Ночное кино Пессл Мариша

– Та же древесина, из которой в семнадцатом веке Страдивари мастерили свои легендарные скрипки. Она дает сочный, бархатный звук – ныне мастера не умеют его воспроизводить. Поэтому скрипки Страдивари стоят миллионы.

– И что вы сделали, когда ее услышали? – спросил я.

– Хотел сказать ей, чтоб приходила завтра. Мы ведь закрылись уже. Но ее игра… – он зажмурился и покачал головой, – будоражила. Сразу видно, что она училась у европейца, – непримиримая, порывистая артикуляция и в то же время глубочайшая проникновенность, в идеальном равновесии. На ум приходят величайшие пианисты. Аргерих. Паскаль Роже[42]. Духу не хватило помешать. Гении же не с девяти до пяти работают, n’est-ce pas? Не заговорил, пока она не доиграла.

– Долго играла? – спросил я.

– Минуты полторы. Лицо знакомое, но очень отдаленно. Будто внезапно вспомнил мелодию из детства, но не помнишь слова, почти ничего не помнишь, кроме горстки загадочных нот. – Он вздохнул. – Теперь-то я понимаю, что это была Сандра Деруин. Совсем выросла. Один из владельцев, Габор, говорил, что девочкой она приходила играть постоянно. Но я не сообразил. – Он в задумчивости помолчал. – Закончив, вежливо спросила, нельзя ли сыграть целиком всю сюиту, от Assez lent до Epilogue. Это минут пятнадцать. Разумеется, я сказал «да». – Он улыбнулся. – Попроси она разрешения сыграть все бетховенские сонаты, я бы тоже согласился. Доиграла, подняла голову, посмотрела на меня. Взглядом словно пронзила насквозь.

– Сказала что-нибудь?

– «Спасибо». Тихий голос. Хриплый. Пластика лебединая. Наружность безупречна. Что в глубине – не поймешь. Посидела, помолчала. Чувствовалось, что ей тяжело говорить. Я еще подумал, может, у нее английский неродной. Подобрала сумку, а потом… – Его взгляд перелетел к роялю, словно он воображал, как Александра идет к двери. – Я уговаривал ее остаться, но когда спросил, кто она такая, она ответила: «Никто». И ушла.

– Как она держалась? – спросил я.

– В каком смысле «держалась»?

– Подавлена? Психически нездорова?

– Помимо неразговорчивости? Нет. В тот раз – нет. В тот раз она, когда закончила, была вполне довольна. Как после энергичного заплыва в Тихом океане. С музыкантами так бывает после удачных репетиций. – Он откашлялся, уставился на пустую улицу за витриной. – Я смотрел, как она уплывает по тротуару, будто сама не понимает, куда направляется. Ушла в сторону Бродвея и пропала. Вернувшись домой, я всю ночь не мог уснуть, очень отчетливо помню. Но я был совершенно умиротворен. В последнее время у меня не все гладко в личной жизни – от подробностей я вас, разумеется, избавлю. Но мне было даровано ее появление. Отчасти важно и то, что видел ее я один. Она вполне могла оказаться порождением моей фантазии. Demoiselles Дебюсси[43]. Я сомневался, что снова ее увижу.

– Когда она вернулась? – спросил я.

Вопрос его, кажется, опечалил.

– Через три дня.

– То есть седьмого октября, – уточнил я, делая пометку в «блэкберри». – Не помните во сколько?

– Через час после закрытия. Часов в семь, наверное. Я был один, как и в первый раз. Даже наш стажер куда-то подевался. – Он указал на большую, антикварную на вид кожаную тетрадь на столике у задней стены. – Всех посетителей мы просим подписать гостевую книгу «Клавирхауса». Считается, что, если артист распишется в нашей гостевой книге, это дарует профессиональную удачу и мастерство. Такое, если угодно, крещение. Все легенды у нас расписывались. Цимерман. Брендель. Лан Лан. Горовиц.[44]

Сообразив, что имена ничего нам не говорят, и упав духом, он судорожно вздохнул и указал на компьютер в нише:

– Я набирал адреса и имена, и тут в стекло постучали. Говоря строго, мы уже закрылись. Однако я ее узнал – и, разумеется, впустил. Но едва отпер дверь, увидел, что дела очень плохи.

– То есть? – спросил Хоппер.

Питер смущенно помялся:

– С первой нашей встречи она, по-моему, не принимала душ – может, даже пальто не снимала. Волосы всклокочены. От нее несло грязью и потом. Отвороты на джинсах замараны. Сельская грязь, подумал я. Она была как будто под кайфом. Я сообразил, что она, должно быть, бездомная. К нам нередко забредают бездомные. Отсыпаются на паперти Святого Фомы на Пятой, приходят сюда. Их притягивает музыка. – Он вздохнул. – Она спросила, нельзя ли поиграть. Я сказал «да». И она тотчас села туда же. – Он посмотрел на пустующий табурет коричневой кожи перед «Фацьоли». – Она пробежала пальцами по клавишам и сказала: «Сегодня, пожалуй, Дебюсси. Он на меня меньше злится». Нечто в этом духе. А потом она…

– Погодите, – перебил я. – Она так о нем говорила? Как будто они знакомы?

– Ну да, – беспечно кивнул Питер.

– Как-то странно.

– Отнюдь нет. Концертные пианисты сильно сродняются с мертвыми композиторами. Это неизбежно. Классическая музыка – не просто музыка. Это дневник. Признания во мраке ночи, без купюр. Обнажение души. Возьмем современный пример. Скажем, «Флоренс и Машина». В песне «Космическая любовь»[45] Флоренс последовательно описывает, как темнеет и распадается мир, когда у нее, довольно страстной девушки, разбито сердце. «Звезды, Луна – теперь все погасло». Так вот. У Бетховена и Равеля ровно то же самое. Все свое яростное существо они изливали в музыку. Заучивая произведение, пианист узнает мертвого композитора очень близко – и отсюда вытекают все наслаждения и сложности напряженных взаимоотношений. Музыкант познаёт лживость Моцарта, его острый дефицит внимания. Жажду признания Баха, его нетерпимость к простым решениям. Взрывной темперамент Листа. Неуверенность Шопена. И посему, когда пианист оживляет эту музыку на концерте, на сцене, перед тысячами слушателей, ему очень нужно, чтобы мертвец его поддержал. Потому что он возвращает мертвеца к жизни. Подобно Франкенштейну, гальванизирующему свое чудовище, понимаете? Порой случаются поразительные чудеса. Или рождаются новые чудовища.

Я глянул на Хоппера. Тот смотрел на Питера не отрываясь, в равных дозах смешивая сосредоточенность и скептицизм. Нора была зачарована.

– И что случилось на сей раз?

– Она заиграла. Открывающие параллельные квинты La cathedrale engloutie…

– Кто открывающий и параллельный? – нахмурившись, перебила Нора.

– La cathedrale engloutie. «Затонувший собор».

Разгадав наше очевидное невежество, Питер просиял, не в силах скрыть восторга:

– Клод Дебюсси. Французский импрессионист. Одна из моих любимых прелюдий. В ней повествуется о соборе, погруженном на дно морское. В ясный день он вздымается из бурлящих вод и тумана, исступленно звоня колоколами, и на считаные секунды застывает в воздухе, блистая под солнцем, а затем вновь погружается в бездонную пучину и пропадает. Дебюсси велит музыканту последние аккорды играть пианиссимо, на полупедали, и действительно звучит так, будто церковные колокола звонят под водой, ноты сталкиваются, затухают и иссякают, как иссякает на свете всё – как иссякаем все мы: реверберация финальных аккордов, а после тишина.

Он умолк и помрачнел.

– У нее не получалось. Ее игра – прежде такая проникновенная, такая нежная и лиричная, такая романтичная – теперь лишь баламутила душу. Она вгрызалась в музыку, однако ноты ее бежали. Получалось невнятно. Отчаянно. И когда она взглянула на меня, я… – Он звучно сглотнул. – Глаза у нее налились кровью. Словно взаправду кровоточили. Это лицо вселило в меня ужас – до того оно переменилось с прошлой нашей встречи. Я помчался звонить в полицию. Оставил ее играть у витрины. Но едва я вошел в заднюю комнату, музыка смолкла. Наступила тишина. Я выглянул. Она застыла за роялем, и эти глаза следили за мной, будто она знала, что я надумал. Потом схватила сумку и ушла. Раз – и нету. – Он щелкнул пальцами. – И вот это перепугало меня окончательно.

– Почему? – спросил я.

Он в волнении заломил руки:

– Она двигалась как зверь.

– Зверь? – переспросил Хоппер.

Питер кивнул:

– Слишком быстро. Нормальные люди так не умеют.

– Куда она пошла? – спросил я.

– Не знаю. Я вернулся в зал, но ее уже не увидел. Даже наружу вышел, осмотрелся. Ее не было нигде. Я поспешил запереть магазин. Не хотел оставаться тут в одиночестве.

Он меланхолически потупился.

– Она больше не приходила. Я о ней думал. Но до вас никому не рассказывал. – Он посмотрел на Хоппера. – Я так рад, что вы о ней спросили. Какое счастье, что я не вымечтал ее из ничего. Мне… Мне в последнее время нелегко. – Он покраснел. – Скажем так: приятно знать, что я не схожу с ума. – Он снова посмотрел на рояль. – Она, пожалуй, была как тот собор. Явилась, потрясла меня, распалась и исчезла, по себе оставив только эхо. А я стою и уже не понимаю, что увидел.

– У вас в мгазине есть камеры наблюдения? – спросил я.

– У нас сигнализация. Камер нет.

– Она ничего больше не говорила? Где живет, например?

– Ой, нет. Что было, я вам рассказал, а помимо этого, мы не беседовали.

– И она ничего не оставляла? Никаких личных вещей?

– Боюсь, что нет.

Нора перешла к столику и принялась листать гостевую книгу.

– Честное слово, больше я ничего… ой, пожалуйста, аккуратнее. – И Питер засеменил к Норе. – Страницы очень хрупкие, а это единственная копия.

– Я просто подумала: может, она расписалась, – пояснила Нора; Питер нервно заглянул ей через плечо.

Хоппер приблизился к «Фацьоли», церемонно провел ладонью по блестящим клавишам, сыграл несколько резких нот.

Нора отыскала в книге 4 октября и пальцем скользила по списку имен и адресов.

– Дэниэл Хуан, – читала она. – Юджа Ли. Джессика Сонг. Кирилл Люминович. Борис Энтони. – Она довольно бесцеремонно перевернула страницу, и Питер прижал ладонь ко лбу, словно вот-вот грохнется в обморок. – Ханна Глосс. Виктор Козлов. Лин Бл…

– Что ты сказала? – перебил я.

– Виктор Козлов.

– До этого.

– Ханна Глосс.

Я шагнул ближе и изумленно уставился на страницу.

Нацарапано черной ручкой – знакомый почерк, тот же, без сомнения, что в записке Моргану Деволлю, – а может, и на конверте с обезьяной.

– Это она, – сказал я.

33

Улочки были узки, и на них впритирку теснились согбенные винные лавки и поблекшие пятиэтажки. Окна верхних этажей, заставленные цветочными горшками и бутылками шампуня, светились электрической синевой и зеленью, точно заиленные аквариумы. То и дело мимо, неся оранжевые пластиковые пакеты из магазина или кутаясь в пуховик, пробегал какой-нибудь одиночка, чаще всего китаец. Почти все оглядывались на нас, понимая – вероятно, потому, что мы ехали в такси, – что нам тут не место.

Таксист свернул на широкий четырехполосный бульвар Пайк-стрит. Слева приземистое кирпичное здание – по вывеске судя, «Манхэттенская ремонтная компания». Справа, кажется, публичная школа.

– Вот Генри-стрит, – внезапно подал голос Хоппер, изогнув шею и прочтя указатель; таксист свернул налево.

Супермаркет «Гонконг», салон красоты «Жасмин». Восьмой час вечера, магазины позакрывались, рольставни опущены и заперты на висячие замки.

– Это дом девяносто один. – Подавшись вперед, Нора озирала пустынную улицу. – Восемьдесят три сейчас будет справа.

Александра расписалась в гостевой книге «Клавирхауса» – и Питер Шмид понятия не имел, когда она успела.

Ханна Глосс. Так звали пропавшую подругу в «Меньшем из зол», незримую женщину, которая приглашает свою новую коллегу Кассандру и ее жениха Митчелла на выходные в родительский дом на пляже. В первые минуты экранного времени Кэсс и Митч, проспорив почти всю дорогу из города, уже за полночь подъезжают к темному и пустому дому. Ханны Глосс нигде нет. Обыскав дом – модернистскую стеклянную конструкцию, памятником нигилизму воздвигшуюся на самой кромке океана, – они обнаруживают, что там за какие-то секунды до их прибытия свершилось ужасное преступление и злодеи – в масках, с ног до головы в черном – по-прежнему здесь.

Я узнал это имя не только потому, что «Черная доска» изобиловала гипотезами, а порой и алтарями, посвященными неуловимой Ханне Глосс. Я к тому же слышал пространную лекцию Бекмана об этом имени и его значении. Он полагал, что в «Ханне Глосс» зашифрован хаос. Утверждал, что пропавшая женщина – и вопрос о том, что с ней произошло, – метафора неизбежного мрака жизни. Такая фигура – фирменный знак Кордовы, и в честь нее Бекман назвал одного кота: Тень.

– Ханна Глосс – это Тень, что неотступно нас преследует, – говорил Бекман. – То, за чем мы охотимся, то, чего никогда не отыщем. Загадка бытия, осознание того, что, даже если мы обрели все желаемое, в один прекрасный день оно ускользнет. Невидимка, катастрофа на периферии зрения, тьма, придающая жизни объемность.

Из всех возможных псевдонимов Александра выбрала этот – пропавшую женщину из отцовского фильма, – отчего напрашивались всевозможные выводы психологического свойства, и навязчивее всего такой: истории отца вплетались в ее повседневную реальность – быть может, даже затмевали ее саму. Как она ответила, когда Питер Шмид спросил, кто она такая?

«Никто», – сказала она.

Я вспомнил очерк в газете Амхёрста. «Это так прекрасно – затеряться в музыке. На время забыть, как тебя зовут».

Такси замедлило ход на опустелой улице. Перед нами диагонально, словно упавшее дерево, которое никто не потрудился убрать, протянулся Манхэттенский мост. Вокруг него пустили ростки неопрятные жилые дома.

– Здесь, – сказал Хоппер, показав на дом справа.

Навес над фасадом был помечен «Генри-стрит, 83» – белые буквы, затем китайские иероглифы. По бокам от парадного входа – зеленой двери с прямоугольным окошком – опущены металлические решетки.

Я уплатил таксисту, и мы вышли.

Стояло странное, застылое безмолвие – слышались только слабые стоны машин, незримо мчавшихся по мосту. Я заглянул в окошко.

За рядами почтовых ящиков вглубь подъезда уходил грязный коридор, весь расписанный граффити.

– Смотрите, – прошептала Нора.

На табличке под звонком № 16 значилось «Х. Глосс».

– Не нажимай, – велел я.

Отступил на тротуар, оглядел дом: пять этажей, осыпающийся красный кирпич, проржавевшая пожарная лестница. Все окна черны, кроме двух на втором этаже и еще одного на пятом, с кружевными розовыми занавесками.

– Кто-то идет, – шепнул Хоппер и шмыгнул за угол на автостоянку.

Нора попятилась, заторопилась по тротуару. Обогнув груду мусорных мешков на обочине, я тоже зашагал.

Вскоре у меня за спиной открылась дверь, торопливо застучали подошвы.

Из дома к Пайк-стрит направился азиат в синей куртке. Судя по всему, нас он не заметил – даже Хоппера, который проскользнул мимо и успел придержать закрывающуюся дверь.

– Чудненько, – взволнованно зашептала Нора, вбегая за ним. – Шестнадцатая – это, небось, наверху.

– Придержите коней, – сказал я, тоже войдя в подъезд.

Но Хоппер уже промчался по коридору и скрылся из виду, а Нора от него не отставала. Я оглядел почтовые ящики. Помимо «Глосс» в № 16, здесь были только Докинс в № 1 и Вайн в № 13.

Я пошел на цыпочках. За стенкой поблизости болботал телевизор. Хоппер и Нора звонко грохотали вверх по лестнице. Где-то впереди горел яркий свет, и их черные удлиненные тени внезапно разметались по стенам, двумя длинными черными языками соскользнули на пол, лизнули треснувшую коричневую плитку и пропали.

Я тоже стал взбираться. Лестница изобиловала мусором и рекламой азиатского эскорта, в основном по-китайски. Флаер, всунутый за раму грязного окна, обещал «азиатский девичий массаж» и изображал полуголую кореянку в резиновых ковбойских наштанниках, которая застенчиво смотрела через плечо. «Познакомьтесь с Юми», – рекомендовал флаер.

Хоппер и Нора исчезли где-то наверху. Я шагнул на очередной марш, отфутболил пивную банку «Цинтао», и тут на первом этаже что-то грохнуло.

Я перегнулся через железные перила.

Никого. Однако мне отчетливо слышалось дыхание.

– Есть кто? – окликнул я, и голос эхом заметался по лестничному колодцу.

Ответа не было.

Я одолел оставшиеся марши, открыл дверь под номером «5». Хоппер и Нора стояли в конце длинного сумрачного коридора перед 16-й квартирой. Когда я подошел, оба испуганно уставились мне за спину.

В конце коридора стояла какая-то тетка.

34

Одинокая неоновая лампочка на потолке выкрасила ей лоб и нос тошнотворной желтизной. Тетка была довольно грузная, сутулая, в длинной зеленой юбке и черной футболке, всклокоченные русые волосы по плечам.

– Вы чего это тут делаете, а? – хрипло пробасила она.

– Друга навещаем, – ответил я.

Она приблизилась, шлепая вьетнамками по полу.

– Это кого еще?

– Александру.

– Кого?

– Ханну, – вмешалась Нора. – Он хотел сказать «Ханну».

Тут тетка застыла, явно расхотев подходить ближе. Шестой десяток, кожа пятнистая, недостает нескольких зубов, лицо смахивает на крошащуюся статую.

– И где она, эта Ханна? – осведомилась тетка. – Она мне за три недели аренду должна, так ей и передайте. У меня тут не богадельня.

Хоппер полез в карман пальто, показал ей черно-белую фотографию:

– Это она?

Снимок, видимо, из интернета, потому что прежде я этого портрета не видел. А может, из личной коллекции, со времен «Шести серебряных озер».

Тетка вглядываться не стала, только выпятила подбородок:

– Копы, что ль?

– Нет, – сказал я. – Мы друзья Ханны.

– Когда вы ее видели в последний раз? – выпалила Нора.

Тетка посмотрела недобро:

– Я с копами не толкую.

– Никакие мы не копы, – сказал Хоппер и из заднего кармана достал бумажник; едва бумажник открылся, черные теткины глазки метнулись к нему, точно мухи к какашке. – Ответьте на наши вопросы, и в обиде не останетесь.

Он протянул ей три двадцатки – она мигом выхватила, пересчитала и запихала глубоко за ворот футболки.

– Это Ханна? – повторил Хоппер, помахав фотографией.

– На вид – вылитая.

– Когда вы в последний раз ее видели? – спросил я.

– Да уж несколько недель как. Я потому и пришла. Услыхала, как вы тут шныряете, думала, она вернулась за шмотьем своим, хочет слинять по-тихому. Не в курсе, часом, когда ее высочество планирует пожаловать?

– Не особо.

Эта весть ее разгневала.

– Я б эту комнату уже пять раз пересдала! А теперь слесаря звать. Барахло ее выносить.

– А слесаря почему? – спросил я.

Она кивнула на дверь:

– У меня ключа нет. Она взяла и замок поменяла.

– Зачем?

– Да хер ее знает.

– Какая она была? – спросила Нора.

Тетка скривилась:

– Как герцогиня какая. То одно ей подавай, то другое, прям королева английская. Свет ей в ванной почини, потому как слишком, видишь ли, темно, холодный кран, горячий кран. У нас тут что – «Марриотт»?

– Не знаете, что она в Нью-Йорке делала? – спросила Нора.

Тетка сощурилась, будто ее походя оскорбили:

– Мне платят за время, а чем в комнатах занимаются – меня не волнует. Она мне, правда, разок сделала доброе дело. Мне сбегать надо было кой-куда, а она с племяшей моим пару часиков посидела. Вот за это ей спасибо. Но потом она берет и меняет замки, сбегает, аренду не платит. У меня бизнес тут. А не благотворительность. – Она в негодовании уставилась на дверь. – И еще слесарю платить.

– Сколько она тут прожила? – спросил я.

– С месяц. Но я ее которую неделю не вижу.

– А как она о вас узнала?

– По объявлению. Я у Порта флаеры расклеила.

– А сколько стоит взломать? – спросил Хоппер, проведя рукой по двери. – И мы вам оплатим все, что Ханна должна.

– Э… ну, не знаю – сто пятьдесят. И плюс за ущерб двери.

– Вот вам три сотни.

Хоппер сунул ей пачку купюр, которые она молниеносно цапнула. Затем сходил в конец коридора, к двери с захватанным стеклом – видимо, общей ванной, – выдрал из стены огнетушитель, вернулся и со всей дури саданул им по замку.

Пять ударов один за другим брызнули щепой; затем, ненапряжно и непринужденно, из чего следовало, что он делает это не впервые, Хоппер отбросил огнетушитель, отошел и вмазал по двери с ноги. Дверь распахнулась, грохнула об стену и опять закрылась, оставив щелочку на дюйм.

На миг все застыли. Хоппер подтолкнул дверь.

Внутри стояла кромешная темнота – свет из коридора едва освещал шероховатый бетонный пол и лупящуюся краску на голубых стенах.

И отчетливо чем-то воняло – что-то сгнило.

Я хотел было спросить у домовладелицы, когда она в последний раз сюда заглядывала, но та уже пятилась.

– Мне вниз надо, – пробормотала она, развернулась и зашлепала вьетнамками прочь. – Схожу гляну, как там племяша. – Она выскочила на лестницу и загрохотала вниз.

– Боится чего-то, – заметил я.

– Еще бы. Запах-то какой, – прошептала Нора.

35

Хоппер шагнул внутрь. Я вошел следом, ведя руками по стене, нашаривая выключатель.

– Мля. – Хоппер закашлялся. – Ну и вонь.

Раздался душераздирающий скрип, – кажется, Хоппер споткнулся об металлический складной стул, – а затем свет внезапно нащупал лампу и тускло озарил комнату.

Тесная, скудно обставленная; потертый бурый ковер, драная штора на окне, продавленная железная койка в углу. Простыни отброшены, зеленое одеяло свесилось на пол – а в подушке отчетливая вмятина, словно Александра встала только что, буквально минуту назад. Вся эта убогая конура намекала на ее недавнее присутствие – едва ушла, в затхлом воздухе еще чувствуется ее дыхание.

Отвратительную вонь канализации пополам с гарью источали как будто сами стены. На потолке над окном растеклось бурое пятно, точно кого-то зарезали на крыше и бросили тихо истекать кровью по балкам. На полу валялись пластиковые обертки и липко расплылось пятно темной газировки.

– Деволль говорил, Сандра из «Брайарвуда» уехала в пижаме? – спросил Хоппер.

– Ну да, – сказал я.

– Вот и пижама.

И впрямь – белые хлопковые рубаха и штаны на веревочке грудой валялись на простынях.

Прикасаться к ним Хопперу, видимо, не захотелось. Я подобрал штаны, с удивлением отметив, что внутри на поясе отпечатано «А. Кордова МХ-314», номер ее палаты, но мало того – штаны до сих пор держали очертания ее тела. Как и рубаха, скроенная угловато, под хирургическую униформу: левый рукав по-прежнему скручен на локте.

Я бросил пижаму на постель, открыл узкий гардероб. Внутри пусто – лишь четыре проволочные вешалки на деревянной штанге.

– Там что-то есть, – сообщил Хоппер, заглянув под койку.

Мы подхватили ее, перенесли в центр комнаты и в немом замешательстве уставились на то, что открылось глазам.

Сказать нам было нечего.

36

Первым делом я решил, что это мишень. Найдя такое под кроватью у себя, подумал бы, наверное, что это весточка от старухи с косой лично – уведомление о том, что на днях она за мной зайдет, – или что мои враги желают напугать меня до инфаркта.

На полу черным прахом были аккуратно выложены четыре концентрические окружности. В центре – если б Александра лежала навзничь на постели, центр располагался бы где-то под сердцем – находилось что-то обугленное. Пирамидой дюймов шесть, побелевшие камни крошатся, бетон под ними почернел.

– Это что? – прошептала Нора.

– Воняет тут этот пепел, – отметил Хоппер, присев на корточки.

Сфотографировав инсталляцию, Нора откопала в сумке пакет из-под сэндвича, мы вывернули его наизнанку и взяли образец. Кажется, мелко порезанные листья, грязь и кость. Я закрыл пакет и запихнул в карман куртки.

– Ни фига себе, – прошептал Хоппер у нас за спиной. – Вы гляньте.

Он стоял у двери и рассматривал что-то на верхнем косяке – пучок каких-то палочек. В самом углу, будто их нарочно спрятали, чтобы не бросались в глаза.

Хоппер вытащил их и повертел на свету из коридора. Походили они на корни – толстые, тонкие, туго закрученные в спирали, но все, похоже, от одного растения. Каждый перетянут белой веревочкой, все перевязаны друг с другом.

– Что-то оккультное, – сказал я, бережно забрав их у Хоппера.

За многие годы я не раз сталкивался с диковинными религиозными обычаями: в Индии швыряют детей, монахи-джайны разгуливают нагишом, «одетые в воздух», в некоторых племенах мальчишек заставляют носить перчатки, набитые кусачими муравьями, потому что таков ритуал инициации. И здесь, похоже, нечто в том же духе.

– А почему над дверью? – спросила Нора.

Я посмотрел на Хоппера:

– Александра что-нибудь такое практиковала, ты не помнишь? Вера, странные ритуалы?

– Нет.

– Давайте еще раз все осмотрим. Может, что-нибудь пропустили. И выметаемся отсюда к чертям.

Нора и Хоппер кивнули, опасливо озираясь. Я шагнул к тумбочке, но тут мельком заметил, как за дверью прошмыгнуло что-то зеленое. Зашлепало стаккато. Вьетнамки.

Я высунул голову за дверь. По коридору удирала домовладелица. Старая грымза шпионит.

– Ну-ка погодите! – крикнул я и вышел к ней.

– Ничего не знаю, – буркнула она.

– Но запах из ее комнаты вы ведь наверняка заметили?

Она замерла в конце коридора и повернулась, блестя испариной.

– Что девчонка там себе творила, я не в курсе.

– А другие жильцы ничего не говорили?

Она не ответила. У нее была обескураживающая манера двигаться – она каменела, как ящерица, будто знала, что ее замаскируют тусклый свет и потрескавшиеся стены, и потом внезапно улепетывала. Сейчас она застыла и рассматривала меня, склонив голову набок.

– Пугала она людей. – Домовладелица усмехнулась. – Уж не знаю как, тощая ведь совсем. И у меня тут такие хмыри живут – обычно это они всех пугают. Но я так решила: дело не мое. Пущай занимаются чем хотят, лишь бы платили.

Я одолел полкоридора и остановился, потому что из-за лестничной двери на меня смотрел маленький мальчик, лет пяти или шести. Помявшись, он скользнул в дверь и угрюмо встал рядом с теткой. На нем была грязная футболка, слишком короткие хлопковые штаны и носки, предназначенные на крупную взрослую ногу.

– Ваш племянник? – спросил я.

Она хладнокровно глянула на него, затем вновь на меня, но ничего не сказала.

– Вы говорили, Ханна как-то раз с ним сидела. Может, он мне про нее расскажет?

Она ткнула в меня пальцем: