От мужского лица (сборник) Соломатина Татьяна

— То-то! Ясно, что не только мы двое сейчас!

Невзирая на некоторую мою растерянность и некоторые сомнения по её поводу, я всё же чувствовал, что Маша, несмотря на видимость постоянной лёгкой ироничности, была права, но мой опыт… Хотя какой, к Шуту, опыт?! Всё зависит от того, как его рассматривать. Может, весь этот так называемый «негативный опыт» — всего лишь спонтанно сформировавшаяся мнительность в отношении отдельно взятых событий. А символическую последовательность я присвоил им сам, что и позволило в дальнейшем выработать то самое «отрицательное» отношение. Рассуждения верные. Однако интуиция на уровне инстинкта продолжала настойчиво щекотать в районе третьего шейного позвонка.

— Лучше всё-таки уйдём сейчас, — попробовал настоять я.

— А вот этого делать как раз и не стоит.

— Почему?

— Да потому что если мы уйдём сейчас, то действительно нарушим Закон. Причём основной. А если я правильно понимаю, именно это тебя и напрягает, если не сказать прямо — пугает.

Я недоумённо нахмурился.

— Какой же ты у меня несообразительный…

Это её «у меня» прозвучало так неожиданно нежно, что я даже немного смутился и не стал заостряться на пусть и косвенном, но всё же обвинении в трусости от женщины. Хотя в этом смысле я всегда был очень щепетилен.

— Уйти-то мы уйдём, — продолжила она через мгновение. — И даже очень незаметно, как ты понимаешь. Но что, по-твоему, сделает официант, когда обнаружит по окончании Трансляции столик с опустевшими тарелками — и без нас? Или ты собираешься оставить ему на память свой личный код? — она потеребила меня за шею и рассмеялась. Действительно, об этом я как-то не подумал.

ОЗП, то есть Основной Закон Потребителя, занимает больше половины объёма ОСП — Общего Свода Правил, — который вместе с личным идентификационным кодом, являющимся заодно и Универсальной Коммуникационной Системой (в просторечье УС), даётся человеку, достигшему возраста СНП (Совершенно Независимого Потребителя), то есть восьми лет, и в виде неразличимого глазом микрочипа навечно остаётся в третьем шейном позвонке. Что лично я всегда расценивал как издевательство с элементами садизма.

Надо заметить, что я успел поразиться, с какой естественностью Маша воспринимала неожиданно свалившиеся на нас неадекватные обстоятельства и связанные с ними переживания. Складывалось впечатление, что она просто ожидала всего этого со всей ясностью сознания, на которую способна только женщина. В отличие от меня, привыкшего даже перед самим собой не афишировать пугающие догадки.

— Я хотел тебя спросить… — начал я, на ходу формулируя вопрос.

— Сейчас закончится Трансляция. Давай поговорим дома…

Стоит ли уже удивляться тому, что даже вопрос я не смог договорить до конца.

— Дома?… Ты сказала — дома?!

— Да, я сказала «дома». И я знаю, о чём ты хотел спросить.

— Откуда ты можешь знать?…

— Какой же ты глупый…

«Дежавю», — только и успел подумать я. В следующий миг стало ясно, что Трансляция закончилась.

* * *

Но закончилась лишь Трансляция. «Праздновать» предстояло ещё долго.

Так что первым делом, войдя в номер, я включил «паука». Тот миролюбиво зажужжал, рассеивая и выгоняя с территории плавающие, ползающие и всякие прочие «праздничные» фантомаски, и комната сразу погрузилась в полумрак.

— Любимое домашнее животное, — произнесла Маша и, наклонившись, погладила блестящий овальный корпус прибора. — Твоего как зовут?

— Зовут? — не понял я.

— Ну да. Прозвище ты ему придумал какое-нибудь?

— Да нет. Как-то в голову не приходило. Достаточно того, что он неплохо справляется со своей работой…

— Это для тебя достаточно, — резко выпрямившись, сказала Маша. — А о нём ты подумал?

— О нём?… — я недоумевал.

— Да, о нём! — вскинув голову, она посмотрела мне в глаза. — Он трудится, чтобы дать тебе возможность с комфортом грызть себя сомнениями без конца, а ты даже не благодарен ему за это!

— Так он же просто…

— Не просто! А твой верный и надёжный слуга и друг! Ах ты мой одинокий безымянный дружок, — Маша, присев на корточки, вновь погладила «паука». — Назову-ка я тебя… будешь ты у меня… Пуня! Вот кто ты теперь! Пуня, Пу-унечка, хороший мой, — приговаривала она, продолжая поглаживать блестящий панцирь. На какое-то мгновение мне даже показалось, что тот в ответ зажужжал мягче и уютнее. Но ощущение быстро прошло.

«При чём здесь Пуня… тьфу ты! При чём здесь «паук»?!» — думал я, пытаясь обрести в мыслях утраченную последовательность. «Всё дело в ней… Это с её приходом как-то всё оживилось, если допустимо так говорить… Это с её появлением в моей жизни что-то очень важное и неосознаваемое внутри вдруг зашевелилось и…» Дурацкий мозг — сволочная моторная функция, — перебил меня.

— Всё-таки меня не покидают мысли о том, что, выпав сегодня из Трансляции, мы засветились. Ни для кого же не секрет, что изначально Система по приоритету была ориентирована на функцию контроля, — вдруг неожиданно для себя сказал я и потёр шею.

— Да, но тогда это было оправданно. — Маша оторвалась от «паука» и стояла теперь в полумраке в двух шагах от меня. — Демографический взрыв действительно поставил человечество на грань уничтожения из-за неготовности правительств принять изменения, произошедшие в сознании людей. Требовался пересмотр законов и стратегии управления в планетарном масштабе…

— Да уж, — перебил я её. — Зато потом они замечательно справились с этой проблемой. Просто-таки «открыли людям глаза», Шут их разбери вместе с Универсальной Методологией! И, если ты помнишь из истории, первое, что они сделали, — это сняли блокаду, объявив об отмене Закона о Контроле над Населением.

— Глава «Великое освобождение» в учебнике по Естественной Истории.

— Вот-вот. «Великое освобождение». Вылезти из одной задницы, чтобы тут же застрять в другой по самые уши! Как им удалось снять напряжение, оставив при этом Систему действующей, до сих пор не могу понять…

— Просто к тому времени все уже свыклись. Или это было первым, к чему они применили свою Методику Информационных Потоков. Если ты помнишь, именно тогда, кстати, и был создан Мировой Совет по Связям с Общественностью (WUPR), взявший на себя функции по координации ИП. С тех пор ещё шуточный тост пошёл «За твою мировую с общественностью!», помнишь? Ну, каламбур такой от аббревиатуры — Ю Пи аР — твоя связь с общественностью…

— Да помню, помню… дурацкая шутка.

— Я к слову…

— Прости. Давай-ка покурим. — Я повернулся и перевёл ближайшее «окно» на режим вытяжки. Придвинул пару кресел и на панели «источники света» нажал кнопку «пол». В ответ тот заструился лёгким голубоватым мерцанием. Маша молча наблюдала за моими действиями. А я на секунду залюбовался её лицом, преобразившимся из-за необычной картины теней. — Что-то не очень, да? — сказал я, увиливая от чуть не возникшей внутри неловкости, и переместил «окно» левее на метр и немного опустил. — Вот так поуютнее будет. Присаживайся.

Мы сели и закурили. Минутная неловкость сменилась какой-то пустотой в мыслях, не обременяемой моторной функцией. Некоторое время мы молча выпускали дым в сторону «окна».

— Ты ещё помнишь, о чём хотел спросить меня?

— Да. Но ты сказала, что знаешь. Так что, может быть, сразу ответишь? — Детская шалость. Я решил её проверить.

— Хочешь проверить? Ладно, — Маша улыбнулась. — Ты, наверное, думал, что один-единственный такой на свете, а когда почувствовал, что это не так, тебя разобрало здоровое любопытство — тебе захотелось услышать другую историю, верно?

— Верно. — Надо было отдать должное её проницательности.

— Но моя история началась давно, и если ты действительно хочешь её услышать, приготовься к тому, что может не хватить и ночи.

— Лишь бы хватило жизни, — почти про себя пробубнил я. Но Маша расслышала.

— Что за настроения у тебя вечно? Почему ты думаешь, что мир решил во что бы то ни стало покончить с тобой?! Такое впечатление, что ты всё время пытаешься угадать, а что сегодня послужит ему поводом для этого! Мне придётся разочаровать тебя — ему повод вообще не нужен! Материальную и теологическую составляющие бренности мы можем испытать на себе в любой момент безо всяких видимых, для нас по крайней мере, причин. Да! Мудрый помнит о смерти, но ищет её только больной… некрофил!

— Ну, здрасьте!

— Не «здрасьте», а я просто поражаюсь порой, до чего косны могут быть люди в своих пристрастиях или в способах избавления от них. Что одно и то же, по большому счёту.

— Каждый сопротивляется по-своему, — в этот раз перебил я.

— Сопротивляется чему?!

— Им.

— Им?! А что они делают такого, чему нужно сопротивляться?

— Разве ты не понимаешь?!

— Ка-ак! «Разве ты не понимаешь?!» — с наигранным пафосом передразнила меня Маша. — Я понимаю всё, о чём ты говоришь, но и ты пойми, наконец! Не они это делают с нами — мы сами делаем это для них. Всю нашу жизнь, за которую никто, кроме нас самих, не взялся бы отвечать, мы устраиваем так, чтобы им не досаждать. Вроде как они сами по себе, а мы сами по себе. Нет по отдельности никаких ни нас, ни их. Есть мы. Мы все, варящиеся в одном котле. Кто-то решает, что он умнее — и идёт к ним помогать разбираться во всём, а кто-то думает, что и так сойдёт — сидит и ждёт, пока они ещё чего-нибудь придумают. И все боятся. Одни — ошибиться, другие — не дождаться. И все вместе — почувствовать себя лишними, ненужными ни другим, ни миру. Вообще никому! Даже самая последняя тварь, набивающая мошну контрактами, кредитами и перспективами, боится только этого — почувствовать себя лишним, ощутить внутреннюю пустоту. Безумная круговая порука. «Рука руку моет», как раньше говорили. И все в этом, все в этом заколдованном круге, понимаешь?! — Маша чуть было не сорвалась на крик.

— Непроявленный Бог[10] взывает к людям, а они бредут во тьме по кругу… и им кажется, что голос, который они слышат, — лишь песня ветра…

— Ни хрена себе!!!

— Это не я сказал. Хотя, может быть, и я. Давно читал где-то — образ остался. Печальный и красивый…

— Ты забыл добавить, что заодно ещё очень похожий на правду, да?!

— Да.

— Да-а, — опять передразнила она меня. — На правду нельзя быть похожим. Она просто есть, а всё остальное — это как мы себя с ней соотносим. Не соотносись, но будь. А ты говоришь «сопротивляться»! Сопротивляться — значит отталкивать. И как ты, такой разумный, каковым себя считаешь, позволяешь себе такую роскошь — отталкивать что-либо в мире, почти совсем уже потерявшем «притяжение»?

— Я пытаюсь понять…

— Нельзя пытаться поднять стакан. Его можно либо поднять, либо нет!

— Софистика.

— Это как посмотреть.

— Упрекаешь меня в нерешительности?

— Ни в чём я тебя не упрекаю, — она вдруг резко сбавила тон. — Всё, что я говорила тут, в не меньшей степени касается и меня… и любого из нас. Будь он из нас, из них, из этих или из тех. Всё едино. Даже отрицание единства. К Шуту всё! Прости. Меня здорово выбило из колеи сегодня — ты должен понять. — Последние слова, прозвучавшие как просьба, странным эхом отозвались где-то в глубине меня.

— Маш, тебе не за что просить прощения. И… — я замялся на секунду. — Какое-то незнакомое ощущение шёпотом подсказывает мне изнутри, что понимаю я больше, чем могу подумать и сказать. Может, я и дурак, но поверь — я понимаю.

— Это как волна, правда? Её не выскажешь, хоть и ощущаешь. Не нарисуешь, хотя, кажется, — вот она — ты видишь её. Хочешь нарисовать. Но это необычное зрение. Значит, нужны и необычные карандаши, да?!

Всё-таки у меня, наверное, никогда не получится излагать свои мысли так просто и ясно, как получается у неё.

— А я не говорила тебе, что мою маму тоже звали Маша, нет? — нотки напряжения и нервозности исчезли из её голоса. — Она дала мне своё имя. СВОЁ, понимаешь? Мама была уверена, что имя обрастает личной судьбой, и, отдавая его мне, она надеялась, что все достоинства, накопленные ею, перейдут ко мне. О недостатках она не думала — она была гордой женщиной, и я могу её теперь понять. Это была единственная возможность исключить малодушие, ставшее столь свойственным людям. Она очень много разговаривала со мной и всё время напоминала, что то, о чём она говорит, — очень важно. Хотела привлечь больше моего внимания. Но я почти не помню, о чём мы разговаривали. Тогда мне казалось, что она просто пытается представлять меня взрослой. Что для неё это своего рода игра. Но однажды — я помню этот день — она сказала, что мы больше не будем разговаривать «о всякой ерунде», как она выразилась. Я была удивлена, но вздохнула с облегчением, потому что, честно говоря, мне далеко не всегда нравились её заумные речи. «К тому же она постоянно твердила: «Пока у тебя ещё есть время…» Видимо, как и ты, она была уверена в том, что с момента достижения возраста СНП человек становится интенсивно зависимым от Информационных Потоков. Мне же тогда больше хотелось другого. Поваляться с ней в постели, обнявшись. Рассказать последний дурацкий сон про то, как я заблудилась в Городе, который был совсем непохож на наш, потому что здания были такими маленькими, что всё время было видно небо и солнце. Мне хотелось, чтобы она не уходила на работу, а вместо этого рисовала бы со мной смешных маленьких человечков, летающих верхом на фантомасках. Она не разговаривала со мной о вещах, которые я не понимала, несколько дней. Или недель?… Не помню. И даже перестала приговаривать про себя это вечное «пока у тебя ещё есть время…», как она обычно делала, расчёсывая меня по утрам. И однажды вечером, когда мы уже легли в кровать, она вдруг сказала: «Я знаю одну очень интересную историю. Мне её рассказывала в детстве моя мама — твоя бабушка. Если хочешь, я расскажу её тебе. Но она длинная, хоть и очень интересная». «А что это за история, мам?» — спросила я её тогда. «Это сказка». Я не любила дурацкие сказки, но она сказала, что это не обычная «развивающая сказка для деток-даунов». Так и сказала, представляешь?! А что это НАСТОЯЩАЯ сказка. И так она это произнесла, что в моём воображении тут же закопошилось что-то неясное, напоминающее то смешанное чувство, какое знакомо только детям, — испуг и любопытство одновременно. «И о чём эта сказка?» — спросила тогда я, не будучи ещё уверенной, что хочу услышать ответ. Мама пристально посмотрела на меня и говорит: «Нет. Не сегодня. Это очень длинная история, а ты устала, моя маленькая. В другой раз». На следующий день я с нетерпением ждала вечера и даже попросила её лечь спать пораньше в надежде, что сегодня мама расскажет свою сказку. Но всё повторилось. «В другой раз, малышка, сегодня мама очень устала». Мама всё сделала правильно, потому что она была не только гордой, но и умной женщиной, — и таким нехитрым способом она довела моё возбуждение до предела. И в тот вечер, когда моё любопытство уже должно было лопнуть от иглы обманутого ожидания, она наконец сказала: «Прости, я долго думала, стоит ли мне рассказывать ту историю, которую я тебе обещала. Дело в том, что бабушка поведала её мне, взяв слово никогда и никому не пересказывать. Но я всё же думаю, будь бабушка сейчас с нами — она бы разрешила поделиться с тобой нашим секретом. Я практически в этом уверена». Это был последний выстрел. Ещё больше меня могло заинтриговать разве что, если человечки из моих рисунков вдруг ожили бы и стали летать по комнате. А дальше мама поступила ещё более правильно. Она договорилась со мной о том, что будет рассказывать мне сказку небольшими частями, чтобы не утомлять ни себя, ни меня, ведь история была длинной. Какая же она всё-таки была у меня умница! Тем самым она превратила мою жизнь в сладкую череду предвкушений, оставляя при этом целый день на обдумывание и переживание уже услышанного. И в тот же вечер мама попросила пообещать, что я никогда и никому не буду рассказывать того, что услышу. Мы крепко обнялись и поцеловались, скрепив наш тайный договор, и она начала… Ты не устал? Тебе интересно послушать сказку? — спросила Маша и засмеялась.

— Боюсь, что я, как и ты тогда. Моё любопытство вот-вот лопнет.

— Ну, учитывая, что, лопнувший, ты уже ни на что не будешь годен, придётся мне продолжить…

— А как же тайный договор?

— Знаешь, — немного подумав, ответила она, — иная клятва даётся лишь для того, чтобы тот, кто клянётся, сам определил смысл чего-то важного внутри себя. Отвечу тебе мамиными словами. Будь она здесь с нами, она бы не возражала. Я практически в этом уверена.

— Но ты нарушишь преемственность поколений. История выйдет из семьи и может начать самостоятельную жизнь.

— Что-то мне подсказывает, что этого не произойдёт.

— Что ты имеешь в виду?

— А не найдётся ли у тебя чего-нибудь… — вдруг приподнявшись в кресле и подсунув лодыжку под колено другой ноги, сказала Маша — …чего-нибудь, кроме сигарет?

— Кроме сигарет? — не понял я.

— Ну, не разочаровывай меня! Чтобы у такого ренегата-тугодума как ты не нашлось, чем бы угостить женщину?

— А-а… — насчёт тугодума, получалось, она была права.

Дело в том, что употребление естественных стимуляторов — в частности, алкоголя — допускалось только в публичных местах. Розничная торговля спиртным «навынос» была сначала ограничена, а потом и вовсе прикрыта ещё лет триста назад. Они тогда чего только не напридумывали под девизом «Открытость во всём!». Анонимность как факт была исключена из жизни. Впрочем, как я теперь догадываюсь, задачи у них были совсем другие. Посему как «факт» она, может быть, и ушла, но неприятные ощущения почему-то всё равно остались.

Суррогатные напитки, конечно, можно было найти всё на том же чёрном рынке. Но, во-первых, как и за всё, приобретённое там, приходилось расплачиваться услугами разного рода, обычно связанными с информацией, — последние наличные деньги-то помахали миру ручкой пять столетий тому как — это любой знает из курса всё той же их Естественной Истории. А во-вторых, «менялы» особо не утруждали себя борьбой за качество. Их, конечно, можно было понять, но всё же. Так что одно дело время от времени приобрести «паука» или ещё какой-нибудь полезный прибор, а другое — регулярно отовариваться. Эдак вся жизнь будет отработкой еженедельных, а у кого — и ежедневных доз.

Но мне в этом смысле повезло. Мой «меняла» — высокий угрюмый старик — сам был любителем «закрытого» употребления. «Не понимают они ничего в людских делах. В ихних бедламах рафинированно накачиваться, чтобы потом какое-нибудь пугало автоматическое тебя будило, — это одно. А у себя в номере, в тишине, «кондовенького» за «Всё про всё!» и за «Шут их подери!» — совсем другое дело», — частенько говаривал он, когда мы с ним под шумок принимали по глотку неплохо очищенной жидкости. «И что может быть лучше приятной беседы на закуску?!» Я по мере надобности с осторожностью делился с ним своими мыслями, старательно избегая слова «информация», от которого его начинало трясти. Странный был вообще старик. Больше всего интересовался, что новенького мне удавалось выкопать в файловой библиотеке о древней жизни, ибо я как аналитик статистического отдела всё же имел некоторые преимущества в доступе к подобного рода данным. Так что каждый раз, когда я слышал от него скрипучее «Чё новенькаго-то?», то уже не сомневался, о чём идёт речь.

В общем, наши «деловые» отношения можно было даже назвать приятными. Хотя, сойдясь с ним в хитросплетениях взаимных услуг чёрного рынка, я и не предполагал тогда, что всё это была хорошо продуманная система. И название у неё было, как и для всего у них, — СПК — Система Провокационного Контроля.

Только узнал я об этом позднее, обнаружив однажды в Транспочтовой камере своего номера ящик спиртного отличного качества и несколько листков бумаги, на которых корявым почерком кратко были изложены цели и стратегия СПК. То, что письмо было без обращения и без подписи, — это понятно, — всегда можно сослаться на ошибку Центрального Коммутатора. Но как старик смог отправить мне всё это по официальным каналам, я даже предположить не мог. До сих пор не понимаю. А сам старик исчез. От того запаса, что он прислал мне тогда, ещё оставалось пять литровых бутылей, так что я пока не озабочивался его пополнением. Вот что меня действительно расстроило, и расстраивает по сей день, так это то, что я даже имени его не знал. Старик и Старик. Впрочем, более тягостных ощущений в связи с его исчезновением у меня почему-то не возникало. Вместо этого на ум всё время приходила одна и та же фраза: «Меняю славу на вечность», которую он произносил к месту и не к месту. «Я же «меняла», — объяснил он мне как-то в начале нашего знакомства, — люди сразу должны это понимать».

— Давай выпьем сначала за Старика, — доставая литровую пластиковую ёмкость и наливая по глотку в стаканчики, сказал я. — Потому что если бы не он, то… — я задумался на мгновение. — То выпить нам сейчас точно было бы нечего.

— А кто этот старик?

— Старик?… Старик — это грустный образ, растаявший среди прочих. Зато от него осталось наследство в виде нескольких бутылок отличного средства для «закрытого» употребления.

— Ну что ж… за печальный, но весьма практичный образ.

— Да уж… — и вспомнив, добавил тихо: — Славу на вечность… — Мы выпили.

— Что ты сказал? — спросила Маша, возвращая мне стаканчик.

— Я спросил, что ты там говорила о семье?

— О семье? Разве? — В её тоне замелькала так хорошо знакомая мне ирония. — Может, ты мне расскажешь?

— О «контрактниках»?

Дело в том, что «контрактниками» называли официально зарегистрированные супружеские пары. Происхождение термина очевидно из его собственного значения.

Периоды так называемых «матриархатов» и «патриархатов», циклично сменявших друг друга, канули в прошлое. Ещё остававшиеся на памяти человечества последствия демографического взрыва напрочь вытравили из истории и даже из мифологии сказания о последних романтиках. Методология разумно довершила «естественный» ход событий — о продолжении рода и совместном временном существовании с каких-то пор стало проще договориться. На первое место в институте брака вышел Контракт. Пока всё устаканивалось, мнения и пожелания сторон ещё как-то принимались в расчёт. Но потом, как обычно, была найдена универсальная форма, учитывающая все мыслимые и немыслимые ситуации, удовлетворяющая любые запросы. УБК — Универсальный Брачный Контракт. Срок действия которого ограничивался возрастом СНП отпрыска. Отдельно, конечно, оговаривались ситуации, когда пара желала завести второго ребёнка. Но о таких случаях сообщали, как о сенсационных, потому что пойти на это могли только известные, то есть очень богатые люди. И на первого ребёнка лицензия стоила немало. Обычным людям, желающим обзавестись вторым, пришлось бы заложить имущество, себя, и всех своих родственников, включая первого ребёнка. Так Закон боролся с последствиями демографического взрыва, чуть не погубившего на Земле всё живое. Да, к слову сказать, вообще мало кто заводил детей. С какого-то момента появилась мода на так называемые «свободные пары». Для таких в Закон внесли поправку, снизив срок Контракта до условных трёх лет. С точки зрения Методологии — оптимальное время для удовлетворения всех сексуальных притязаний партнёров друг к другу. И всё чаще ходили слухи, что они готовятся внести изменения, уменьшающие этот срок до полутора лет.

— Ну, если семья в твоём представлении — это Контракт, то давай о нём.

— Мне понятен твой сарказм.

— Если бы он был тебе непонятен, меня бы здесь и не было. Такая мысль тебе в голову не приходила?

— Приходила… похожая.

— Если два разнополых ренегата оказываются в одно время в одном месте — это значит, что они встретились для чего-то большего, чем просто сказать друг другу «Здрасьте!», тебе так не кажется? Или ты считаешь, как и все, что между мужчиной и женщиной нет и не может быть ничего, кроме рассчитанной ответственности перед человечеством за лимитированное продолжение рода и совместного бюджета на срок, определённый Законом?

— Никогда я так не считал.

— «Никогда» — слишком вызывающее слово.

— Слово как слово. Ты просто придираешься.

— А тебе было бы больше по нутру, если бы я напоминала мирно жующую… ой, прости, пьющую корову, которых никто из нас в глаза не видел, кроме как на ярлыках полуфабрикатов еды?

— Я этого не говорил.

— Как ты думаешь, есть ещё где-нибудь настоящие живые коровы?

— Понятия не имею.

— Но ведь они были?

— Ну разумеется.

— Разумеется — для тех, у кого разум имеется! Ладно. Не обижайся. Не в коровах дело, а в том… — Маша запнулась, как бы остановив сама себя. — А в том, чтобы выпить ещё по стаканчику твоей волшебной эссенции.

— Разумеется, — слегка передразнивая, но с улыбкой, сказал я и потянулся за бутылью.

— На самом деле мне очень хочется, чтобы ты услышал мамину историю. Она рассказывала её долго. Иногда возвращаясь к каким-то деталям, если я просила, иногда перемежая с воспоминаниями о своих собственных детских ощущениях. Часто отвлекалась. Кое-что я даже спустя несколько лет записала по памяти… — Маша замолчала, задумавшись.

Я подал ей стаканчик — и мы выпили в тишине.

— Жаль, что я не могу повторить тебе всё слово в слово, чтобы ты понял, что я чувствовала тогда каждый вечер, лёжа с мамой под одеялом.

— Я пойму.

— Хорошо. — Она закурила. — Тогда слушай. Я расскажу всё, что помню…

Рассказ первый

«В далёкие-далёкие времена стоял на Земле Город. В том Городе жила девушка. И звали её Маша… Точно как тебя и меня. Не знаю, почему уж так вышло, но это не важно. Она была немного старше тебя и немного младше меня, но такая же красавица и умница, как мы с тобой.

И было так, что Город, в котором жила Маша, не занимал всю Землю, как сейчас, а лишь небольшую её часть. И если бы кто-нибудь решил не останавливаясь пойти пешком, то обязательно добрался бы до места, где Город заканчивался. А если бы он решил идти дальше, то дошёл бы до места, где начинался другой Город… Если бы… Если бы…

Да, да. Давным-давно, в стародавние времена, стояли на Земле недалеко друг от друга два Города.

Не удивляйся, просто это действительно было очень давно. А в те далёкие времена многое было не так, как сейчас. Людей было поменьше. Дома были пониже. Солнце светило ярче, и маленьким девочкам, таким, как ты, было веселее. В общем, прекрасная могла бы быть жизнь у людей, если бы не одно обстоятельство — в Городе, где жила Маша, всё время дул сильный ветер. Дул, никогда не утихая, ни днём ни ночью. И что самое поразительное — никогда ветер не менял своего направления: всегда дул с севера на юг.

И в другом Городе, в который можно было попасть, если идти целый день и целую ночь, и ещё день и ещё ночь, тоже не переставая дул сильный ветер. Маша хоть и не была ни разу в том, другом Городе, но слышала от других, что и там людям негде спрятаться от вечного проникающего беспокойства ветра, который тоже никогда не утихал и никогда не менял своего направления. Только дул он в противоположную — с юга на север — сторону. И сколько люди помнили себя и знали свою историю — так было всегда.

Никто не мог объяснить, почему так происходит. Маше и всем остальным приходилось всю свою жизнь подстраивать под это необъяснимое явление природы. И как ты уже, наверное, догадываешься, главное, о чём им приходилось постоянно беспокоиться, переходя из одного места в другое, — это как избегать направлений, при которых ветер дул прямо в лицо. Потому что это неприятно, когда, куда бы ты ни шёл, тебе в лицо постоянно дует сильный ветер. Даже целая наука существовала, занимавшаяся расчётами «Оптимальных траекторий движения тел в условиях постоянно действующей силы». Маша как раз и работала в одном из отделов подобного научно-исследовательского центра.

Там же работал и Машин сосед, живший с ней в одном доме, в соседней по этажу квартире — так раньше назывались номера. Его звали Математик, и он был её другом. Правда, у него был ещё друг в другом Городе, которого звали Философ. У Маши, кроме Математика, друзей не было. И в другом Городе она никого не знала. А о том, что там происходило, ей рассказывал Математик, которому, в свою очередь, рассказывал всё Философ…

Дело было в том, что люди, жившие в двух соседних Городах, говорили на одном языке, знали о существовании друг друга, многие были знакомы, но общаться они могли только по «телефону».

Надо сказать, что в те времена не было таких, как сейчас, универсальных систем коммуникаций — нельзя было не только передавать разные вещи на любые расстояния мгновенно, но даже видеть друг друга, если вдруг соскучился. Тогда ещё не придумали, как это делать. Можно было только услышать человека, находящегося далеко от тебя. Для этого и существовал «телефон» — прибор, без которого не обходился практически ни один человек. Каждый такой прибор имел свой номер и был соединён с «телефонами» других людей специальными проводами. «Телефоны» стояли везде — где люди жили, работали, и даже в тех местах, где они предположительно могли оказаться. Бесконечные провода опутывали Города и соединяли их друг с другом. Этот способ связи существовал так давно, что никто уже даже не помнил, кто его придумал и осуществил. Сами приборы совершенствовались, обновлялись, их делали более удобными и красивыми, а старые линии проводов, как древние подземные реки, несли во все уголки Земли горести и радости её жителей…

Так вот, как я уже говорила, жители обоих Городов могли разговаривать, делиться новостями, мыслями, но встретиться друг с другом у них не получалось. Существовал некий природный феномен, который современная наука того времени окрестила «Порочным кругом». Каждый, кто не только пытался добраться из своего Города до другого, но даже просто передвигался по собственным улицам, незаметно для себя и окружающих начинал двигаться по кругу. И если для жителей одного Города это было не так страшно, ибо они всегда, так или иначе, возвращались в свои дома, находя новые пути в лабиринтах дворов и переулков, то в случае, если кто-либо хотел попасть из одного Города в другой, — ситуация резко менялась. Как будто существовал некий невидимый барьер, разделявший жителей двух Городов. Тот, кто стремился преодолеть его, шёл в правильном направлении, рассчитывал свои силы, но… когда уже казалось, что трудности позади, цель близка и окраина соседнего Города явно просматривается в рассветной дымке, выяснялось, что человек вернулся назад — в свой Город…

И то ли память людей была недостаточно хороша, то ли воображение недостаточно развито, только они и представить себе не могли времена, когда всё было иначе. Но именно оттуда, из ещё более далёкого прошлого, о котором даже говорить сейчас трудно, таким неясным и непонятным оно кажется, именно оттуда и пришла легенда о Стене. О Стене, древней как сам Мир…»

— На этом месте мамин рассказ прервался. Это был первый из долгой череды таких вечеров, и поэтому я хорошо его помню до сих пор. Я долго не могла заснуть и всё думала: «Если в мире бывают такие чудеса, то о чём тогда может рассказать древняя легенда?! Такая древняя, что при одном взгляде на неё можно моментально состариться и умереть…» Вот такая я была чувствительная девочка. Тебе смешно?

— Нисколько. Тем более что ты, похоже, такой и осталась. — Маша внимательно посмотрела на меня, но промолчала.

— Давай-ка ещё по глоточку, — предложил я, немного смутившись от незнакомого доселе чувства. Я плеснул в стаканчики, и мы выпили.

— Странный какой-то выходит сюжет у этой истории, — сказал я через минуту. — Ты не находишь? Некоторую схожесть: стена — это барьер, барьер — это порог, порог — это…

— Если ты сейчас углубишься в рассуждения, — перебила меня Маша — то, зная твою любовь к созерцательному типу размышлений, можно предположить, что конец истории тебе придётся дослушивать уже дряхлым стариком.

— А ты? — Мне не удалось избежать ответной иронии.

— Я?! Ах ты, мерзавец! Разве ты не знаешь, что я буду вечно молодой! — Надо признать, ей удалось отвлечь меня от навязчивого желания порассуждать на тему совпадений. Я готов был слушать дальше.

Рассказ второй

— Так вот… Что хотела сказать принцесса? Принцесса хотела сказать, что её нисколечко не затруднит продолжить свой рассказ, если вредный дряхлый старикашка готов продолжить просто слушать. — Маша вопросительно посмотрела на меня.

— Старикашка готов.

— Вот и славно. Кстати, ты ничего не сказал по поводу «принцессы»! Ладно, я прощаю тебя. Просто так меня называла мама, когда хотела сказать что-то особенно важное. Она пыталась объяснить мне сначала, кто такие эти принцессы, но я не совсем понимала. Хотя кое-что, как мне теперь кажется, улавливала… — на секунду она задумалась. — Как ты считаешь, я Принцесса?

— Без сомнения.

— Значит, ты знаешь, кто они такие?

— Боюсь, что так же, как и ты, — на уровне ощущений. Но они подсказывают мне сейчас, что принцессы должны были быть в точности такие, как ты.

— Я всегда это знала! — В полумраке мне показалось, что Машино лицо засветилось. — Ведь совсем не главное знать что-то досконально, правда? Иногда можно просто довериться внутреннему чувству… Ладно, потом. А то я собьюсь… В общем, следующий день я провела, выдумывая истории одна страшней другой. Как я уже говорила, одно слово «древность» в моих фантазиях к вечеру превратилось во что-то совершенно недоступное моему разуму. Так что если мама по каким-то причинам не смогла бы рассказывать мне свою историю дальше, то я наверняка сошла бы с ума. Но ничего не приключилось, и вечером, свернувшись калачиком под одним с ней одеялом и закрыв глаза, я приготовилась слушать продолжение.

Странное, гипнотическое воздействие произвели на меня слова, с которых мама начала свой рассказ в тот вечер:

«“…никто и ничто, два из одного; не достигнет другого; будет вечною стена; но будет познана слабостью; и всё станет вновь; и змея проглотит свой хвост; и будет…” — гласило древнее пророчество, оставленное человеком, чья судьба осталась неизвестна.

Говорят, когда-то в одном из Городов была найдена книга, все поля которой были исписаны подобного рода текстами. А вместо подписи внизу каждой страницы, рядом с её номером, стояло: «Откровения Шута Горохового». Упоминание о Стене в одном из текстов заставило нашедших эту книгу людей более внимательно отнестись к записям. Все они были переписаны, истолкованы, но главным пророчеством всегда считалось именно это.

Правда, что означало словосочетание «шут гороховый», досконально истолковать так и не удалось. Поэтому со временем все стали говорить просто: «Пророчество Шута».

В трактовке современности смысл этого странного текста был переведён толкователями так: «Никто из жителей одного из двух Городов не достигнет другого. И пока будет Ветер — будет существовать и Стена. Пока слабые, но упорные усилия людей не приведут к познанию её природы. Так было и будет всегда, пока Спираль Вечности цикл за циклом поглощает саму себя».

Знай — всегда есть люди, склонные больше доверять древним легендам и пророчествам, нежели современной науке. Они и настаивали на том, что необходимо постижение Стены как философской категории. Как нематериальной сущности, оказывающей влияние на человеческие чувства — создавая иллюзии у людей, пытающихся преодолеть её. В результате чего человек, ведомый ложными представлениями, просто плутал, пропадая навсегда, или возвращался, влекомый инстинктом самосохранения, к исходной точке своего путешествия, то есть в СВОЙ Город. И так получилось, что в том Городе, где жил Философ — друг Математика, таких было большинство. И как-то так повелось издавна, между собой, сначала в шутку, а потом по привычке, люди называли его «Городом философов».

Философы считали науку кладбищем гипотез и утверждали, что Ветер влияет не только на физическую составляющую жизни людей, но и на ход их мыслей и чувств, в которых тоже наблюдались циклические процессы. И обыкновенные жители привыкли думать, что коварный Ветер — это Рок, а Стена — напоминание людям о пределах их возможностей.

А вот в Городе, где жила Маша и её друг Математик, большинство было уверено в том, что основная проблема — это невозможность произвести безупречные расчёты. Рождались всё новые теории о механике движения тел, производились бесконечные вычисления возможных траекторий, выдвигались гипотезы о завихрениях пространства, о «чёрных дырах» в материи и тому подобные. Так что нет ничего удивительного в том, что этот Город в народе именовали «Городом математиков». Его жители пребывали в уверенности, что рано или поздно удастся найти единственно безупречный действенный алгоритм, способный преодолеть Стену.

На фоне непрекращающихся споров — о них Маша могла судить по телефонным разговорам между Математиком и Философом, потому как их содержание было ей известно со слов её друга, — жители обоих Городов ежедневно страдали от последствий навязанного им природой явления. Существовали два основных правила, естественным образом сформировавшиеся из многовекового опыта, и их знание несколько облегчало людям жизнь. Первое: «ИДТИ ПРОТИВ ВЕТРА НЕВОЗМОЖНО! Ибо НИКОГДА не попадёшь ТУДА, куда ХОЧЕШЬ попасть!» И второе: «Куда бы ты ни пошёл, если идти достаточно долго — рано или поздно обязательно коснёшься Стены». Нарушение первого правила влекло за собой отказ от здравого смысла, что само по себе было неприемлемо. Нарушение второго — граничило с самой смертью. Эти продиктованные опытом борьбы законы так цепко укоренились в мыслях и жизни людей, что никому даже в голову не приходило идти на риск, чтобы проверить их достоверность на собственной шкуре. Да и «телефонная» связь давала людям возможность не чувствовать себя забытыми и разделёнными.

Не говоря уже о том, что всегда существовали пугающие слухи и всякие истории о тех, кто пытался пойти наперекор. Впрочем, весьма противоречивые. Одни говорили, что те, кто отваживался на такое, уже никогда не возвращались обратно. Другие — что слышали от своих знакомых про людей, вернувшихся из такого путешествия. И что эти люди, с их слов, явно были, что называется, «не в себе» и заканчивали жизнь где-то на задворках, потеряв ощущение реальности.

Слабость и Рок — называла мама эти правила»…

— Я вижу, мама действительно не баловала тебя «развивающими сказками», — сказал я после того, как заметил, что мы уже пару минут сидим в тишине.

— Да уж… — не сразу ответила Маша. — Она баловала меня лучшим, чем может баловать один близкий человек другого, — собой. Настоящим собой! Такое может позволить себе только тот, кто любит.

Ещё с минуту мы курили, не произнося ни слова.

— Не забывай, — прервала молчание Маша, — то, что ты сейчас слышишь, мама рассказывала мне… не скажу, сколько лет назад. Сейчас я продемонстрирую тебе возможности своей памяти. Впрочем, в этом я вся в неё!

Рассказ третий

«Ярким примером принципиальных споров вокруг Стены может послужить отрывок из телефонной дискуссии между Философом и Математиком. Последний часто записывал их разговоры на специальное устройство и потом прослушивал ещё по нескольку раз, чтобы лучше понять, в чём были сильные и слабые стороны его доводов.

Обычно Маше приходилось по старой дружбе часами выслушивать его комментарии, после перепалок с Философом насыщенные язвительностью и чрезмерным самомнением. Но в тот раз Математик принёс ей запись их последней беседы вовсе не за тем, чтобы развлечь её, — просто у него сломалось устройство для прослушивания.

— Ты опять много куришь! Что за дурацкая привычка! — прямо с порога, почувствовав запах табачного дыма, брякнул он. «Как обычно — ни «привет!», ни «как дела?», — подумала Маша.

— У каждого свой способ заполнять паузы, — вместо этого ответила она равнодушно. — Любой дурак знает, что физиологической зависимости сигареты не вызывают.

— Да, но они наносят вред здоровью!

— Самая вредная привычка из всех, что я знаю, — это привычка жить.

— Твой разум стремится всё усложнить. В то время как ты сама, из духа противоречия, стараешься всё упростить: либо веришь во всё, либо во всём сомневаешься. Это очень типично для женского восприятия — именно такие позиции освобождают тебя от необходимости действительно мыслить…

К слову сказать, Маша, разделяла мнение, что люди делятся на две половины. Одни, войдя в комнату, восклицают: «О, кого я вижу!», другие: «А вот и я!» И по её глубокому убеждению, Математик относился к последним. «Несовершенство — вот что нам нравится в наших друзьях», — медленно произнесла она про себя — и не стала отвечать.

— Можно я прослушаю у тебя запись? А то у меня что-то аппарат барахлит…

— Сказал бы сразу, что тебе нужно, а не приставал бы с нравоучениями. Конечно, пожалуйста… — «Зашёл бы ты, если бы у тебя не было какого-нибудь дела, как же!»

— Отлично! — он сразу направился в комнату и включил запись:

(Математик) — «…и Змея проглотит свой хвост…» Вращающееся кольцо. Не гипотетическое вращающееся кольцо, не витиеватая метафора, которые вы, философы, так любите, а вполне материальное кольцо, падающее в поле тяготения, не важно кого или чего — человека, планеты, пылинки или города… Вращающееся кольцо попадает в поле тяготения вдоль оси притяжения объекта и… начинает, разумеется, вращаться вокруг этой оси. В данном случае — вокруг оси города. Например, вашего Города… или нашего… Иначе просто не будет выполняться закон сохранения энергии. А этот закон — догмат! «…сила будет…» Будет. Есть. Сохранится!

(Философ) — Не-ет. «…и Змея проглотит свой хвост…» — это закон диалектики. Развитие по спирали. Мир, вселенная, города, кольца, люди, пылинки — развиваются… Развиваются. Совершенствуются. И если давным-давно даны «Математические начала натуральной философии»[11], то, видно, давным-давно же назрела необходимость натурально-философского анализа математических начал. С философской точки зрения, в вашем Городе преобладает стихия Вражды — северный ветер. В нашем Городе — стихия Любви. Южный. Преобладание одной или другой стихии приводит к циклическому ходу мирового процесса. Не даёт пружине — той самой спирали — сорваться, мгновенно развернуться, разорваться. Таким образом спасая саму возможность жизни. «…и Змея проглотит свой хвост…» В этой своеобразной причудливой асимметрии и заключена гармония. Нарушь мы её, предположи мы гипотетически, что некими путями можно прийти к симметрии, — и наш мир рухнет[12]. Именно поэтому мы не можем добраться друг до друга. Мы ходим по кругу… По кругам, которые являются одним бесконечным, вечно движущимся…

(М) — Бред, который я сейчас слышу, лишь подтверждает мои гипотезы. Известно, что вращение традиционно понимается как нечто вторичное, приводимое к поступательному движению точки по окружности. То есть сводится к некоей покоящейся системе отсчёта. И иногда угловая скорость — это необходимая условная константа, и без неё не обойтись в расчётах. В условных же расчётах. На самом же деле вращение необходимо определять только по отношению к вращению! Вращательное движение фундаментально. Оно — нерушимая основа мироздания. Заданные стихией вращения наших городов не позволяют нам выйти за их пределы, иначе… Мне даже страшно говорить, что иначе… Иначе. Представь себе, что будет, если, скажем, начнётся цепная реакция превращения вращательной энергии частиц в энергию электромагнитного излучения. Особенно учитывая обстоятельство, что вращения всех материальных частиц внутри наших городов скоординированы, масштабность такой реакции будет воистину ужасающа! Именно поэтому «…будет вечною стена…» Дабы уберечь нас!

(Ф) — Ты считаешь, что Стена, указанная в пророчестве, существует как сущность?

(М) — Безусловно! Она материальна! Стена — это не метафора. Мне порой кажется, что ваша патологическая тяга усматривать во всём смысл сакральный лишает вас элементарного здравого смысла. Иногда, мой друг, банан — это просто банан, а Стена — стена!

(Ф) — И ты даже знаешь, из какого рода природного или синтетического материала она сделана? И, может быть, даже знаешь кем?

(М) — Я бы на твоём месте не ехидничал, а понял, что она существует, ибо её существование — как математического объекта — доказано!

(Ф) — «Математический объект», говоришь… Х-м… Стена — это некое пространство! Пространство лишь условно относят к сфере материального. Попытаюсь объяснить на доступном для твоего понимания языке. Описать, так сказать, пространство в его натуральной сущности. Как философская категория, пространство — это природная субстанция, изначально обладающая естественным свойством разъединения, распада, разделения, расширения, волнообразности, отталкивания, распространения, дифференциации, антигравитации… Продолжишь сам… Я напомню тебе, что чем больше слов и терминов существует для описания, тем менее сущностна сущность! Философский каламбур!

(М) — Стена — это стена! Я уж не знаю, насколько там сущностна сущность или несущностна несущность. Но стена — это материя. Она имеет плотность, объём, теплопроводность. И обладает свойствами своих субстанций. Даже если предположить несущностность, как ты изволишь выражаться, Стены — она всё равно субстанция! На уровне, скажем, квантовой физики. Хорошо, если тебе угодно, стена не корпускула. Она — волна! Но от этого она не становится менее материальной. У неё есть обобщающая формула массы, которая, да будет тебе известно, является количественной характеристикой любых материальных объектов — как результат взаимодействия пространства со временем[13].

(Ф) — Меня поражает твоя косность. Твоё упорство в попытках свести всё к мёртвой материи, будь то Стена, Ветер, кусок колбасы или сам Господь Бог. Есть Ветер, который мы ощущаем… Он определяет особенности нашего существования… Его ты осязаешь… Ему ты подчинён… Именно ветер «кормит» тебя материальной пищей и даёт тебе возможность материальных зрелищ, ибо вся твоя такая материальная жизнь посвящена созданию материальных алгоритмов, выраженных тобою в закорючках условных значков, условности же описывающих, но благодаря этим условностям возможно реальное существование. И есть некая Стена. О ней нам всем известно с детства. Но только из слов пророчества. Ни ты, ни я никогда её не видели и не осязали. Но ты с упорством остолопа считаешь её некоей материей. Кучкой атомов… Комбинацией, которую тебе необходимо вычислить. Ты считаешь стену материальной, сущностной, потому что она «обнаруживает своё непрерывное влияние на тела по известным тебе законам. Но материален этот агент или нет?»[14]Хотя… Если вспомнить закон диалектики о единстве и борьбе противоположностей… Х-м… В этом случае — одна противоположность победила. Стена нематериальна. Несущностна. Как несущностен Бог. И несущностен Ветер. Но и материальное и нематериальное оказывает на нас одинаковое влияние. Поэтому — не всё ли равно, ЧТО есть Стена? Важно лишь то, что «…будет вечною…»

(М) — Так мы никогда не достигнем консенсуса!

(Ф) — Консенсус — это когда все соглашаются с тем, что каждый в отдельности считает ошибочным…

(М) — Я не буду спорить — это мудро. Но что нам это даёт?…

(Ф) — Ещё одну попытку.

(М) — Для чего?

(Ф) — Найти верное описание…

(М) — Но жизнь — это не способ описания. Это способ действия. И чем лучше это действие рассчитано, тем оно эффективнее…

— Ты ещё не устал от этих бесконечных бесплодных споров? — спросила Маша сразу после того, как Математик выключил устройство прослушивания.

— О чём ты? — удивился он.

— Вы гадаете о сущности Стены, вычисляете параметры «Порочного круга», но это невозможно, пока вы сами ему подвержены. Для вас — выйти из него невозможно, пока не будет найдено know-how. А найти вы его не можете, потому что никаким количеством экспериментов и расчётов нельзя доказать теорию. Но достаточно одного, чтобы её опровергнуть. Печально, но это факт — вы создали себе в голове свой маленький «порочный круг», а пытаетесь решить проблему мирового масштаба. Печально и смешно…

— Ты не понимаешь…

— Да, я не понимаю! — перебила Маша. — И что тебя особенно должно расстроить — и не собираюсь этого делать. Моё личное know-how состоит в том, чтобы не иметь никакого. Так я, по крайней мере, не буду плодить эффект «порочного круга», засоряя им ещё и свою голову…

— Слушай, когда ты, наконец, найдёшь себе кого-нибудь?!

— Если бы это было так просто…

— Поверить не могу! Ты же сама говорила: «Для умной женщины мужчины — не проблема; для умной женщины мужчины — решение».

— Я устала от таких решений… Прости, ты у нас, конечно, знаток тайн человеческой психики — особенно женской, но сегодня я точно в квалифицированной помощи не нуждаюсь! Так что, если тебе больше ничего не нужно…

— Ладно, я не обижаюсь. Зайду, когда ты будешь в хорошем расположении духа. Пока…

«Он не обижается… надо же! Когда мне самой станет известно РАСПОЛОЖЕНИЕ МОЕГО ДУХА, моему ТЕЛУ, надеюсь, уже не потребуется, чтобы к нему КТО-НИБУДЬ КОГДА-НИБУДЬ заходил!» — подумала Маша, со злостью захлопывая за Математиком дверь…»