Ночное кино Пессл Мариша

– Не могу. Она уже в самолет садится.

– Может, есть какие срочные няньские службы? – спросил Хоппер, примостившись на подлокотнике дивана.

– Я не могу неизвестно кого послать за Сэм.

– Давай в лавку пойдем мы с Хоппером, – предложила Нора.

– А я в окопе отсижусь?

Она кивнула. Не нужно большого ума, чтобы понять, как родилась эта гениальная идея: после вчерашних жарких дебатов о том, что по правде и не по правде, Нора по-прежнему устраивала мне обструкцию.

– Да бери ее с собой, – сказал Хоппер. – Станет скользко – уйдете.

Я молча размышлял. Мы подбираемся к чему-то важному. Я всеми фибрами чувствовал. Эта встреча критична – вдвоем Хоппер и Нора могут вовсе прошляпить зацепку. Виллард догадается, что мы взяли след, и утечет сквозь пальцы. Но подвергнуть Сэм опасности немыслимо.

– Соображай быстрее, – сказал Хоппер. – Нам пора.

90

Явной витрины или вывески не было – только закрытая подъемная дверь, вся в облупившейся красной краске.

Долгие извивы сохлых лоз льнули к кирпичному фасаду, как пряди жестких волос к кафелю после душа. Верхние этажи обветшали, окна разбиты или заколочены. Здание, вероятно, некогда было весьма изысканно – гараж обрамляли тщательно отделанные коринфские пилястры, на первом этаже череда желто-синих витражей, – но поблекло и покрылось коркой грязи, будто годами было захоронено и его откопали только на днях.

Я приблизился к двери – может, есть звонки в квартиры – и с изумлением узрел имя воочию – «Виллард»: аккуратным почерком, черной ручкой, против звонка на второй этаж.

– Наверное, прямо над лавкой и живет, – вполголоса заметил Хоппер, разглядывая дом.

Только на втором этаже окна и уцелели. Узкие, высокие и изгвазданные, но в одном я разглядел желтые занавески и терракотовый горшок с какой-то мелкой зеленью.

– Скотт. – Сэм подергала меня за руку. – Скотт!

– Да, зайка?

– Это кто?

Она пальцем тыкала в Хоппера.

– Детка, я же вас познакомил. Это Хоппер.

Она сощурилась:

– Он твой друг?

– Да.

Она серьезно поразмыслила, скривив рот. Потом хмурой гримасой одарила Нору, которая подергала другую дверь.

– Заперто, – шепнула Нора.

Сэм была в школьной форме Спенса – белая блузка, сине-зеленый клетчатый сарафан, – но Синтия, естественно, добавила пару штрихов а-ля «Мёрчант-Айвори»[93]: черное пальтишко с рукавами-буфами, бархатная заколка в кудрях, черные лаковые туфельки. С той минуты, когда мы забрали Сэм из школы, она стеснялась и наблюдала – особенно за Хоппером. И ужасно ерзала – шаркала ногами, повисала у меня на руке, откидывала голову далеко-далеко назад, задавая мне вопросы, – а это значило, что у нее отходняк после мощного сахарного передоза и ей хорошо бы перекусить.

– Темно, – отметила Нора, вглядываясь в стекло.

– Сколько времени? – спросил я.

Хоппер глянул на телефон:

– Десять минут пятого.

– Давайте через пятнадцать минут вернемся.

Мы направились к Лексингтон-авеню и зашли в кафе «Восточный Гарлем». Я купил Сэм гранолу и еще раз объяснил, что у нас тут экскурсия, а потом мы зайдем во «Вдохновение 3» и съедим там мороженое. Она толком не вникала и лишь притворилась, что грызет гранолу, – ее завораживал Хоппер. Я не понимал, с чего вдруг такое восхищение, пока мы снова не встали в очередь за кофе.

– Хочешь, я пропрыгаю отсюда вон дотуда? – спросила Сэм Хоппера, указывая на пол.

Хоппер неуверенно покосился на меня:

– Ну, э-э… давай.

Сэм приготовилась, сдвинула пятки на краю оранжевой плитки, а потом, убедившись, что Хоппер внимательно смотрит, пропрыгала по всему кафе, до витрины с кофейными кружками.

– Замечательно, – сказал Хоппер.

– Хочешь, я пропрыгаю оттуда вон дотуда и туда?

– Ну а то.

Она глубоко вдохнула, задержала дыхание, будто нырять собралась, и лягушкой – хоп-хоп-хоп – поскакала по плиткам в другую сторону. Остановилась и посмотрела на него.

– Потрясающе, – сказал Хоппер.

Сэм откинула кудри с лица и поскакала дальше.

Если будет совсем худо, мы с ней подождем снаружи. Людная улица, деревья, солнце, поток машин. Даже если Паук – маньяк и воплощенная жуть, сейчас, при свете дня, он нам ничего не сделает.

Через десять минут мы вернулись к «Взломанной двери». Вроде бы ничего не изменилось. Подъемная дверь по-прежнему заперта, окна темны.

Хоппер повернул ручку на узкой деревянной двери – и на сей раз она открылась. Я шагнул следом за ним.

Мы попали на сумеречный склад, так плотно набитый антиквариатом – стулья на столах, а те на телегах, – что не поймешь, как тут ходить. Даже дверь не открывалась до конца – вход загораживали птичья купальня, обросшая птичьим же дерьмом, ржавые солнечные часы, поломанные кофры, а поверх всего этого громоздилась радиола эпохи Эйзенхауэра, потускневшие латунные лампы с пожелтевшими абажурами и кипы старых газет.

Хоппер и Нора прокрались в узкую дверную щель и исчезли внутри. Я подхватил Сэм на руки.

– Нет! – возмутилась она. – Я уже большая.

– Это только на минутку, зайка.

Я прижал палец к губам, расширил глаза – изо всех сил изобразил, какая у нас тут невероятная происходит игра, – и мы вошли.

Голубоватым засаленным светом зудели флуоресцентные лампы под потолком. Хоппер и Нора забрались далеко, гуськом бодро шагали по единственной различимой тропе – узкому ущелью меж мусорных гор. Гигантский гулкий склад, глубиной в квартал, – свету не хватало силенок добраться до окраин, и те купались в жирных тенях. Столы и гардеробы, треснувший чемодан с ярлыком «Асбестовый противопожарный костюм», курительные трубки Шерлока Холмса, графин с заспиртованной, кольцами свернувшейся коброй, красный флакон «Жидкость для бальзамирования „Чемпион“». Аризонскими красными скалами высились груды комиксов. Я старался не дышать – запах сшибал с ног: нечто среднее между нафталином и старческими гнилыми зубами.

Идти приходилось осторожно – лавка была все равно что заминирована: так и ждала, что ты ненароком двинешь локтем, все рухнет, а с тебя потом сдерут за ущерб кусков двести.

Мы с Сэм протиснулись мимо швейной машинки, антикварной игрушечной железной дороги, деревянного кресла с мумифицированной, кажется, собакой, одеревенело застывшей на сиденье, и очутились среди древних медицинских агрегатов явно варварской природы.

Я пересадил Сэм на другую руку, чтоб не увидела: младенческие больничные койки с посеревшими матрасами, испятнанные кюветы, где, вероятно, обитали пиявки, резиновые жгуты и желтые флаконы с заскорузлым осадком, помпы и шприцы, деревянный футляр с серебряными щипцами, крупными и мелкими. Чопорный строй помятых жестяных шкафчиков. Сотни бурых пузырьков – на каждом белая наклейка, издалека не прочесть – сгрудились на столе из нержавейки, с которого свисали потертые кожаные ремни. Пристегивать пациента при лоботомии. Я в тревоге глянул на Сэм. По счастью, она смотрела в другую сторону – на Хоппера.

Тот направлялся в глубину, к длинному деревянному столу с грудами бумаг и антикварной кассой.

– Эй? – громко крикнул Хоппер. – Есть кто?

Нора исследовала ассортимент в противоположном углу, и находки ее пленили. Неудивительно. Она-то в этой обстановочке как рыба в воде – особенно если учесть винтажные наряды, пугалами висящие вдоль стены: древние грязно-бурые тряпочки сороковых, розовые оборчатые платьица без бретелек, прямиком со школьного бала пятидесятых. Нора остановилась у шляпной вешалки, осторожненько сняла лиловую фетровую шляпу – сбоку приклеено жесткое черное перо, – задрала подбородок, нахлобучила эту красоту на голову и пошла на приступ груды барахла, продираясь к пятнистому зеркалу, прислоненному к черному тележному колесу.

– Ау? – заорал Хоппер.

Нахмурившись, он подобрал штык – похоже, настоящий, острый, но заржавленный.

– Не хочу больше на ручках. – Сэм брыкалась, как жеребенок.

– Иначе нельзя. Тут зачаровано.

Она вытаращилась:

– Что такое «зачаровано»?

– Тут.

Я обогнул африканский тамтам – кажется, из человечьей кожи, продубленной и высушенной, – и направился к Хопперу.

По пути я нечаянно пнул ножку деревянного стола, и стол надломился посередине. Горы тусклых ключей-вездеходов, хромовые украшения на капот, грязная хрустальная люстра и прочий хлам потекли на пол оглушительным каскадом хрусталя, цепей и пронзительных звяков. Обнимая Сэм, которая лицом вжалась мне в плечо, я умудрился одной рукой поймать люстру и коленом поправить ножку.

Хоппер щелкнул пальцами.

И указал на замызганный световой люк и узкую дверь с матовым стеклом в задней стене.

Прямо за дверью шевельнулась человеческая тень – и замерла, словно почуяв, что ее засекли.

Кажется, мужчина – вытянутая голова, широкие плечи.

– Есть тут кто? – снова окликнул Хоппер.

Помявшись, человек открыл дверь и сунул голову внутрь. В сумраке лица не видно, но шевелюра рыжевато-блондинистая.

– Прошу прощения. Не услышал, как вы вошли.

Голос сиплый, но нежный – странный. Резко вздохнув, человек вошел и закрыл за собой дверь. И однако, повернувшись к нам, с места не двинулся – похоже, за спиной сжимал дверную ручку, подумывал вот-вот опять удрать.

Наверняка он. Паук.

Массивная фигура – минимум шесть футов шесть дюймов, – громоздкая и мускулистая. Весь в черном, единственное светлое пятно на черноте – белый пасторский воротник.

– Чем могу быть полезен? – Реплика вылетела струей, затем наступила пауза – слова собирались во рту, как галька в стоке, а потом вдруг выпадали, чудные модуляции резали слух. – Что-то конкретное ищете?

– Да, – ответил Хоппер, медленно к нему приближаясь. – Хьюго Вилларда.

Человек застыл каменным изваянием.

– Я понял.

Больше он ничего не сказал и за следующие полминуты не шевельнул ни мускулом. Но даже издали, из-за спин Хоппера и Норы я видел, что плечи у него ходят ходуном.

Боится.

– Не трудитесь бегать, – посоветовал Хоппер, подступая все ближе. – Мы знаем, кто вы. Мы просто хотим поговорить.

Человек покорно склонил голову, и свет упал на шевелюру ненатурального оттенка бронзы.

– Вы, надо полагать, из полиции? – спросил он.

Ни один из нас не отозвался. Интересно, как он сделал такой вывод. У меня, между прочим, ребенок на руках.

Может, меня он не заметил. Смотрел он в пол.

– Я… вообще-то, я так и знал, что вы придете, – прошептал он. – Рано или поздно. Нашли там всё, да? Все наконец выплывает наружу.

Голос тихий, необъяснимо женственный – и в нем был страх.

– Сколько их там было? – спросил он.

– Сколько было чего? – осведомился я, шагнув к нему.

Он поднял голову и лишь теперь меня заметил.

Он пристально вгляделся в Нору, затем в Хоппера; до него постепенно доходило, что он неверно истолковал положение дел. Нет, мы не из полиции. И хотя он ничего особенного не сделал, я уловил, как плечи его расслабились, голова приподнялась – он больше не съеживался и не прятался.

Он снова перевел взгляд на меня, и по спине побежали мурашки. Честное слово, его силуэт против двери стал еще чернее, будто под приливом крайней самоуверенности он слегка раздувался, наливался темной силой.

Как там говорила Марлоу Хьюз?

«Священник-то никуда не делся – держался поодаль, выжидал молча. Неотступной маслянистой тенью».

Лицо его не дрогнуло, но глаза блеснули в полумраке, с любопытством обмахнув Сэм.

Надо уводить Саманту от него подальше. Срочно.

91

Я унес ее назад по узкой тропке к витрине. Подальше от него, а я смогу за ней присматривать. Наткнулся на лиловое бархатное кресло – широкое сиденье вытерто до белизны. Рядом на столике – груда журналов и желтая пластмассовая коняга, ничего опасного.

– Не-е-е-е-е-е-е-е, – проныла Сэм, когда я сгрузил ее в кресло. – Не хочу-у-у.

– Зайка, посиди, пожалуйста, здесь.

– Тут зачаровано. – И она уставилась на меня, в отчаянии скривив лицо. Вот-вот разрыдается.

– Уже нет, заяц. Тут весело.

Она затрясла головой и обхватила меня за ногу, вжавшись лицом мне в колено. Я взял коня.

– Ты только глянь. Знаешь, что это?

Не отрывая лба от моего бедра, она слегка выгнула шею и посмотрела искоса.

– Это же Эй, Серебряный[94]. С ума сойти! Ему тысяча лет, и если ты с ним будешь по-доброму, он тебе расскажет свои секреты. Я пока буду вон там. Ничего не трогай. Я скоро вернусь. И мы пойдем есть гигантское мороженое, договорились?

Видимо, желтый конь – годов, должно быть, сороковых, седло и поводья нарисованные – чем-то ее увлек: Сэм взяла его и угрюмо повертела.

К несчастью, беседу нашу слушали все – Нора и Хоппер в тревоге, Хьюго Виллард, кажется, с легкой улыбкой. Впрочем, едва я повернулся, он пригнул голову, словно не хотел, чтоб на него смотрели в упор.

Я встал так, чтоб загородить от него Сэм. Еще пара минут, и я уведу ее отсюда к чертям собачьим.

– Начнем с Александры Кордовы, – провозгласил Хоппер. – Как вы познакомились?

Виллард не ответил.

– Почему она вас искала? – не отступил Хоппер.

– Искала? Вы имеете в виду – охотилась на меня.

– Почему?

Виллард опасливыми шажками удалился от двери и ухватил из-под стола металлический табурет. Медленно подволок к себе – табурет громко проскреб, проскрежетал по бетону, что Вилларду, кажется, понравилось, – и примостился на самом краешке. Каблуком сапога – черного, ковбойского, с прихотливой белой строчкой – зацепился за кольцо подставки.

Посидел, разглядывая нас, – мускулистый старый лебедь, некогда великолепный, а ныне еле живой, громоздкий, но зловеще грациозный. Света его лицу теперь доставалось чуть больше, и я разгляделглубокие морщины, а справа, от глаза и до самой шеи, кожу покрывал глянец шрамов. Очевидно, Марлоу Хьюз не соврала. Отметины наверняка остались с той ночи, когда Сандра чуть не сожгла Паука живьем.

– Что вы делали на тридцатом этаже «Уолдорф-Тауэрс»? – поинтересовался я.

Он удивился:

– Я… я встречался кое с кем.

– С кем? – спросил Хоппер.

– С Моей Искалеченной Сказкой, – улыбнулся он. – Так он себя называл. Познакомились в интернете.

– Кто кому платил? – бесцеремонно продолжал Хоппер.

Виллард смиренно наклонил голову:

– Я платил ему.

– И что было? – спросил я.

– Он дал очень четкие указания, я их выполнил. Снял номер. Под настоящим именем. Разделся догола, остался в банном халате. А когда в дверь трижды постучали, открыл. Думал, там прекрасный юноша. – Он сглотнул. – А не эта тварь.

– Это вы про Александру? – спросил я.

Наши взгляды встретились. Судя по всему, само имя ее наполняло его отвращением.

– Она вас развела, – сказал я.

Он кивнул.

– Никогда в жизни я так не пугался. Оттолкнул ее. Помчался по коридору в лифт, вопя, дрожа, сотрясаясь в шоке. Выбежал на улицу в одном халате. Ни ключей, ни бумажника. Оставил в номере несколько тысяч долларов. Но надо было спасаться. Вопрос жизни и смерти.

Слащавый голосок, придыхания – можно подумать, перед нами нервная пятнадцатилетняя девочка, а не громадный дядька под семьдесят. Мне никак не удавалось примирить этот переливчатый голос с этой тушей. И чем дальше он говорил, тем больше меня это царапало.

И что-то еще было не так.

Например, я не ожидал, что он возьмет табуретку и непринужденно, без малейшего сопротивления усядется поболтать. Я понимал, отчего жаждала поговорить Марлоу Хьюз: одинокая, позабытая павшая звезда мечтает купаться во внимании завороженной аудитории. Но эта-то заскорузлая птица? Почему он откровенничает с такой легкостью? Наверняка ему что-то от нас нужно.

Я беспокойно оглянулся на Сэм. Она водрузила конягу на стол и внимательно разглядывала.

– А где вы видели Александру после этого? – спросил я, снова обернувшись к Вилларду. – В Oubliette?

Он опешил. Поерзал на табурете, ссутулился, распрямился и снова замер.

– Ну надо же. Вы неплохо подготовились. Совершенно верно.

– Откуда она узнала, что вы там будете? – спросил Хоппер.

– Надо полагать, нашла членскую карточку в бумажнике. На обороте личный номер телефона – заказать пленение. Потом я узнал, что Александра позвонила и уговорилась, что придет моей гостьей.

Он помолчал, дыша тяжело – чувственно и тошнотворно.

– Я… я был в камере с моим покорителем, и тут она выступила из темноты. Словно прямо из каменной стены. Я закричал. Убежал. Уведомил охрану. Они припустили за ней, гнали ее по пляжу вдоль утесов, целый полк охранников. Но вернулись с пустыми руками. Сказали, что ее следы оборвались, будто она улетела птицей. Или вошла в океан и утонула. – Он уставился себе в колени. – На следующий день она не появлялась. Но я знал, что это лишь вопрос времени. Она придет.

– Пришла? – спросил я.

– О да. Еще как.

– Куда?

– Да вот сюда. – Он рукой обвел лавку. – Я проводил учет на складе и вдруг заметил, что из магазина ушел весь свет, будто солнце сбежало, спряталось за тучу. Я испугался, поднял голову. А она стоит вон там.

Он указал на витрину – сквозь витражные окна и приоткрытую дверь сочился свет с улицы.

– Она меня не увидела, и я пригнулся, пополз на карачках, старался не шуметь. Спрятался. – И он указал на огромный деревянный гардероб справа в углу. – Различал ее шаги – все ближе и ближе. Будто сам дьявол надвигается. Потом надолго наступила тишина. Я услышал, как она потянулась к ручке. Дверь очень медленно отворилась. И я понял, что минута настала. Я оказался лицом к лицу со своей смертью.

Он сгорбился, содрогнулся.

Отмахиваясь от омерзения, я снова глянул на Сэм. Слава богу, они с конем стали друзья не разлей вода, и теперь она шепотом излагала ему на ухо что-то очень важное.

– Почему она за вами пришла? – спросил Хоппер.

Виллард ничего не сказал, лишь виновато повесил голову.

– Вы сотрудничали с горожанами из Каргаторп-Фоллз? – мягко спросила Нора, шагнув к нему. – Вы впускали их в «Гребень»?

– Да, – вяло улыбнулся Виллард, благодарный ей за доброту.

– А как это получилось? – спросил я. – У вас была сделка?

– Да, – смиренно прошептал он.

– С кем?

Он покачал головой:

– Я так и не узнал. Их было слишком много. Я… Я только что переехал в Каргу. Познакомился со Станисласом, случайно, в местном универмаге. Жена послала его в город за садовыми перчатками. Он спросил моего мнения об ассортименте. «Какие перчатки подойдут королеве фей?» Первые его слова. Нас тотчас потянуло друг к другу. Друг друга желая, мужчины сшибаются, как шар-бабы, утоляют нужду здесь и сейчас, будто вот-вот настанет конец света. Мы стали встречаться в городе. Не прошло и месяца, он пригласил меня в поместье. Выделил апартаменты на верхнем этаже – красное дерево и красные камчатные портьеры, прекраснейшее обиталище на свете. Спустя несколько недель я снова оказался в городе, обедал в кафе, и тут в кабинку напротив меня скользнул какой-то бородач в рабочем комбинезоне и с зубочисткой во рту. Спросил, не интересуюсь ли я взаимовыгодным сотрудничеством. Денег у меня тогда не было. Я думал, если угожу местным, это поможет открыть приход.

– Но вы же, говоря строго, не священник, – проворчал я.

– Я два года учился в семинарии. Но да, я бросил.

– И однако ходите в сутане. Это же вроде кощунство?

Он лишь скупо улыбнулся и медленно потер ладони.

– Почему вы бросили? – спросила Нора.

– Выяснилось, что католическая церковь не для меня.

– Странно, – сказал я, – а по моим наблюдениям, подонки цветут и пахнут в лучших епархиях.

Виллард не ответил. Пластмассовая коняга в руке Сэм танцевала по столешнице.

– И как же вы «взаимовыгодно сотрудничали»? – спросил Хоппер.

– Они хотели попасть в поместье, – ответил Виллард. – Очень просто. Я прорежу дыру в южной ограде – а они на каноэ доплывут по ручью до озера. И они попросили открыть тоннели.

– Тоннели? – переспросил я.

– Под всем поместьем – лабиринт подземных переходов. С самой постройки особняка, для слуг – чтоб им не выходить под дождь и снег. Станислас, когда купил поместье, о тоннелях не знал. Британцы, бывшие владельцы «Гребня», их запечатали, риелтор о них понятия не имел. А этот бородач попросил меня их вскрыть. Несложная работа, я справился всего за несколько ночей. Их забаррикадировали тяп-ляп, забили досками, на кирпичах задом наперед нацарапаны фрагменты стихов, какие-то обрывки, словно там работал полный безумец. И еще меня попросили открывать парадные ворота. По средам в полночь я шел по тоннелю к сторожке – это мили две – и открывал ворота. А потом возвращался в постель. Паутина тоннелей огромна. Есть центр, откуда разные тоннели ведут в разные тайные уголки поместья. Я не знал, что там. Ходил только до ворот. Больше никуда сунуться не смел. И на этом всё. Конечно, я предавал Кордову. Но, честно говоря, не видел в том вреда. Поместье гигантское. Почему нельзя этих бедных горожан, у которых ничегошеньки нет, пускать на языческие ритуалы, если им в радость?

– А в ритуалах вы участвовали? – спросил Хоппер.

Виллард как будто оскорбился:

– Еще не хватало.

– Зато участвовал Кордова, – подсказал я.

Виллард на миг прикрыл глаза, словно от боли.

– Однажды ночью он эти тоннели обнаружил. Какая-то женщина бежала по тоннелю на поляну. Станислас пошел следом, имея в виду всех выгнать. Но как-то вляпался сам. – Виллард дернул губами. – На каждого найдется наживка, пред которой не устоять.

– А что были за ритуалы? – спросил я.

– Не знаю. Станислас не рассказывал.

– Какова именно природа вашей дружбы?

Тут он смутился:

– Нас объединяла некая… связь.

– Это вы так говорите, – буркнул Хоппер. – Интересно, до чего односторонней она бывает.

Виллард ощетинился:

– Я Кордове дурного не делал. Вампиром был он. Внушал, будто любит тебя, будто ничего драгоценнее у него на свете нет, а между тем высасывал досуха, выпивал твою жизнь до дна. Ты проводил с ним час. После от тебя оставался труп. Ты не чувствовал ни себя, ни пространства, сидишь – и между тобой и креслом нет разницы. Он-то, разумеется, крепнул, оживал еще на неделю, писал, снимал, ненасытный, безудержно живой. Полагалось непрерывно скармливать ему искусство, язык, еду, мужчин, женщин. Прожорливый монстр, которого едва удерживали человеческие стены. Аппетиты его не знали границ…

Все это он выпалил с жаром, но осекся на полуслове.

– Долго вы прожили в «Гребне»? – спросил я.

– Недолго. Наша дружба затрещала по швам после смерти его первой жены. Джиневры. Она очень ревновала. Я почел за лучшее уехать. Путешествовал за границей. Но хоть на край света беги, тот, от кого бежишь, следует за тобой неутомимо, как звезды. И хватка его не слабеет – наоборот. Меня не было пятнадцать лет. Потом вернулся в Каргу, пришел в «Гребень», спросил Станисласа, нельзя ли снова у него пожить. Я надеялся, нам удастся начать с чистого листа, вернуться к тому, что было до гибели Джиневры. А у него новая жена, Астрид, и прелестное дитя. Александра. И новый фильм, дикое творение, которое он вырубал из ничего. В «Гребне» куча народу – писатели, художники, ученые. Но через месяц он отвел меня в сторонку и сказал, что пора мне подумать о будущем, о том, где я построю эту церковь своей мечты. Разумеется, подальше от него. «Пускай плющ победит», – говаривал он, и это означало, что без толку прибирать и освещать те комнаты в доме, куда он больше не собирается заходить. Он всю жизнь так жил. Он сам – как громадный особняк, где полно заросших покоев: деревья пронзают разбитый потолок, плющ уползает сквозь пол. Я все понял. Он столько раз поступал так с другими. А теперь отсылал восвояси меня. Велел исчезнуть. Раствориться в затемнении. Станислас вечно шел вперед, вечно воевал, вечно любил, галопом мчался к новому таинственному незнакомцу, новому острову, новому морю. Позади оставались одни руины. Но он не оборачивался – он их никогда не видел. Не смотрел. Меня это глубоко ранило. Он был одновременно добрейшим человеком и совершенным варваром. Менял эти качества как перчатки, к своему удобству. Словно прекрасный мерцающий свет заманивал тебя в чащу. И когда ты заблудишься, когда дороги назад уже не отыскать, этот свет атаковал тебя, обнажал, ослеплял, обжигал. Я не мог от него отказаться. Я не смог забыть Станисласа за пятнадцать лет. Уж не знаю, какого рожна он решил, что смогу теперь!

Последнюю фразу он невоздержанно рявкнул, брызнув слюной, но мигом прикусил язык. И вздохнул, пытаясь взять себя в руки.

Я ошеломленно его разглядывал. Марлоу Хьюз говорила, что он «маслянистый» – очень странный эпитет. И однако он в самом деле был как масло, что подтекает из расхлябанной трубы, беззвучно и безжалостно каплет на пол. Поначалу пятно едва различимо, но проходит время – и оно безбрежно, отвратительно.

Его жалость к себе была тошнотворна, но я различал в нем очень подлинную, очень глубокую рану, которая так и не зажила.

– Вскоре, – продолжал Виллард, – я среди ночи пробрался в комнату его девочки. Нелепо, до чего легко это оказалось. Какая, если вдуматься, ирония, что он не защитил самое драгоценное свое творение – вот именно он, Кордова, вечно предостерегавший, что необходимо бояться своей тени, ибо нет в мире ничего страшнее. – Он усмехнулся. – Я ее встряхнул, разбудил, но она не испугалась. Села, потерла глаза, спросила, не приснился ли мне кошмар. Это было мягко сказано. Я ответил, что случилось ужасное. Мне нужна ее помощь. Ее отца похитили тролли, надо идти его спасать глубоко-глубоко в лесную чащу. Выдернул ее из постели, велел молчать, не то тролли придут и убьют ее мать и брата. Она и не пикнула. Я отвел ее прямиком в подвал, вниз по ступенькам, в тоннель. Даже куртки ей не дал, туфельки не надел. Но Александра не боялась. О нет. Она же дочь Кордовы. Всего пять лет, и такая уверенность, ни капли страха. По сей день помню, как шлепали ее босые ножки, как тихо и чисто они ступали подле меня по земле и как мой фонарик касался подола ее белой ночной рубашки, ошпаривал его. Мы шли, и тоннель был – словно черная вена, и все вился и вился. В центре на распутье она сказала, что поранила ногу. У нее шла кровь. Наверное, на гвоздь наступила. Но я поволок ее дальше, по узкому проходу к поляне. К перекрестку. Я там прежде не бывал. Я не смел.

Он покачал головой, переплел пальцы, стиснул руки, будто молился. Я обернулся на Сэм. Она поставила коня на журналы, тихонько беседовала с ним и гладила по гриве. Еще несколько минут – и все.

– Наконец, – почти неслышно прошелестел Виллард, – как раз когда я заподозрил, что мы спускаемся не в леса, но к самому ядру земному, замаячил тупик. Земляная стена, железная лестница. Я взобрался, отодвинул задвижку на люке. Открывался он в густом подлеске, и далеко справа, за каким-то мостом над бурной рекой, я их и увидел. Толпу. И костер. Оранжевый свет на черных-черных мантиях – как стробоскоп. И однако шум – я никогда не слышал ничего подобного. Точно звери, но я не узнавал этих зверей. Козел, свинья и человек в одной шкуре. Я застыл в ужасе. Я больше не мог идти. Схватил девочку за локоть, поднял. Она от боли вскрикнула. Я выпихнул ее из люка. И объявил, что у нее есть один-единственный шанс спасти отца от адского пламени. Что ее папа вон там, у костра за мостом. И ей надо сделать одно: побежать к нему быстро-быстро, как только умеют бегать ее ножки, и тогда она его спасет. Она выслушала, и такая мудрость была в ее глазах – серые глаза, его глаза, собственно. Она будто обо всем догадалась, все поняла.

Он перевел дух.

– Я не мог смотреть, как она побежит. Я не посмел. Спустился в тоннель, закрыл люк и запер, чтоб она не влезла назад. И побежал по тоннелю. И двух минут не прошло, как я услышал душераздирающий крик. Я узнал голос. Это он кричал. Моя любовь. Кордова. Словно его убивали, словно любимые собаки драли его на куски, отгрызали руки и ноги. Это его губила любовь. Я не остановился. Прибежал в дом, поднялся к себе. Всю ночь прятался под одеялом, и сердце мое грохотало от ужаса того, что я натворил. Я ждал, что Кордова придет ко мне. Понимал, что в отместку он убьет меня, нимало не колеблясь. И однако… я ошибся. Наступил рассвет. Взошло солнце. Небо синее, облачка – как конфетки, будто ничего и не случилось. Будто все это сон.

Он опять затравленно вздохнул, другой ногой оперся на подставку табурета, сложил руки на коленях и нахохлился, будто и сам распадался на куски.

– Ее дальнейшее преображение…

Он осекся, будто сам не постигал своих слов.

– Видите ли, прежде я никогда не верил. Естественно. А теперь от веры было не отмахнуться. Иных объяснений я не находил. Станислас умирал от отчаяния. Он не знал, какую роль сыграл я, – почему-то Александра ему не сказала. Но при каждой встрече я ловил на себе ее взгляд. И понимал: она вспоминает ту ночь, вспоминает, что я с ней сделал. А Станислас пребывал в неведении и умолял меня остаться. Я ему занадобился, поскольку теперь он цеплялся за Бога. Бог – скучный родственник, про которого не вспоминают – не звонят, не пишут, – пока не потребуется серьезная услуга.