От мужского лица (сборник) Соломатина Татьяна

Рассказ четвёртый

«Однажды случилось то, о чём Маша уже давно мечтала — найти себе в другом Городе друга. Того, с кем она могла бы разговаривать, когда и о чём ей захочется, рассказывать ему о своих мыслях и переживаниях, не обременяя ни себя, ни его размышлениями о целесообразности взаимоотношений, ведь невозможность встречи снимала все те недоразумения, что так свойственны жизни в замкнутом пространстве ТВОЕГО Города. Это одна сторона медали. А вторая — человек вообще так устроен — нужное кажется ему настолько важным, что оно по определению не может лежать где-то рядом, на виду, а должно прятаться от него за горизонтом досягаемости.

Сказать по правде, Маше просто хотелось, чтобы в её жизни появился кто-то… Она сама не могла понять кто. Такое впечатление, что Ветер, если верить Философу, действительно оказывал какое-то магическое действие на её мысли и чувства. Эфемерность окружающего мира порой ощущалась так остро, что сдавалось — начинаешь глазами видеть круги, по которым ходишь сам, и люди вокруг тебя…

Математик был хорошим, умным. Настоящий, надёжный друг, но…

Когда-то они полагали, что больше чем друзья. И даже достаточно долго прожили вместе. Достаточно долго для того, чтобы… В общем, когда людям кажется, что они вполне счастливы, они незаметно начинают любить меньше и заканчивают тем, что отдаляются друг от друга. Его всё устраивало, но ей хотелось чего-то большего, чего-то, что не поддавалось чётким формулировкам. А если и поддавалось, то выглядело так спонтанно, что потом, перечитывая собственные короткие мысли и заметки, она удивлялась отсутствию в них даже видимой последовательности. Ну, например, в один день она могла записать в своём блокноте, скучая без дела на работе:

«Если ты не делаешь ничего «не такого», то тебя и не ждёт ничто «не такое»…»

Он не понимал. Не мог или не хотел? Для него это было за рамками здравого смысла. А у неё что-то трепетало в душе — и никак не хотело подстраиваться под устойчивый с виду алгоритм жизни. Нельзя сказать, что они расстались. Просто перестали быть друг с другом. Это произошло как-то исподволь, как и всё в этом Городе. И, замкнув очередной круг, они остались теми, кем и были на самом деле друг для друга, — друзьями.

С тех пор у Маши случилась пара-тройка увлечений, но… как она сама записала в том же блокноте:

«Отношения хороши тем, что некоторое время позволяют не думать об отсутствии любви. Но… только некоторое время».

Единственное, чего она никак не могла понять, почему все без конца твердили ей об этом самом здравом смысле. «Почему они всегда утверждают, что только здравый смысл позволит сохранить мне целостность и сделает жизнь счастливой? Видимо, лучше всего у людей получается учить тому, чему им самим ещё надо учиться. Помнить о том, что вода мокрая, а курить вредно — вот и весь их здравый смысл, при внимательном рассмотрении. Если это единственное, на что может реально опереться человек, то почему этого не хватает чтобы изменить то, что необходимо изменить?» Так она думала, делая очередную запись в блокноте:

«Здравый смысл — это багаж стереотипов, приобретаемых к определённому возрасту. В нас всех с детства вдолбили «истину» о том, что есть вещи совершенно невозможные. Но всегда находится тот, кто во время уроков смотрел в окно и не слушал. Он единственный свободен творить чудеса».

Один раз ей даже показалось, что она наконец влюбилась, но… объект влюблённости ушёл из её жизни так же, как и пришёл — внезапно, случайно, низачем. Сломал привычный распорядок, поселил в стенах запах, сначала такой близкий и желанный, а потом агрессивный и чужой. Ушёл, оставив пустоту и единственное желание — уже договориться с кем-то. Это желание, впрочем, растаяло через какое-то время в её детской душе, как дымка.

А через некоторое время на последней странице блокнота, исписанного по этому поводу признаниями, страстью, болью и пеплом её души, появилась строчка:

«В книгах пишут о безумной любви, а в реальности торжествует истерика…»

Но однажды случилось то, что не оставило камня на камне от её предыдущей жизни, стерев за короткий срок из сердца и мыслей не только все воспоминания о деталях, но даже веру в то, что это действительно была ЕЁ жизнь…»

Рассказ пятый

«В тот день, придя с работы, Маша вдруг, ни с того ни с сего, что было для неё характерно, решила приготовить себе ужин. Надо сказать, что обычно она очень редко ела дома — не любила долго находиться одна. Знаешь, иногда общество других людей нужно не потому, что ты не можешь без него обходиться, а потому, что не хочешь, чтобы твои собственные мысли долго оставались наедине с тобой.

Но сегодня она ещё с середины дня вознамерилась вкусно пострадать, позволив тем самым мыслям терзать её, как им заблагорассудится. А для этого была необходима обстановка, призванная поддержать и усугубить это состояние.

Так что, смешав водку с вермутом один к одному — для воодушевления, Маша принялась за изготовление салата. А когда тот был готов, она присела перекурить, вновь наполнив опустевший стакан. Незатейливые действия всегда вызывали у неё в душе ощущение комфорта. Вот и сейчас, закурив, Маша попыталась представить, как она поджарит немного мяса, но картинка почему-то не принесла ей должного удовольствия. Тогда она решила ограничиться консервированным эквивалентом. Сотворять из еды культ не было в её правилах. Да и не в еде как таковой было дело.

Докурив, Маша достала банку и консервный нож. «Как они управляются с этими железяками?» — думала она, имея в виду мужчин. Тем всегда было проще вскрыть десять таких банок, чем помыть одну тарелку. Видимо, даже в этом они находили клочки чувства собственного достоинства — читай «превосходства». «Никак не могу запомнить, какой частью надо прикладывать, а на что нажимать?» Она сильно надавила на рукоять, но… вместо того чтобы проткнуть тонкую крышку, нож вывернулся из-под руки и полоснул по указательному пальцу…

На глазах у Маши тут же выступили слёзы. Не от боли, нет. А от безумной жалости к себе вперемешку со злостью. «Конечно! Размечталась! Ты банку-то открыть не можешь! — яростно шипя, утирая рукавом глаза и облизывая окровавленный палец, думала Маша. — Вот останешься одна на планете с этой железякой и вагоном консервов — и сдохнешь от голода! Живут же другие как-то одни и не чувствуют себя ущербными! А я как дура последняя! Не могу больше! Не могу!»

Допив одним глотком всё, что оставалось в стакане, Маша смела со стола банку и нож. Те с грохотом отлетели куда-то в угол. Зашвырнув тарелку с салатом в холодильник и так хлопнув дверцей, что та чуть не отлетела, она пошла к телефону. Позвонить знакомым и напроситься на посиделки — вот единственное, что могло спасти ситуацию.

Кровь продолжала идти, и Маша, попеременно меняя руки, чтобы не запачкать аппарат, набрала по памяти номер…

— Олег, Олег! — чуть не закричала она, услышав характерный щелчок соединения.

— Это не Олег. Но если я могу вам чем-то помочь, и вы позволите… — незнакомый голос.

— Извините, я, наверное, не туда попала, — она уже была готова отправить телефон вслед за консервной банкой.

— Как знать.

— Что вы имеете в виду?…

Если разговор с незнакомцем продолжается больше нескольких секунд, бросить трубку уже не кажется естественным.

— То, что обычно в трудных ситуациях мы звоним тем, на кого можем рассчитывать, правильно?

— В общем, да, — ответила Маша нерешительно.

— И, как правило, потом выясняется, что рассчитывали мы совсем не на то, что они смогли бы или были готовы нам дать, да?

— Ну-у…

— Да или нет?

— Наверное, да.

— Опустим «наверное».

Непонятно почему, голос незнакомца начинал завораживать.

— Вы позвонили, но не рассчитывали на то, что это буду я. Так возможно, я и есть тот, кто сможет дать то, что вам сейчас действительно необходимо? Вам очень плохо сейчас? — Прямолинейный откровенный вопрос застал Машу врасплох. — Можете не отвечать. Если вместо «таблетки» в виде бывшего любовника, друга «по вызову», коллеги или ещё кого-нибудь в этом роде вам вдруг подворачивается совершенно незнакомый человек, с первых же слов проявляющий к вам интерес, значит, вам не просто плохо. Значит, вам очень плохо и, видимо, уже давно. Иначе бы зачем судьбе выделывать с вами такой фортель? — незнакомец сделал небольшую паузу. — Так что сделайте милость, прежде чем положить трубку, — скажите мне номер вашего телефона. Я обязательно позвоню вам завтра. Моя фамилия — Горохов. И я живу в Городе… впрочем, если моё чутьё меня не подводит — я живу в ДРУГОМ Городе. И… — могло показаться, что он смутился на мгновение. — Не пейте сегодня больше.

— Откуда вы знаете, что…

— Я волшебник, — весело ответил он, перебивая. — И если вам всё ещё есть, чем говорить, то я уже приготовил, чем записывать. Детская память, знаете ли: отвлекусь — и пиши пропало. Вот и пишу, чтобы не пропало. Ну, так я слушаю. Диктуйте номер…»

— То ли мама специально избегала называть этого человека по имени, то ли я по простоте своего восприятия не обращала внимания, а только так он и остался в моей памяти Гороховым, — Маша прикурила и продолжила.

Рассказ шестой

«На следующий день в 10.30 он позвонил на работу — Маша дала ему все свои телефоны, — потом в 12.00, затем в обеденный перерыв, ещё — вечером, когда она только зашла в квартиру. Следом, сразу после того, как она закончила ужинать чашкой кофе и бутербродом, и прямо перед сном, пожелать спокойной ночи…

В общем, что там говорить, — они скоро стали настоящими друзьями. Такими друзьями, что, положив трубку после очередного разговора с Гороховым, Маша уже через минуту начинала ощущать ни с чем не сравнимое желание вновь услышать его голос. Даже если бы он просто рассказывал ей один и тот же анекдот, она готова была слушать его часами. Она начала бояться, что сходит с ума. А однажды, когда в её телефонном аппарате что-то треснуло и он отключился, оно так чуть и не произошло. И произошло бы, если бы Маша, посреди ночи — а в тот раз их разговор сильно затянулся, — не разбудила громким стуком в дверь соседней квартиры ничего не соображающего спросонья Математика. И не заставила его наладить аппарат, не обращая внимания на его ехидные замечания и совершенно неуместные шутки.

На переполнявшие её чувства уже не хватало тех слов, которыми Маша обычно комментировала себе же свою жизнь. И слова изменились до неузнаваемости. Из коротких чётких фраз они преобразились в причудливые метафоры. Их смысл она сама не всегда понимала до конца. Но своим скрытым от взора реальности смыслом они были созвучны её чувствам и мыслям на тот момент. Все эти нежные, пропитанные теплом и печальной радостью слова она писала Ему. Писала, но никогда не говорила. До того дня, когда весь мир перевернулся вверх тормашками, но… это случилось много позже. А пока:

«Реальность проявляется там, где начинают ускользать слова».

…такие строки появлялись на страницах её дневника.

И казалось, нет в мире ничего более прекрасного, чем знать, что на свете есть единственный близкий человек. С ним ты можешь разговаривать не только разумом, но и сердцем…

Всю свою сознательную жизнь Маша пользовалась словами. Она извлекала из них пользу. «Польза вербального отражения ума» — написала она как-то в своём дневнике. «Разум, отражающий удары потенциального врага. Разум — щит, разум — партнёр. Разум, защищающий сердце и душу. Разум — плащ супергероя, не допускающий дальше ограниченных им пределов вредное воздействие… Слово — идеальное, непобедимое, высокотехнологичное наисовременнейшее его оружие. Стройное, тактически и стратегически продуманное сочетание отточенной иронии, не позволяющее ранить тебя. Броня, которой не страшны внешние воздействия. Пирамида, защищающая сердце… Склеп для истины».

Никто не догадывался, какова была Маша на самом деле. Этого не знал ни Математик, ни даже, пожалуй, она сама.

Но сейчас, впервые в жизни, она писала, не задумываясь, какое впечатление это произведёт. Ей не было дела ни до кого. Слова изливались на бумагу, и никакой разум, никакой здравый смысл не имели значения и не ставили никаких барьеров. Так можно писать только сердцем. И только сердцу. Только тому, кто такой же, как ты. Кто не ранит тебя, ибо нельзя ранить собственное сердце.

«Я перестала ПОЛЬЗОВАТЬСЯ словами и… для меня началась ИСТИНА СЛОВА. Я больше не записываю мысли, подбирая словесные формулировки. Я не пишу СЛОВА. Я пишу СЕБЯ. Я пишу ТЕБЯ…»

Когда она записывала эти строки, ощущение не было пронзительным. Скорее благодатным. Снизошедшим. Необъятным. Что-то огромное, включающее всё и… ничего. Совершенно необъяснимое… Что-то, что не выскажешь, хотя и ощущаешь… Не нарисуешь, хотя видишь… Что-то необычное… Маша разрыдалась, как девочка. Слёзы освобождали. Впервые в жизни она плакала и понимала, что плачет от счастья…

.

…Время шло. Бежало, летело, искрилось, пронзаемое стынущим с каждым днём всё сильнее Ветром — наступали холода. Маша не видела и не ощущала этого. Но как-то незаметно в словах её сердца стали проявляться образы, которых разум, обременённый здравым смыслом, старался всячески избегать…

Я спешу к тебе,

Стирая

Ночи перламутр,

Каблуками с тротуаров.

Утро…

Я вхожу к тебе

Тихонько

И смотрю в лицо.

Как цветочным благовоньем,

Всё одето сном.

За окном рябит рассветом,

Я стою в тиши,

И срываются сонеты

С любящей души…

«Кому и зачем нужно было устраивать всё так, чтобы люди, ДОЛЖНЫЕ быть вместе, не могли даже встретиться? — часто задавалась она вопросом. — Неужели в великой природе нашлась беспричинная нужда разделить людей?»

И чем глубже проникала в неё мысль о невозможности увидеть самого близкого на свете человека, тем печальнее становились слова её сердца…

За пределами этой равнины

Есть тёплые нежные дни.

За стылостью этих снегов

Есть радуга, вереск и зов,

Есть сумрак, полёт и огни,

Но меня не бывает с ними.

А потом, сливаясь и разветвляясь одним им известными путями, слова сердца добрались до разума, осветив безграничную пустыню страдания…

слова

за которыми

душ слияние

и в горе и в радости

в любом состоянии

тел

кто посмеет

хотением чего-то отдельного

оказаться наедине

с тем

что

подобно смерти

последний акт посвящения

традиционно требует концентрации

сравнимой лишь

с возрождением к жизни

исходных правил движения…

Она оказалась на грани отчаяния…»

Рассказ седьмой

«— …Шут ты, Горохов, честное слово! Простые вещи представляешь так витиевато, — разговор шёл уже давно. — Когда я слышу тебя, я счастлива, я всё понимаю и верю тебе, но…

— Если любовь достаточно сильна, ожидание становится счастьем.

— Да, но в том случае, если ожидание оправданно. Прости, это неверное слово. Я хотел сказать, если есть надежда…

— Зачем нам надежда? У нас уже есть то, что для многих на этой планете так и останется тайной.

— Да, я знаю. Но оно как бы само по себе у каждого. Всё должно быть вместе, едино.

— Безоблачное «забудь»…

И пасмурное «прости»…

Каплями дождь, как ртуть,

На нитях пустых паутин.

Путаясь в слабости дня

И злясь над гримасой ночи,

Ты вновь убежишь от меня

В безумье простых величин.

— Что это?

— Это стихи.

— Стихи? Чьи?

— Не помню имени… Кто-то из древних, кажется.

— «В безумье простых величин»… Ты считаешь, я безумна?

— Нет. Ты взвинчена, опасна и неподражаема. Я бы научился ходить на ушах, если бы знал, что это поможет разрушить Стену!

— Я хочу быть с тобой, — сказав это, Маша ощутила некое подобие покоя — тишину.

— Я тоже. Но что мы можем сделать — Стена непреодолима!

И как затишье перед бурей сменяется взрывом стихий, так тишина вдруг обрушилась лавиной льда и снега на её маленькое хрупкое сердце.

— Но ведь так нельзя. Невозможно! — она сорвалась на крик.

— Да, чёрт побери, невозможно! Но это так! Не я придумал этот мир. Я, так же, как и ты, как и любой другой человек, понятия не имею, почему всё устроено так, а не иначе…

Маша чувствовала, как что-то обрывается у неё в груди под тяжестью неизбежного холода. Ярость и обречённость стегнули стальным кнутом по сердцу и лёгким. Она отвела трубку от уха. И пристально посмотрела на неё, как в жерло потухшего вулкана…

Из динамика слабо доносился его голос. Она отвела трубку ещё дальше — голос стал слабее. Ещё и ещё… А потом взгляд её упал на провод, выходивший из телефонного аппарата. Тот лежал на полу, ядовито свернувшись кольцом. «…и змея проглотит свой хвост; и будет вечною Стена…»

Маша наклонилась, свободной рукой сгребла провод и с силой дёрнула его на себя.

Как я тебе уже говорила, в Городе, где жила Маша, Ветер всегда дул с севера на юг. И его дуновение приносило с собой что-то зловещее и холодное, но в то же время дающее уверенность.

А в другом, где Ветер дул с юга на север, в воздухе всегда ощущался обманчивый вкус надежды и связанной с ней нерешительности…

Положив трубку на рычаг обескровленного аппарата, Маша ощутила безграничную пустоту. Пустоту, которая образуется только после того, как заполнявшее всю душу отчаяние вдруг лопается, как мыльный пузырь.

Мысль о том, что единственное, ради чего она теперь могла жить, никогда не случится с нею, была невыносима…

«Улица, где я живу, в солнечные дни похожа на миниатюру, выполненную кистью старого художника… А в густые безлунные ночи она похожа на замковую анфиладу, в пугающих тенях которой прячутся волшебные существа. Ты идёшь вдоль домов, и кажется, что они смотрят вслед и переговариваются друг с другом на каком-то космическом языке, я слышу их даже сквозь Ветер…»

В голове проносились его слова, пока она, сама не замечая, что делает, выходила из дома на улицу.

Сразу ощутив привычную упругую силу Ветра, тело автоматически среагировало и слегка наклонилось ему навстречу.

«На моей улице есть маленькая лавка удивительных и самых ненужных на свете вещей. Иногда я провожу там час или два, просто разглядывая всякую всячину и представляя, какой затейливый путь мог проделать любой из выставленных там предметов, прежде чем попал сюда…»

«Сувенирная лавка! — вспомнилось Маше. — У нас тоже есть такая». На мгновение она увидела себя стоящей перед ней и появляющуюся из-за угла фигуру незнакомого мужчины… «Пусть… пусть там не будет удивительных и самых ненужных на свете вещей…»

«Первый переулок направо. Потом — во внутренний двор большого дома на параллельной улице. Быстрый переход наискосок через сквер, подземный переход, ещё один переулок — и выскочишь, немного не доходя до лавки, с наветренной стороны. Последние метры Ветер сам поможет преодолеть с лёгкостью, с какой только и можно представить себе движение по воле Ветра. Ах, если бы всё в мире делалось с такой же лёгкостью!»

Чтобы дойти до лавки без помех, минуя преграды, чинимые Ветром, нужно было начать двигаться в противоположную от неё сторону.

«Я не могу идти… но хочу быть там и смотреть на витрины, и представлять, что ты тоже смотришь на них сейчас… иначе я сойду с ума… но если я пойду как обычно, то никогда не увижу тебя там, потому что это невозможно… если же я просто пойду туда прямо, против Ветра, то никогда не приду туда, потому что это… тоже невозможно… но я должна сделать хоть что-то!»

Пустота хороша уже тем, что её можно заполнить по своему усмотрению. Или… Некто заполнит её по-своему.

Кто-то потом назовёт это «последним актом отчаяния», кто-то «мужеством», кто-то «негасимым стремлением»… К Шуту их всех! Все они заблуждаются. Есть намерения, отсутствие объяснений которым и есть единственный способ их реализации.

Маше казалось, что Ветер — это не ветер, а неукротимое дыхание вечной Стены. Она на миг ощутила безумную слабость перед лицом этой неумолимой силы. Отчаяние, выросшее в ней до пределов человеческих возможностей, перерастало само себя. И вдруг… то ли любимый голос, как ей показалось, зовущий за собой, или тот самый некто — но вместо того чтобы разлететься на миллионы маленьких капель под тяжестью Ветра, сердце девушки вдруг замерло на миг и, перестав сопротивляться, пропустило его сквозь себя…

По привычке чуть наклонившись вперёд, Маша шла вниз по улице в сторону лавки сувениров. Туда, откуда секунду назад дул Ветер. Не встретив сопротивления, он проник в неё и, не задержавшись, улетел дальше, как не был.

Булочная справа… Так вот откуда до её окон по утрам доносился запах свежеиспечённого хлеба! Булочник каждое утро заносил ей пряный вкусный батон, в мякоть которого проваливались пальцы, и сложным маршрутом возвращался к себе в пекарню. Он любил Машу. Она это знала. Но в булочной никогда не была: чтобы попасть туда, ей пришлось бы обойти половину Города — так неудобно она располагалась по отношению к Ветру.

«А я так скучаю по запаху свежего хлеба по утрам. Бабушка, пока ещё была жива, часто готовила его сама. Но она давно умерла. А булочная хоть и недалеко от меня — запаха я не чувствую — его уносит Ветер…» — вспомнила она слова Горохова.

До лавки был всего квартал — она прошла его за пару минут. Можно было бы сказать, что мысли путались. И они наверняка бы путались, если бы были.

Уже стоя перед витриной, она продолжала не думать. Даже не вглядывалась внутрь, где на полках за стеклом красовались «самые ненужные вещи на свете».

В ней медленно, как батисфера из океанских глубин, поднималось решение. Поэтому она даже не заметила появившегося из-за угла здания мужчину. Она также не заметила, как он остановился невдалеке от неё, прикрывая лицо от Ветра высоким воротником пальто. От Ветра, которого больше не было. Протянув руку, она вывела пальцем на пыльном стекле: «Горохов, я иду…»

— Маша?! — воскликнул кто-то у неё за спиной…»

* * *

— Слушай, что-то я не понял, так был ветер или нет?

— А Трансляция была сегодня или нет?

— Была.

— А для тебя?

— Нет. Но это не одно и то же. Ветер, он всё-таки…

— Повторить спор Математика с Философом, или сам догадаешься?

— Всё равно, это как-то…

— Невозможно. Да, я в курсе. Мама рассказывала. Так же невозможно, как невозможно было для тебя оказаться вне Трансляции всего несколько часов назад.

— Так что же получается, они жили в одном Городе?

— А ты как думаешь?

— По логике, вроде так.

— Ты думаешь, что важно именно это?

— Ладно, Шут с ним. А дальше что было?

— Дальше? Дальше они поцеловались и жили долго и счастливо.

— Да ладно!

— А почему нет? Не веришь, что люди могут быть просто счастливы? Хорошо. Я облегчу тебе муки мыслительного процесса. Они поцеловались и жили счастливо, но недолго.

— Почему?

— Ну ты…

Резко открывшаяся входная дверь оборвала Машу на полуслове. На пороге стояли два офицера с нашивками Службы Контроля на рукавах.

Первый, высокого роста, сделал два шага вперёд и, обращаясь ко мне, протянул пластиковый конверт.

— Приносим извинения за нарушение границ частного покоя. Срочная конфиденциальная доставка.

«Как же! — моментально подумал я. — Вот только доставка чего?» И тут же в продолжение собственных мыслей услышал Машин вопрос:

— Доставка нам или доставка нас?!

— Простите, вы должны ознакомиться с документом.

— А если я не умею или не в состоянии читать?

— Инструкцией предусмотрено прочтение документа вслух.

— А если я ещё и глухая?

— В этом случае комиссия определила бы иной способ доведения информации до вас. — Мне показалось, он пошутил, но, взглянув на его лицо, я понял, что это не так. — Ознакомьтесь с документом.

— Можно даже не открывать. Они не уйдут без нас.

— Откуда ты знаешь?

— Я уже был клиентом этой доставки.

— Дай мне, — Маша вскрыла конверт и прочитала: «Вы приглашаетесь на семинар по проблеме преодоления Казуса. В целях сохранения информации — явка осуществляется немедленно в сопровождении офицеров Службы. Заранее благодарим за помощь».

— Там ещё сноска должна быть…

— «Прочтение данного документа накладывает на вас юридические обязательства по статье 32/3 Общего Свода Правил»… Что это значит?

— Это значит, что они могут делать с нами всё, что захотят, и юридически это будет оправданно, — быстро ответил я, пока один из офицеров открывал рот для ответа.

— Что значит «всё, что захотят»? И что это за статья 32/3?

— Регламент дел государственной важности.

— А если мы просто откажемся?

— Я так и сделал тогда.

— И?…

— Очнулся сразу на «семинаре».

— Но ведь в этом приглашении нет ничего конфиденциального! — В Машином голосе появились звенящие нотки.

— Действительно нет. Это пустышка, повод. Но юридически прикрытый. Так они обеспечивают «правильную» статистику ИП.

— Ты… — она покосилась на пришедших.

— Плевать. Они дуболомы. Если нас цапнули, то теперь уже всё равно, поверь мне, — и добавил более спокойно: — В каждой ситуации есть свои преимущества… У нас есть время? — уточнил я у офицеров.

— Инструкция предусматривает десятиминутную квоту на личные нужды, — совершенно ровным голосом ответил тот, что постарше.

— Вы не возражаете, если мы осуществим своё право на десятиминутную квоту совместно? А то вы перебили нас на самом интересном месте.

— Возражений нет! — В любой другой ситуации это было бы смешно.

— Пойдём, — вставая, я тронул Машу за локоть.

— Куда? — она уже успела впасть в лёгкое оцепенение.

— В ванную. Давай.

Я практически потащил её за собой.

Оказавшись в ванной комнате, я запер дверь. Я знал, что они всё равно будут слышать нас. Деться нам было некуда. Но одно отсутствие этих мерзких рож перед глазами уже облегчало положение.

— Слушай меня, слушай, — быстро заговорил я, взяв Машино лицо в ладони. — Семинара никакого нет. Тебя посадят в бокс. Одну. С этого момента мы подопытные. Не знаю, что им на этот раз нужно. Возможно, это как-то связано с Трансляцией. Не сопротивляйся. Чем меньше сопротивление — тем быстрее они теряют интерес. Я найду тебя. Обязательно найду тебя после того, как всё закончится. — Собственные слова показались мне малоубедительными. — Обещаю, слышишь?! Я обещаю! Где бы мы ни оказались — я приду к тебе.

Что-то в её лице поразило меня до самого сердца. Я видел, точнее, чувствовал, как что-то расслабилось у неё внутри. Спазм, превращающий живую плоть в стальную проволоку, отпустил. Лицо стало бледным, без кровинки, но оно светилось. Светилось спокойствием.

— Ты — Принцесса, — прошептал я, целуя её в щеки и глаза. — Ты единственная настоящая Принцесса. Я, дурак, недостоин тебя, но ты простишь мне это потом, правда? Скажи, что простишь.

— Да.

Её голос был настолько тих, что, казалось, звучал с другого края галактики, но в нём было всё. И печаль, и радость, и власть, и преклонение. Она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО была Принцессой. Я ещё раз поцеловал её и открыл дверь.