донельзя гордые подданные Мятежных князей, съехавшиеся к Наолу со всех концов свободных земель. Эти сорвиголовы принимали то сторону Ура, то сторону Лютеции, чем обеспечивали непрерывное бурление страстей в палаточном городке.
Едва ли где-то еще подобное положение дел могло бы считаться терпимым, но Фронтир — есть Фронтир. Здесь всегда были совершенно иные, непредсказуемые правила войны!
По дороге меня дважды останавливали военные патрули.
Подписи и печати моего лорда с успехом прошли проверку на подлинность, и военные удалились, недовольно ворча. Один раз я попал на вербовщика, настойчиво убеждавшего меня в час, когда родина в опасности, оставить службу у нынешнего хозяина и пойти на жалованье к Его Величеству. Обещал, между прочим, неплохие деньги. Обмундирования и оружия, правда, не предлагал, наемники должны приходить со своим.
Подходящую лавку найти удалось не сразу, она располагалась ближе к окраине города. Приземистое, как большинство домов в Наоле, каменное здание щеголяло тусклой вывеской, к которой на цепи крепились огромные деревянные ножницы. Некогда хозяин заведения выкрасил их синей краской, но с тех пор много воды утекло, краска местами облупилась, местами завилась сухой и ломкой бахромой. Владелец лавки — низенький лысоватый тип, быстрый и ловкий, как таракан, не приглядывался к лицам посетителей, не интересовался историей происхождения кровавых пятен на одежде, не докучал болтовней, зато делал свою работу быстро и умело. Он на глаз прикинул мои размеры, в ворохе готового платья подобрал неброские, но хорошо, даже с определенным изяществом, пошитые камзол и штаны добротного сукна. Его средних лет помощница тут же починила мой дорожный колет и так ловко начистила и натерла маслом ремни, что они заблестели, как новые. Вид голого мужчины, переодевающегося прямо перед прилавком, ее нисколько не смутил. Здесь это было в порядке вещей.
Расплатившись и спросив, где находится кабак «Беспутная вдовушка», я удалился. Теперь надлежало сделать главное, ради чего я, собственно, и прибыл в Наол: встретиться с братьями, служащими Сагаразат-Каддаху, и выяснить, какова наша задача в этом чертовом городке.
«Вдовушка» оказалась довольно приличным заведением с резной вывеской и даже зазывалой на входе. Правда, пугающая ширина грудной клетки, сбитые кулаки и зверская рожа зазывалы, а также громоподобный «гостеприимный» рев, периодически оглашавший улицы, должны были скорее отпугивать посетителей, нежели привлекать. Но на то, видимо, и был расчет. Случайные посетители в заведении не приветствовались.
— Зззззаходите, не стесняйтесь! — в очередной раз заревел зазывала-вышибала. — Пррромочите горло! Наемникам и солдатам больше двух крррружек зараз не наливаем!
«Зараз».
Таким нехитрым способом ушлые торговцы обходили ограничение на продажу вина, введенное на время войны: вылакав законные две кружки, посетители выходили и, постояв для приличия на улице пару минут, вновь возвращались в кабак, чтобы заказать еще две. Естественно, на такие уловки пускались только те владельцы питейных заведений, кто мог себе это позволить — у кого были связи в городской страже или в уранийском военном гарнизоне. Владелица (как мне сообщили в лавке портного) «Беспутной вдовушки», очевидно, могла…
Мне положительно везло.
Едва переступив порог заведения (зазывала, смерив меня взглядом, не потрудился даже отодвинуться от двери, пришлось проскальзывать так), я сразу почувствовал присутствие братьев, а потом увидел их. Двое мужчин, карикатурно противоположных друг другу по внешности: один длинный и тощий как жердь, другой — приземистый и весь какой-то бугристый, не то от мускулатуры, не то от складок жира. На длинном был кожаный колет с высоким воротом, скрывавшим татуировку, завитки которой выползали на подбородок. Приземистый носил что-то вроде монашеской рясы, полностью закрывавшей руки и ноги. Его Тотем на лицо не выходил.
В том, что именно этих двоих Мастера отрядили в Наол, была своеобразная ирония: Цапля и Жаба должны были работать вместе.
— Все-таки боги меня не любят! — вместо приветствия скривился Цапля. — Ну почему из всех слуг Каддаха Мастера выбрали именно тебя?!
Голос тощего прозвучал негромко: не дай бог кто посторонний услышит упоминание истинного имени Зверемастера, однако по движению губ я догадался, что было сказа но. Потому что сам подумал совершенно то же самое!
Надо же было из всех слуг Тотемов выбрать именно Цаплю!
Быть может, те, кем мы были, прежде чем принять рабство Тотемов, сталкивались в прошлой жизни — и в памяти, затворенной Мастерами, остались не самые приятные впечатления от той встречи. Иначе откуда такая неприязнь?
Чтобы почувствовать застарелую — чуть не на уровне инстинктов — ненависть друг к другу, оказалось достаточно встретиться глазами.
Совместные действия во славу Сагаразат-Каддаха лишь укрепили наши чувства. Меня раздражали кураж и кровожадность, с которыми Цапля пускал в ход свой Тотем, а его — моя сдержанность и холодность.
— Приветствую вас, братья.
Я подошел к столу и опустился напротив долговязого. Жаба, со скучающим видом сидевший в углу, вытянув ноги к огню, только чуть качнул головой. Цапля же скривил губы и потянулся за кружкой с наверняка бессовестно разбавленным вином.
— Из всех хороших Тотемов Мастера сумели выбрать для этого задания изрядный кусок дерьма, — сказал он.
— Если тебя это утешит, я разочарован ничуть не меньше!
Я успел на долю мгновения раньше и выхватил кружку у него перед самым носом.
Пальцы Цапли сграбастали воздух.
Ухмыльнувшись, я поднес кружку к губам, но в ту же секунду она разлетелась на десяток мелких черепков, забрызгав содержимым мой новый камзол. Оскалившись, Цапля опустил руку. Черная лента татуировки живой змеей скользнула по предплечью ублюдка и спряталась под обрезанным Рукавом.
Я знал этот его фокус.
Тотем Цапли выстреливал на расстояние до двадцати футов узкую черную ленту, прошибающую любой доспех и любую магическую броню. Это требовало предварительной подготовки, волевого усилия и отдавалось в теле приступом страшной боли — знаю по себе. Ощущения при отделении тотема от кожи такие, словно из тебя живьем выматывают жилы. Однако Цапля за годы службы научился пользоваться своим оружием с поразительным мастерством. Равных ему я, по крайней мере, не знал.
— Ты идиот? — осведомился я, отряхивая камзол и незаметно оглядываясь.
Многие посетители «Беспутной вдовушки» обернулись на звук, с которым разбилась кружка, но как это произошло, по всей видимости, никто заметить не успел. Впрочем, что о них говорить — даже я не успел различить бросок смертоносной ленты Тотема!
Цапля продолжал скалиться.
— Может, остынете? — скучным, чуть надтреснутым голосом спросил наш третий собрат. — Сперва провернем дело, а потом можете друг другу челюсти посворачивать… если, конечно, Мастера не против. Они не любят, когда ломают их орудия.
— Только их воля и сдерживает меня — иначе бы уже пустил ему кровь, — прошипел Цапля.
— Когда-нибудь у нас будет шанс, — спокойно произнес я, усаживаясь на скамью. — Обещаю, я своим непременно воспользуюсь!
— Только не забудь обрадовать меня известием, что такой день пришел!
Мы обменялись красноречивыми ухмылками.
Третий отодвинулся от камина и сел рядом с Цаплей. Его лицо, усыпанное пятнами оспы и многочисленными бородавками, как нельзя лучше соответствовало прозвищу — Жаба. Впрочем, прозвище ли соответствовало облику, или облик отражал ту животную сущность, что вытащили наружу служители Зверемастера?
До того как принять рабство Тотема, это был матерый разбойник и жестокий убийца, отправивший на тот свет немало честных (и куда больше — бесчестных) людей. Его голова была предметом самого настоящего торга между десятком городов. И мне доводилось слышать о высокородных семьях, чьи главы дали страшную клятву хоть из-под земли достать человека, нанесшего им кровное оскорбление.
До сих пор эти клятвы оставались просто словами.
Жаба был одним из немногих слуг Тотема, кому сохранили прежнюю личность. Видимо, Мастерам требовались его связи и репутация.
— Довольно пререкаться! — резко бросил Жаба. — Сделаем дело и разойдемся. А когда вы двое встретитесь, чтобы угробить друг друга, я, надеюсь, буду достаточно далеко отсюда.
Цапля заткнулся.
Я едва сдержал усмешку: жаба заставляет цаплю закрыть клюв. В этом есть своя ирония!
Некоторое время мы молчали. Все равно нельзя было разговаривать: подошла служанка, ловко вытерла стол, собрала черепки, убежала и вернулась с новыми кружками — для меня и взамен разбитой.
— Для начала неплохо бы выяснить, кто из нас поставлен в новом деле главным, — наконец произнес Цапля.
Жаба сдержанно кивнул, и я тоже. Определить, кого Мастера избрали вожаком, очень просто. Существовал только один признак: главный тот, кому оказали больше доверия. Мастера Тотемов помешаны на секретности. Отдельный слуга никогда не получал всех деталей задания и не мог без остальных Тотемов сложить общую картину.
Итак, кто из нас знал больше?
— Мне сообщили следующее: в кратчайшее время прибыть в Наол, отыскать кабак «Беспутная вдовушка» и ждать братьев. Если прочие слуги Тотема задержатся, взять под наблюдение особняк барона Хантера. Считать входящих в Дом людей, изучать ходы-выходы. Спланировать возможную атаку на особняк, если для этого будет надобность.
Я первым открыл карты.
Разницы, впрочем, никакой. Юлить и изворачиваться сейчас не стоило.
Не та ситуация.
— Мне было сказано явиться в Наол, ждать братьев и готовиться к крупному убийству. Кого — не сказано. Когда будет названа цель, надлежит взять на себя обязанности казначея группы и нанять нескольких ушлых парней на золото, Которое должен передать местный ростовщик. Имя последнего велено не разглашать, — выложил свое задание Жаба.
Убийство Хантеров!
У меня заныло под ложечкой.
Не то чтобы моральные принципы мешали мне хладнокровно перерезать горло графу Тасселу и его очаровательной кузине, не говоря уже о прочих домочадцах, но я искренне надеялся, что до этого не дойдет. Полное истребление одного из дворянских семейств, да еще накануне войны с Лютецией, неизбежно повлечет за собой громкий скандал, расследование и натуральную травлю убийц по всей территории Фронтира. К такой охоте наверняка подключат и констеблей. И будь я проклят (хотя, собственно, человеку, дважды продавшему свою душу, едва ли стоит бояться проклятий), если молодцы из Второго департамента не притащили с собой в Наол ящик с разрешенным вампиром! А когда на тебя устраивают облаву по всем правилам — с вампиром в качестве гончей и Псами правосудия как загонщиками, — унести ноги совсем не просто. Даже с Тотемом на коже.
— Похоже, командовать мне, — осклабившись, подытожил Цапля.
— Выкладывай, — холодно велел Жаба. — Не куража ради тебя выбрали.
— Мой приказ: явиться в Наол, объединиться с братьями и приготовиться к действиям. У одного из братьев будут при себе деньги на расходы, видать, это ты, Жаба, второй будет знать, кто является целью… Тут Мастера явно чего-то не додумали! Я бы такому не то что знание, кучку навоза от мух охранять бы не позволил.
— Продолжай, — махнул рукой Жаба. — Дальше-то что?
— Получив знание о цели, следует спланировать ночное нападение. Люди в доме, который надлежит атаковать, должны умереть. Живых велено не оставлять. На месте надо отыскать предметы, излучающие магическую ауру, и забрать их. Вообще-то нужен только один, как я понял, что-то вроде магического компаса, указывающего на спрятанные предметы, но как он выглядит, Мастера не ведают. Если не сумеем определить на месте, придется забрать все. После налета подобает разделить добычу на три равные части и уходить порознь. В пути каждый получит указание, куда ему следовать дальше.
Я в задумчивости поджал губы. На словах все просто, спланировать атаку, убить Хантеров, забрать все активные магические предметы и скрыться. Но на деле задание совершенно безумное. Провести ночной штурм в городе, находящемся на военном положении, обыскать залитый кровью особняк, найти предметы, резонирующие с Тотемами, и скрыться прежде, чем нагрянут окрестные патрули, — это ли не безумие?!
Шесть Герцогов ада!
Мастера умеют испортить жизнь своим рабам!
— Потребуются люди, — хмуро сказал я. — Придется перекрывать все ходы-выходы, чтобы никто не ушел, и еще выставить пару человек в наружное наблюдение, чтобы городская стража не застала нас врасплох. Ты уже озаботился этим, Жаба? Сколько ты дней в городе?
— Меньше недели, — откликнулся бородавчатый. — Пять человек с репутацией, готовых, не спрашивая подробностей, взяться за грязную работу… конечно, при соответствующей репутации нанимателя.
Мы с Цаплей переглянулись и спрятали невольные ухмылки. Репутация Жабы дорогого стоила.
— Почти неделю в городе и удалось найти только пять человек? Не густо.
— Зря ты так, Паук. — Жаба повернулся на скамье, взял кочергу и принялся шевелить угли в камине.
Казалось, вместе с прозвищем ему досталась и холодная жабья кровь. Огонь ожил в очаге, ярко зардел, дохнул жаром. На плоском бородавчатом лице матерого разбойника появилось блаженное выражение.
— В Наоле сегодня трудно нанять даже придурка, не разбирающегося, с какой стороны браться за шпагу, не говоря уже о профессиональных солдатах. Город накануне войны, сами понимаете. Комендантского часа пока нет, но за разбой и дуэли уже вешают. Пойманных воров казнят без суда, на месте. Так что пять человек за пять дней — это много.
— Может быть, даже слишком много, учитывая, что возглавлять налет будут три Тотема, — едко вставил Цапля. — каждый из нас стоит десяти. Или каждый из нас… с Жабой?
— Может быть, — легко согласился я. — Но не только. Возможно, мы обойдемся малыми силами потому, что мне посчастливилось разыграть хорошую карту.
На лицах братьев отразился живой интерес. Жаба даже отложил кочергу, а Цапля отставил кружку с вином.
— У меня есть для вас известие, которое не может не радовать. Сегодня будет уже два дня, как я состою на службе у графа Генри Тассела. Вот заверенные его рукой дорожные бумаги. — Я выложил их на стол.
— И что из этого? — нетерпеливо спросил Цапля.
— А то, что граф Тассел — кузен и гость баронессы Хантер. Мы сегодня остановились в ее доме.
Цапля недоверчиво взял бумаги и начал изучать вензеля и печати.
Жаба молча улыбнулся.
Это была улыбка вампира, склонившегося над жертвой.
Глава 12 ХАНТЕРЫ
Генри
Из окна комнаты виден парк с аккуратно подстриженными деревьями. Утреннее солнце лежит на листьях кипарисов и акаций, сверкает на посыпанных коричневым песком дорожках. Алебастровая статуя козлоногого мальчика уставила меловые глаза в небо. За фигурной решеткой, ограждающей парк, раздаются голоса, но слов не разобрать. Тихо. Еще не жарко, но уже парит. Створки окна растворены, легкий ветерок раздувает белые занавеси, как паруса пиратской фелюги…
Я отвернулся от окна. На столе передо мной — хрустальный графин с вином. Рядом с графином — два бокала тиврельского стекла и серебряный колокольчик.
Я вынул пистолет из-за пояса и положил на столешницу. На отполированном дереве — длинная уродливая царапина.
Сел на стул и закрыл глаза.
Ветерок приятно холодил вспотевшую спину.
…Как просто решить все одним выстрелом! Взять пистолет, ощутить его тяжесть и прохладу рукояти. Потом взвести курок. Подойти к окну, чувствуя, как пистолет оттягивает руку. И как она дрожит.
Внутри меня — поле после извержения. С черными глыбами остывающей лавы — перепаханное, изрытое, с оранжевыми трещинами, откуда поднимается раскаленный воздух — и перед глазами все изгибается, плывет; меняет очертания, словно я смотрю сквозь пляшущий огонь. Я слышу гул запертого колючего пламени. Земля под ногами вздрагивает. Будто обожженный до красноты великан уперся выей своей в каменный свод — и вот-вот проломит. Я поднимаю голову. Вдали чернеют жерла вулканов. Над полем — марево, и марево это пахнет горелым порохом и кровью… Словно я уже спустил курок.
Заикание. Дакота. Слова Элжерона. Перестрелка. Яким. Мои проблемы в порядке возрастания. Лота.
Когда я увидел ее на перроне. Когда увидел…
Словно и не было четырех лет разлуки.
— У меня нет Таланта, Лота. Забыла?
— И что? — Она фыркнула. — У Френсиса есть Талант, у Клариссы есть Талант, даже у Джорджа есть — а чего у них нет, так это ума. Джорджи это простительно, у него разум годовалого ребенка, но остальные! Френсис — крикливый болван, а эта Кларисса — настоящая дура… Поверь, братец, Малиган и мозги — сочетание редкое. Очень редкое. Таких, как МЫ, надо сажать в стеклянную банку и показывать желающим за большие деньги.
— А таких, как ты, сестричка, подвешивать на крюк за длинный, льстивый…
— Бе! — …но очень симпатичный язычок.
Чудовищная пружина, которую взвели во мне, когда я увидел сестру на вокзале, никуда не исчезла. Она здесь, я чувствую — мощная, из серого блестящего металла, тугая и сжатая до предела, упирается в грудную кость изнутри. Больно. И никак с этой пружиной не совладать.
Лота
Р.S. И только попробуй, засранец, не приехать!
Я открыл глаза. Поморгал, привыкая к свету. На противоположной стене, над этажеркой с книгами — резные солнечные пятна, похожие на детскую аппликацию. Комната обставлена дорого, но с хорошим вкусом. Уж не сама ли сестрица этим занималась? Или ее муж, меняющий учителей фехтования, как перчатки?… Да, было бы забавно.
У меня все хорошо. Я вышла замуж и вполне счастлива. Не думай, что от нового мужа ты избавишь меня так же легко, как от прежнего.
В углу, напротив огромного шкафа из темного дерева, высится гора из сундука, нескольких дорожных сумок и желтого ружейного чемодана. Сверху небрежно наброшен васильковый камзол, похожий на трофейное знамя.
Дакота, бездельник, свалил мои вещи в угол и ушел, оставив все как есть.
Я помедлил. Затем взял со стола колокольчик и несколько раз встряхнул. Ни звука. Только слабое покалывание кожи, как если бы на металл наложили простенькое заклятие. Я перевернул колокольчик… Понятно. Щетинка, серая с подпалиной, закреплена вместо язычка, а на ней застыла капля черного воска. Заклятие «живая нить». Не удивлюсь, если сейчас в комнате слуг пронзительно верещит ручной бес. У таких тварей почему-то всегда противные голоса. Наверное, чтобы получать больше удовольствия от работы…
Через некоторое время в дверь постучали.
— В-войдите.
На пороге появилась служанка. Не та, что раньше. Эту я еще не видел. Но тоже очень хорошенькая.
— Вы меня звали, милорд?
Небольшого роста, миниатюрная. Темные волосы собраны на затылке. Кожа смуглая — как у тех, в ком есть примесь южной солнечной крови…
«Сосуд греха» — называет женщину Строгая Церковь.
— Милорд? — позвала служанка. Я вздохнул.
— Н-налей. — Я показал на графин.
— Да, милорд.
Голос у нее был высокий, не очень звучный. Она ничем не напоминала Лоту. И это было хорошо.
— К-как т-тебя з-зз?…
— Ива, милорд.
Я взял бокал, коснувшись ее запястья — словно невзначай. Пальцы дрогнули. Кожа нежная и прохладная. У меня все хорошо. Я вышла замуж и вполне…
— Милорд?
— М-мои в-вещи.
— Вещи? — Служанка оглянулась с любопытством. — Прикажете разобрать, милорд?
Как просто сказать: не надо. Позвать Дакоту. Приказать ему взвалить на плечи сундук — только сундук, хаос с ними, с остальными вещами! — добраться до вокзала и сесть на поезд в Лютецию. Или нанять карету в Ур. Просто одно слово. Нет.
— Д-да. — Я поставил вино на стол, так и не пригубив. — К-кроме с-сун-ндука…
— Как прикажете, милорд. — Ива грациозно присела, кончиками пальцев придерживая платье. Глаза опустила в пол. Это не было похоже на обычный книксен. Скорее это напоминало…
Вот именно, Ришье. Вот именно. Явидел в вырезе платья ее груди; и впадинку между ними, и бархатную темноту — и темнота эта притягивала. Казалось, оттуда идет тонкий аромат кожи — нагретой солнцем смуглой кожи и чего-то еще, обещающего тайну и покой. Я почувствовал нестерпимое желание наклониться и вдохнуть этот запах… Сделать шаг и встать так близко, чтобы чувствовать тепло ее тела даже сквозь одежду…
Вместо этого я пересилил себя и поднял взгляд…изгиб шеи. Ямочка между ключиц.
Маленький подбородок, губы. Казалось, на нижней — крохотная царапинка, отчего она кажется беззащитной и трогательной…
Ришье, перестань!
Она стояла передо мной — сосуд из тонкого стекла, наполненный солнцем и грехом.
— Ив-ва, — произнес я. Голос дрогнул.
Служанка подняла голову:
Милорд?
— Н-ничего.
Я закрыл глаза. Откинулся на стуле. Ветерок уже высушил рубаху, и теперь спину заметно пригревало. Под веками пляшут красноватые пятна.
Что вы со мной делаете, женщины?
Лота.
Закрыл глаза и слышу ее, как она стоит, на меня смотрит. Потом птиц за окном слышу, голоса отдаленные с улицы, листьев шепот, и как песок под солнцем потрескивает. Потом вином запахло и деревом. И шаги теперь. Словно когда я перестал смотреть, все на мгновение исчезло, растворилось в тревожной темноте с красными пятнами, а теперь по чуть-чуть возникает, приставляется кусочек к кусочку, лепится. Словно гончарный кувшин, когда вращают круг и добавляют глину комочками.
Возникают из темноты тепло в спине и спинка стула. Возникает напряжение мышц.
А потом снова ее слышу. Сначала одна нога, как Ива встала, потом другая — как пошла. Потом вдох легкий — вот и губы возникли, и горло, и шея, и впадинка между ключицами; и равнина смуглая, в цвет табачного листа, и грудь, и вниз, и темнота, и бархат, и ниже еще. Вдыхаю. Теперь и я возник в темноте, и дрожь во мне — как блеск медной ленточки, которую тронули — и размылась, и тоненько дрожит.
— Милорд?
— Н-ничего.
Потом я открыл глаза и стал смотреть, как Ива разбирает мои вещи. Обмахивает щеткой, расправляет, встряхивает и убирает в шкаф.
Маленькая, аккуратная, ловкая Ива.
Которая совсем не похожа. И это было хорошо.
…замуж и вполне счастлива.
Я смотрел, как она управляется, и избавлялся от наваждения рук, кожи, запаха Лоты. От движения ее бедер под платьем. От изгиба ее спины. Излома ключиц. От ложбинки на шее. Я избавлялся от зуда в запястьях, от перехваченного трудного дыхания. От иссушающего тумана в голове, когда не можешь думать, а можешь только смотреть на одну определенную женщину и впитывать ее, словно воду…
Я смотрел на Иву.
И чувствовал, как постепенно, мало-помалу ослабляется в груди чудовищная пружина…
Я выпрямился и свободно вдохнул — впервые с момента приезда.
— Ив-ва.
Она замерла. Остановилась и через плечо на меня смотрит. Я говорю:
— М-можешь идти.
Когда, умывшись и сменив одежду, я спустился вниз, родственнички уже были в сборе. Расположились как на пикнике.
Я увидел Корта по прозванию лорд Молния. Увидел Клариссу с каштановыми волосами и приятными глазу формами. Увидел Фера — с унылым лошадиным лицом, в узком темном камзоле. Руки Фера с длинными пальцами лежат на столе, кожа желтоватая, потемневшая, как от загара, костяшки бурого оттенка. На одном пальце массивный серебряный перстень, на другом — грубоватой отливки кольцо с желтым прозрачным камнем. Нехороший камень, на него неприятно смотреть. Тигровый глаз. Пальцы Фера все время в движении.
Корт в малиновом камзоле, распахнутом на широкой груди, белые кружева, на шее — белоснежный шелковый платок, закреплен застежкой с красно-розовым камнем — скорее всего, гранатом. Впечатление Корт производит совсем иное, нежели Фер, — он опрятен, щеголеват, чисто выбрит и открыто мужественен. Вообще Корт мне симпатичен, хотя взгляд у него острый и разящий, словно шпажный выпад. Белая сталь во взоре.
Коричневые башмаки с пряжками. Белые чулки и бежевые панталоны. Корт сидит очень свободно, чувствуется, что ему удобно так сидеть, хотя в любой другой позе будет не менее удобно. Высокая степень владения телом, мышечной свободы угадывается в Молнии без труда. Он сидит — нога на ногу, покачивает носком башмака и, кажется, вполне доволен собой и окружающими. Лицо у Корта простое и грубоватое, он не особенно красив, но на него приятно смотреть. Впрочем, он все же Малиган, а значит, особо доверять Корту не стоит.
На спинке стула у Молнии — перевязь с кинжалом и шпагой.
Вижу Дакоту.
— Не забудь свои дорожные бумаги, — говорит Фер моему «слуге», орудуя ножом и вилкой. — Ищейки из Второго департамента так и рыщут вокруг в поисках смутьянов и саботажников…
При этом Ослиная Задница не перестает разделывать перепела.
Вообще воспоминания о Фере у меня довольно смутные. Знаю, что он приходится мне дядей, хотя старше меня всего года на три-четыре. Когда-то мы вместе играли: маленькие големы, которых мы мастерили, сражались между собой. Его Повелитель Ужасов и мой Король-Дурман. Помню, что Фер получил свой Талант довольно поздно и очень сильно после этого изменился. Хотим мы того или нет, обретение Таланта у нас, Малиганов, означает взросление.
Ну, Феру это на пользу не пошло. Трудно представить, что я когда-то видел его смеющимся. Затворник, чужой, непонятный, просто скучный. Сын Марана, как болтают, но Древоточец отпрыска, мягко говоря, недолюбливает. То же прозвище Ослиная Задница прицепилось к Феру с легкой руки Марана. С тех пор между отцом и сыном откровенная вражда.
Башмаки Фера выглядят так, словно прошли немало лиг — в основном, правда, вокруг книжных полок. Царапины, потертости; медные пряжки самого немодного в этом веке фасона потускнели и покрыты патиной. Чулки белые, но словно не раз стиранные, на левом — пятно, похожее на масляное. Камзол тоже не самый модный: узкий и длинный. какого-то не очень опрятного темно-синего, почти черного цвета и покроя, напоминающего одеяние сельского пастора. Жилет — зеленовато-болотный. Шейный платок словно кем-то тщательно измят и плохо, хотя и туго, повязан. Если подойти ближе, видно, что на воротничке — черные следы, как от долгого ношения. На платке тоже пятна.
Сидит Фер напряженно, не слишком удобно. На него даже смотреть не очень приятно, сам начинаешь ерзать и устраиваться. Фер скован, хотя в манерах его чувствуется хорошее воспитание. Вообще, кажется, эта скованность поз и движений у Фера от внутренней несвободы, в нем есть что-то от человека, проглотившего обнаженный клинок. Как при взгляде на Корта понимаешь, что тому свободно и легко и будет свободно и легко в любой другой позе, так и при взгляде на Фера сразу чувствуешь — этот человек в каждом положении ищет не удобство, а нечто иное. Некую твердость, нужность. Он все время как бы позирует, словно утверждает этим некую истину.
Фер — последователь Строгой Церкви, так я слышал. Впрочем, он этого не скрывает.
Малиганы по своей природе агностики — как и большинство обладателей Древней крови. Прекрасно зная о существовании бога, мессии, шести Герцогов, хаоса и тому подобного, мы не находим нужным верить — нам вполне достаточно знать. Фер другой.
Увидел «тетю» Клариссу. Легкомысленное создание с капризными губами, карими глазами и непокорными, вьющимися от природы каштановыми кудрями. То есть она забавная. На Клариссе ярко-зеленое платье с приятным вырезом. Дакота, похоже, там уже все хорошенько разглядел — впрочем, Кларисса больше заманивает, чем выставляет напоказ. Самые интересные открытия ждут моего «слугу» ночью. Если, конечно, он не забаррикадирует дверь своей комнаты шкафом и не зарядит пистолеты. Кларисса не назойлива, но привыкла получать то, чего ей хочется. Вообще Клариссе нравится нравиться. Хотя какой женщине это не нравится?
…увидел Лоту.
Сестрица по сравнению с Клариссой — строгий ангел, почти монашка. Лота — очень светлая. Высокая, стройная, не сразу заметишь, что плечи у нее широковаты. Бедра, напротив, уже; тонкая талия. Лота двигается и смотрит. На — светлое, цвета шоколада со сливками, летнее платье,
не слишком открытое. Черные волосы собраны наверх. Шея открытая, точеный изгиб. Я по нему скольжу взглядом — и у меня мурашки. Вообще в комнате от Лоты сразу светло, как светло бывает в детстве. Она изменилась. Четыре года ее не видел. Сестра стала взрослее: линии тела мягче, они плавные, в походке появилась какая-то очень интересная уверенность и сильная, спокойная грация. Я вижу, как движутся ее бедра под платьем — и мне хорошо и тревожно одновременно. Она останавливается и смотрит на меня прямо, называет не моим, придуманным именем «Генри», а я стою и гляжу на нее. У нее высокие скулы и нос, может быть, чуточку длинноват — но это прекрасные скулы и отличный, великолепный, само совершенство, нос! Мне нравится ее взгляд — Лота стала старше, женственней, и все это я вижу в ее глазах.
У нее глубокий, чуточку сипловатый голос — такой очень характерный, не похожий на одинаковые голоса всех этих дворяночек. Резкое, режущее, острое «р», от звука которого у меня по спине холодок. Четкое произношение — может быть, с пережимом на согласные; отчего ее речь кажется не по-женски твердой, волевой. Но голос, несомненно, женский, волнующий. Эта хрипотца царапает, задевает, не дает спокойно слушать. Этот голос находится в некотором контрасте с внешностью — губы с трещинками, чистое девичье лицо, глубокие, широко раскрытые глаза — и уверенный, низковатый голос с хрипотцой, чуть подсевший, словно после бурной ночи.
Я стою и смотрю. И слушаю, конечно, слушаю.
— На кой тебе понадобилось брать эту дрессированную гориллу, родич? — спросил Молния насмешливо. И посмотрел на меня.
Вот я и дома. Пора снова привыкать к семейной манер общения.
Ни слова в простоте.
— П-потому и н-нанял, что дрес-сирован-н… нннн- Проклятая буква опять застряла. Корт поднял брови, глядя на мои мучения.
— …что дрессированная, — выговорил я неожиданно чисто — даже сам удивился.
Молния хмыкнул, покачал головой. «Играем, значит? — читалось в его глазах. — Ну-ну». Я пожал плечами. Думай как хочешь, Молния.
— Ступай! — велел я Дакоте.
— Я мигом обернусь, — пообещал этот мошенник с неподдельной искренностью в голосе. — Туда и обратно…
Читать бесплатно другие книги:
