Ночное кино Пессл Мариша

– В общем, она считала, что проклята. Очень старалась это прекратить, возвратить оператору. Хотела его убить. Мне кажется, дело было так. Может, она думала, что туда зайдете не вы, а кто-то другой – тот, кто наложил на нее проклятие. Я бы вам посоветовала отыскать ее и расспросить.

Нора осторожно глянула на меня.

– Вот чем я могу помочь, – продолжала Клео, покашляв. – Отскребите все с подошв ножом или бритвенным лезвием. Ни в коем случае не трогайте голыми руками. Заверните в газету и выбросите все на перекрестке или в чистую пресную реку.

– Гудзон, значит, не подойдет.

– Я вам дам возвратные свечи. – Она снова отошла, присела на корточки у шкафа, порылась на полках. – Еще раз: у меня с такими вещами опыта нет. Вам бы лучше проконсультироваться у черного колдуна.

– И где мы его найдем? В «Дисней Уорлд»?

– Погуглите. Кого-нибудь найдете. Но все настоящие колдуны живут в Луизиане.

Клео вернулась, протянула Норе две свечи – черные у фитиля, белые у основания.

– И на сколько мы разоримся? Пара сотен баксов?

– Бесплатно. Неэтично брать деньги, если человек пострадал от черной магии. Все равно что в неотложке пациенту со смертельным огнестрельным ранением счет выставлять. Постарайтесь спасти свои жизни. Деньги ни при чем.

Задумчиво катая в пальцах тигриный клык, она смотрела, как мы обуваемся. Нора взяла свечи, сообщила, что, вообще-то, в комнате нас было трое, поэтому Клео откопала третью свечу и проводила нас в лавку.

Народу там прибавилось. Элегантная пожилая пара разглядывала свечи-черепа. Четыре школьницы изучали благовония. Юноша, чей отчаянно вылизанный и бодрый студенческий видок выдавал безработного аналитика с Уолл-стрит, читал брошюру «Расписание осенних занятий в „Чарах“».

Магия – забавно и занятно, пока на подошвах у тебя не обнаружилась колдовская водородная бомба.

Видимо, Декстер отчитался о нашей судьбе морковноволосому кассиру, потому что оба теперь не отрывали от нас завороженных взглядов.

Шуганув белого перса, Клео выпустила нас наружу.

– Удачи, – сказала она.

– Спасибо, – промямлила Нора и вышла.

Я задержался:

– А если я во все это не верю? Меня воспитывали в католичестве.

Клео невозмутимо воззрилась на меня, хотя в черных глазах на миг, честное слово, вспыхнуло веселье.

– Тогда, надо думать, вам нечего бояться.

Сосредоточенно хмурясь, она захлопнула дверь и ринулась в гущу толпы – несомненно, возвращалась под красный свет своей берлоги.

46

– Как думаешь, мы умрем? – нервно спросила Нора, когда мы двинулись прочь от «Чар».

– Все имеют такое свойство.

– В ближайшие дни. От дурного порошка. Она же сказала: он убивает, а ты не замечаешь.

– Бывшие жены тоже прекрасно это умеют. Из того, что она сказала, интереснее всего другое: что черная магия передается из поколения в поколение.

– Думаешь, Кордовы это и прячут? Что у них там все ведьмы?

Я смолчал. Абсурд, конечно. И однако Кордова – творческий чудак, окопался в уединенном поместье, а оно, если вдуматься, идеальная чашка Петри для выращивания диковинных и нелепы культур. Клео утверждала, что Александра весьма искусна в колдовстве. От кого-то же она научилась творить заклинания.

Но кому предназначалось заклятие черной кости – мне? Сотворила, зная, что я буду расследовать ее гибель и в конце концов окажусь на Генри-стрит? А как же Хоппер? Ему прислали плюшевую обезьяну, он откуда-то знал, что Александра захаживала в «Клавирхаус». Или она проклинала кого-то другого? Иона видела у нее под дверью двоих мужчин. Допустим, один – Тео Кордова. Может, Александра полагала недругами семью? Вот Хоппер считает, что во всем виноваты они. Скажем, они преследовали ее, искали, боялись, что она вот-вот их разоблачит. Она ведь следила за мной – отчего ее родные бесспорно могли занервничать.

Нора размышляла, грызя ноготь.

– Может, Сандра потому и покончила с собой. Не вынесла стыда за то, что ее семья годами колдовала по-черному. – Она сморщила нос. – Тогда горничная в «Уолдорфе» это и заметила – она же сказала про отметину в глазу. Догадалась, что Сандра практикует черную магию.

– Все это пока домыслы.

Притворив железную калитку, я заметил, что у меня жужжит телефон. Думал, что звонит Хоппер, но нет, прилетело оповещение с «Черной доски»: кто-то отозвался на мой пост. Впрочем, чтобы прочесть, мне нужен ноутбук и «Тор».

– Ты, наверное, думаешь, что магия – чушь собачья. А вот я в нее верю, – сказала Нора, скребя подошвами по бордюру. – Не проклятие, а цемент какой-то.

– Давай-ка вернемся в квартиру. – Я сошел с тротуара и махнул подъезжающему такси.

– А «Восставший дракон»? Мы же хотели про чек спросить?

– Потом спросим. Мне на «Черной доске» ответили.

47

Oubliette.

В интернете упоминаний о таком частном клубе не нашлось – заявление спецагента Фокса ничем не подтверждалось. «Википедия» разъяснила, что слово происходит от французского глагола oublier и означает «забытое место». Исторически ублиетт – самое клаустрофобское, самое потайное помещение в подземелье замка, где есть лишь железный люк в потолке, и никакого света, – до того крошечная камера, что заключенному зачастую не удавалось развернуться или даже пошевелиться: гроб для живых, но проклятых. Там держали самых ненавистных пленников, о которых поимщики желали забыть.

Секс-клуб, надо полагать. Вряд ли он обещал уж очень занятный субботний вечер, но Иона утверждала, что Александра туда собиралась, так что явно стоило поискать там каких-нибудь очевидцев.

В восемь вечера по октябрьскому пасмурному холоду мы с Норой поехали с Перри-стрит за Хоппером. Тот наконец отозвался на наши сообщения, пожелал примкнуть, и я был отнюдь не против: он подарил нам большую удачу с «Клавирхаусом» и тем самым оказался нежданным подспорьем расследованию.

Хоппер велел заехать за ним на угол Бауэри и Стэнтон. Мы прождали двадцать с лишним минут, но когда я уже подумывал ехать без него – до Монтока три часа дороги, это на самом востоке Хэмптонов, – Хоппер появился из гостиницы «Солнышко».

Знаменитая дыра, одна из последних ночлежек в Нью-Йорке, номер – говоря точнее, стойло, где поселится разве что деревенский мул, – $4,50 за ночь. Оставалось лишь предположить, что у Хоппера там были дела – раздавал конфетки многочисленным любителям сладкого, – поскольку мужчины, толпившиеся у входа, заулыбались пугливо и благодарно, когда он просквозил мимо.

– Как делишки в «Солнышке»? – поинтересовался я, едва Хоппер рухнул на заднее сиденье.

Не потрудившись поздороваться, он вынул груду мятых купюр, пересчитал и запихал в карман пальто.

– Шикарно, – буркнул он.

Спустя несколько минут мы уже мчались по шоссе Бруклин – Куинс, и Нора, задыхаясь, излагала Хопперу все, что мы узнали в «Чарах», включая смертное проклятие черной кости, в которое мы, спасибо Александре, наступили. Показала черное на подошвах его «конверсов» – на левой пятке была здоровенная плюха. Хоппер едва снизошел до циничного недоверия.

– А что с тату-салоном? – спросил он. – С «Восставшим драконом»?

– Туда мы пока не добрались, – ответила она. – Как увидели, что на «Черной доске» ответили про Oubliette, сразу поехали на Перри-стрит.

Хоппер промолчал и задумчиво сощурился в окно.

Через три часа он валялся в отрубе на заднем сиденье, а Нора крутила ручку спутникового радио. Я мчался на восьмидесяти в час по пустынному 27-му шоссе, что серой прорехой раздирало болотные и луговые солончаки. В брачные времена я здесь бывал нередко, но в пять минут первого ночи и с подобной миссией – ни разу.

– Я тоже хочу пойти, – сказала Нора.

– Мы же все обсудили, – ответил я.

– Но Сандра ведь ходила. А я легко прикинусь мальчиком. Я взяла штаны и бейсболку.

– У нас тут не «Парни не плачут». И после твоего выступления в «Брайарвуде» мы уже поняли, что ты не Хилари Суонк.[49]

Вскоре мы въехали в Монток, даже в кромешной тьме походивший на эвакуированную ярмарку. Залитые светом тротуары, усеянные песком и пластиковыми бутылками, были пусты. Крытые гонтом громоздкие и темные коттеджи, летом такие жизнерадостные, угрюмо хохлились на холме, напрягшись в предчувствии зимы. Даже местных нигде не видать.

Вправо на Южную Эмери-стрит, влево на Эмерсон, мимо лавок и гостиниц без света, мимо «Океанского курорта», мотеля «Рожденные свободными», вывесок «До следующеГода». Затем возникло кафе «Морская гавань» – в окне круглосуточный голубой неон, на стоянке несколько машин. Я миновал кафе и свернул в Китобойный переулок, просочился мимо группки кондоминиумов на берегу и пристроился сзади к побитому пикапу у обочины.

Отрубив мотор, где-то во тьме впереди я расслышав рев океана.

– Ну что, вояки, – сказал я. – Выдвигаемся.

Мы вылезли. Хоппер зевал и потягивался. Я запер машину, отдал ключи Норе, и мы пошли назад к Эмерсон-стрит.

– Может, Хопперу с тобой пойти? – спросил я.

– Сама справлюсь, – вскипела Нора, забросила сумку на плечо и зашаркала прочь.

Мы посмотрели ей в спину, послушали, как хрустит у нее под ногами песок; под фонарем подол ее платья вспыхнул зеленым. Оделась она под гибрид Лили Мюнстр[50] с Золушкой, только припанкованный: бархатное гороховое платье, черные колготки-сеточки, мотоботинки Моэ и черные перчатки без пальцев.

– Может, догонишь ее? – предложил я. – Глянешь, не страшно ли ей будет ждать?

Хоппер дернул плечами:

– Ничего с ней не будет.

– Приятно знать, что рыцарство еще живо.

Он лишь сощурился Норе вслед. Она потянула на себя дверь кафе, исчезла внутри и обратно не вышла. Я застегнул молнию на куртке.

– Пошли, – сказал я.

48

Вдоль деревянного забора по Китобойному переулку мы дошли до самого пляжа, куда не дотягивался свет уличных ламп. Я достал карманный фонарик. Мы побрели по песку, затем вверх на пологий холм; ледяной ветер лупцевал нас, и одежда ему ничуть не мешала. Я не знал, каков дресс-код в Oubliette, и надел сплошь черное – кожаная куртка, брюки, рубашка, – понадеявшись, что образ русского «вора в законе» внушит людям, что меня лучше не трогать.

Ветер окреп, и, когда мы перевалили через гребень холма, Атлантика загрохотала оглушительно. На пляже никого. Океан бурлил, вскипал барашками, волны яростно бились о берег, и лишь эти белые водяные взрывы пятнали купол черноты, объявшей нас.

Впереди на берегу фасадами к востоку развернулись кондоминиумы и особняки – все темны, все заколочены на зиму, – а поодаль от фонарей вдоль воды вздымались крутые обрывы Монтока.

Лестница Дюшана.

Подсказка, мягко говоря, двусмысленная. Аллюзию я уловил: кубистское полотно Марселя Дюшана «Обнаженная, спускающаяся по лестнице, № 2» 1912 года. Мы с Норой перед отъездом погуглили картину, хотя поди пойми, как связать ее с этим пляжем.

Я обернулся к Хопперу, но тот убрел к воде и там застыл – пальто хлопает за спиной, морская вода пенится под ногами. Сумрачно и меланхолично он созерцал грохочущие волны – хоть бы в объятия морской пучины не шагнул.

– Нам сюда! – позвал я, еле перекрикивая ветер.

Хоппер, видимо, услышал и зашагал за мной.

Прогулка не задалась.

Недавний шторм усыпал пляж мусором – спутанными косицами водорослей, битыми раковинами, бутылками и камнями, из песка тянулись длинные костлявые руки плавника. Мы плелись, и ветер, воодушевившись, пихал нас, карябая и кусая соленым воздухом. Мы миновали несколько кварталов приземистых кондоминиумов с пустыми подъездами и стоянками, мотели с темными вывесками, зазывавшими в гости. Я разглядывал каждую битую лестницу наверх, искал хоть какого следа жизни – и не находил.

Мы здесь были одни.

Спустя двадцать минут мы вышли из Монтока на серферский пляж Дитч-Плейнз. Он тоже пустовал – только в песок зарылась потерянная ножная петля от доски. Взбираясь на валуны, я не успел отскочить, когда налетела волна, и очутился в ледяной воде по голень. Про русского вора в законе придется забыть: когда доберусь, буду, блин, вылитый Том Хэнкс в «Изгое».[51]

Если доберусь.

Пляж ощутимо сужался, и вдоль побережья мускулистыми шишковатыми плечами вздувались утесы. Впереди виднелись только поместья за многие миллионы долларов, а тайная тусовка очень вряд ли обнаружится в одном из них. Проливая слезы на ветру, я различал черные силуэты пляжных домов, примостившиеся в вышине на утесах, но ни единого огонька.

Oubliette. Забытое место.

Может, там веселятся в темноте.

Хоппер ушел вперед. С упрямой решимостью, вперив взгляд в песок, он молча шагал, как будто не чувствуя ни холода, ни прибоя, промочившего ему «конверсы» и подол пальто. Я прибавил шагу, лучом фонарика обмахивая скалы, пустые крабовые панцири, водорослевое макраме. Хоппер ждал меня у подножия деревянной лестницы.

Ступени вели к дому, притаившемуся высоко над обрывом.

– Может, здесь? – крикнул Хоппер.

Лестница ничем не напоминала картину.

Я потряс головой:

– Пошли дальше.

Мы двинулись вперед и, не прошло и десяти минут, добрались до следующей лестницы – эта наполовину развалилась. На первый взгляд я и в ней не обнаружил никаких намеков на Дюшана, но затем, поводив фонариком, с удивлением заметил, что ступени повыше и впрямь кубистские. Грубо сбитые занозистые куски плавника непредсказуемым зигзагом взбирались по голому обрыву и исчезали за вершиной. Не столько лестница, сколько шаткая стремянка, из последних сил державшаяся за скалу.

Однако это была здесь вторая лестница. А в названии картины фигурировал «№ 2».

– Видимо, тут! – крикнул я.

Хоппер кивнул и запрыгнул на первую ступеньку. Пять футов от земли – на песке валялись расщепленные обломки нижних ступеней и перил. Вся конструкция зловеще тряслась под его весом, но Хоппер лез дальше и наконец вскарабкался туда, где сохранились перила и было за что уцепиться.

Я шагнул на первую ступень и, велев себе не смотреть вниз, тоже полез. Сырые и прогнившие доски проседали под ногами. Один раз ступень под Хоппером треснула пополам, нога провалилась сквозь еще две гнилые доски, и он повис на перилах, а я пригнулся, чтобы не получить по физиономии гвоздями от просвистевших мимо деревяшек.

Хоппер вскарабкался на следующую ступеньку, которая его выдержала, и снова припустил вверх по скале. Вскоре он исчез на вершине. Когда туда дополз я, пришлось подтягиваться до белизны костяшек, потому что последних ступеней не было вовсе. Я выпрямился в высоком песколюбе и выключил фонарик.

Мы выбрались к кому-то на задний двор.

За ухоженным газоном, крытым бассейном и островками поздней черемухи возвышался особняк с кедровой кровлей – ни огонька, ни звука.

Второй час ночи, сообщили мне часы.

– Может, мы опоздали, – прошептал я.

Хоппер смерил меня взглядом:

– По-моему, тебе надо бы из дома выходить почаще.

И сквозь заросли ирги неторопливо зашагал по тропинке к дому. Когда до заднего патио нам оставалось ярдов двадцать, дверь в доме нежданно распахнулась. Воздух наполнила густая пульсация музыки. Плитняк залило водянистым белым светом.

Мы застыли, распластавшись по ограде вдоль тропинки.

Долговязый паренек в черном барном фартуке поволок через патио гроздь мусорных мешков и по одному пошвырял их через парапет. Раз за разом ночь разрывал звон бьющегося стекла. Все выбросив, парнишка вернулся в особняк и с силой захлопнул дверь.

Дом снова объяла тишина.

С минуту мы ждали, слыша только ветер и далекий рев океана внизу.

Затем, обменявшись кивками, бегом одолели финишную прямую – через патио и вверх по ступеням. Хоппер дернул дверь. Она легко открылась, и мы скользнули внутрь.

49

Судя по всему, очутились мы в кладовой.

Верхний свет не горел, холод стоял собачий. Кажется, мы были одни. Вокруг громоздились большие деревянные ящики и коробки, к стене прислонилась тачка. Я почитал ярлыки на ящиках. «Реми Мартен». «Водка „Дива“». «Шато-лафит». «Ямайский ром „Рэй и Племянник Лимитед“».

Небедно люди живут. Вдоль стены выстроились пузатые стальные холодильники, а в нише за ними на крюках висели черные брюки и рубашки – видимо, официантская униформа. В центре стоял длинный деревянный стол, заваленный припасами. Я разглядел груду белых кирпичей в целлофане – кокаин, каждый кирпич на кило, всего не меньше сотни. Плюс четыре переносных сейфа на замках, металлическим кабелем притороченные к ножкам стола.

– Дьюти-фри в Картахене, – пробормотал я.

Хоппер тоже подошел, воздел бровь:

– Или какой-то миллиардер оборудовал бункер на случай конца света.

Он подхватил кирпич кокаина, подбросил, будто это футбольный мяч, а сам он – опытный распасовщик. Поймал и запихал в карман пальто.

– Ты совсем сбрендил?

– А что?

– Положи на место.

Он пожал плечами и отошел к холодильникам:

– Я рынок изучаю.

Он вывернул ручку на стальной двери холодильника: полки забиты пенопластовыми упаковками и контейнерами.

– Знаю я эти тусы. – Он подвигал контейнеры. – Всё оплачивает саудовский принц – или русский. Эта фигня для них – как для нас «будвайзер лайт» с претцелями. Подумаешь, пара пакетов чипсов пропала.

Я взял коробку кубинских сигар. «Коиба Беике».

Хоппер повертел черную стеклянную банку, поставил на полку.

– Тут черной икры больше, чем в Черном море.

– Угощайся. Я сваливаю, пока саудовскому принцу не приспичило подкрепить нервишки.

И я направился к двери. За стенкой пульсировал хаус – проворачивался, неутомимо мерцал, как шестеренки земного шара.

Я приоткрыл дверь, выглянул. И не сразу понял, что вижу.

Ну да – вечеринку. Однако полы – геометрический узор черно-белых плиток – шли рябью, словно море. Они покрывали гигантский круглый атриум, опоясанный коринфскими колоннами, но потолка над ним не было – лишь ярко-голубое небо с облачками. Как это они тут устроили идеальный летний день? Поодаль, за увитыми плющом каменными арками и темными ходами, уводившими по тропинкам прочь, открывался роскошный цветущий сад, где на солнышке прилегли греческие статуи. В блистающем ручье бродила белая цапля. Красно-зеленые попугаи порхали в джунглях, солнечный свет божественно проницал древесные кроны.

Глаза мои лихорадочно искали хоть какого-то подобия реальности, а рассудок закоротило, и он ошалело перебирал рациональные объяснения этой ерунде: искусственная экосистема, театральная декорация, «Дисней Уорлд» для взрослых, портал на другую планету? Но затем в тропическом раю обнаружился изъян: электрическая розетка над полом.

Все нарисовано – фотореалистичная обманка, до того богатая и подробная, что в тусклом янтарном свете будто жила и цвела. В углублении посреди зала на кожаных диванах и вокруг мраморных столов сидела и стояла плотная толпа. Вот она несомненно была настоящая. Немолодые мужчины – лица ветхих горгулий выдавали магнатов, поднявшихся из низов (кое-кто обрюзг – эти, надо полагать, состояние унаследовали), главным образом европеоиды, несколько японцев. Среди них, истекая нарядами и драгоценностями, перемещались женщины, но, поскольку пол был жидким, они словно дрейфовали по озеру, цеплялись за стайку мужчин, как бумажки за ветку, и снова отправлялись кружить, подхваченные новым подводным течением.

Дресс-код тут был строгий, о чем мой корреспондент на «Черной доске» не упомянул. Все мужчины в костюмах и при галстуках. Мы с Хоппером явно будем выделяться – не говоря уж о том, что на штанинах у меня остались белесые кольца морской соли.

Подошел Хоппер, и я отодвинулся, чтоб он тоже полюбовался.

– Рехнуться можно, – прошептал он.

– У них тут секта, зуб даю. Если будут пичкать прохладительным или зазывать в горячий душ, откажись. И не забудь, зачем мы пришли. Ищи тех, кто видел Александру.

Он протянул мне руку:

– Пока привет.

Мы обменялись рукопожатием, и я вышел из кладовой.

50

Вдоль стены тянулась черная мраморная стойка, и в дальнем ее конце пустовал один красный табурет.

Бар – идеальный наблюдательный пункт. Подожду, осмотрюсь, пока не пойму, что тут такое. Я непринужденно зашагал вдоль стены, мимо колонн – они оказались настоящие, – в легком головокружении созерцая подвижные полы и кипящие жизнью пейзажи.

Потолок был высок, как в соборе, а небо на фреске реалистично блистало бездонной синевой. Едва я задрал голову, меня повело, и я чуть не столкнулся с толстым лысеющим коротышкой, который вдруг бросился мне наперерез. Подчеркнуто не глядя в глаза, он резко свернул к каменной садовой стене. Толкнул мшистую урну на столбе, и столб плавно распахнулся дверью. Я мельком заметил выложенную черно-белой плиткой уборную, где у раковин, сцепив руки и скромно опустив очи долу, стоял лакей в черном, а затем все снова растворилось в садовом великолепии.

Я сел у стойки – к счастью, табурет был прочный и настоящий – и повернулся обозреть обстановку.

Меж мраморных столиков, балансируя напитками на серебряных подносах, скользили официанты в черных брюках и азиатских кафтанах. На своей колокольне сидел диджей – в лиловой футболке, с наушниками на шее, дреды по пояс. На вид относительно нормальный, прямиком из Бруклина или Сан-Франциско, хотя я заметил, что, мастерски работая на микшере и двух «макбуках», он старательно отводит глаза от людей внизу.

Вероятно, ему велено не пялиться на гостей.

Я снова переключился на толпу. Женщины ослепляли взор. Каких угодно рас, многие темнокожи и экзотичны, однако все под шесть футов ростом и худые – они напоминали рой насекомых, ненасытно пожирающих темные костюмы и плеши. Молодые. Одна обернулась – волосы до того светлые, что будто обнимали ее лицо мерцающим белым нимбом, – запрокинула голову, улыбаясь, и я разглядел выпяченный кадык.

Гос-споди. Это мужик.

Отмахнувшись от иррационального смятения, я вгляделся в другую, в синем платье с блестками. Она – или он – побродила в толпе, поболтала с мужчинами, тронула одного за плечо. Длинные ногти выкрашены черным, руки унизаны украшениями. Очень плавно, будто здесь запрещено двигаться резко – резкое движение острием проткнет эту грезу, и греза сдуется, – оба отделились от группы. Взяв мужчину за запястье, девушка повела его вверх по ступеням вдоль осыпающейся каменной стены, за которой простиралось Эгейское море. Они нырнули в сводчатый проход – таких в атриуме было с дюжину, – шагнули на тропинку, пропали. И вела она его… куда? К жестоким играм, как и полагается всякой Дил.[52]

Очевидно, здесь БДСМ-клуб высшего класса. Нельзя недооценивать желание замечательно успешных мужчин мучить себя забавы ради.

– Принести вам что-нибудь, мистер?..

Я обернулся – на меня смотрел бармен. Как и прочие, одет он был в изысканный серый костюм, а шейный платок синего шелка подвязывал двойным виндзорским узлом, однако мускулистость, ежик, загрубелые черты лица и железная выправка выдавали в нем, пожалуй, бывшего военного.

– Скотч, без льда, – ответил я.

Он не шевельнулся, и дружелюбие его рассеялось. Я облажался, выставился самозванцем. Я не шевельнулся. Он тоже. Анаболические стероиды так раздули его мышцы, что он походил на пластмассового супергероя, у которого не гнутся руки в локтях и от чрезмерно рьяных игр в детском саду может отвалиться голова.

– Какой скотч предпочитаете? – спросил он.

– На ваш выбор.

Он взял с полки бутылку «Гленфиддиха».

Пока он наливал, за баром – в пасторальном тосканском пейзаже – открылась потайная дверь и с коробкой стаканов появился парнишка, который выбрасывал мусор в патио. Склонив голову – ему, видимо, тоже велели в глаза не смотреть, – он принялся расставлять стаканы на зеркальных полках.

Бармен принес мне скотч и выжидательно замер.

– Ваша карточка? – подсказал он.

– Которая? – Я принялся как можно театральнее нащупывать бумажник.

– Членская.

– А. У меня нету. Я гость.

– Чей?

– Гарри, можно стакан воды, быстро? Голова кружится.

Идеально выбрав момент, к стойке подкралась женщина – ну или мальчик, если они тут мальчики. Надутые губки, кукольный профиль, длинные светлые волосы, лиловое платье, такое тугое, будто ее облили шелком.

Бармен Гарри – а я-то думал, его зовут Геркулес, – пронзил ее яростным взглядом, давая понять, что подобной просьбой она серьезно нарушает протокол.

– Внизу спроси, – ответил он, скупо улыбнувшись.

– Не могу. Я… мне просто воды, и нормально.

Он одарил ее хмурой гримасой, жестко посмотрел на меня – я, мол, с тобой еще не закончил – и отошел.

– Веселый малый, – отметил я.

Женщина посмотрела на меня неуверенно; руки ее – тоже с длиннющими черными ногтями – вцепились в стойку, словно эта худышка боялась улететь под потолок гелиевым воздушным шариком. Густо накрашенные голубые глаза водянисты, зрачки огромны. Губы не от природы пухлые – она их подправила, вколола что-то, и рот получился клоунский, чрезмерный и грустный.

– Как вас зовут? – спросил я.

На лице у нее немедленно нарисовалось «Игра окончена». Она смерила меня ледяным взглядом. Я был уверен, что она сейчас же уйдет, но она склонила голову набок:

– Вы друг Фадиля.

– А куда он подевался? Что-то я его не вижу.

– Во Францию вернулся, куда ж еще.

Гарри грохнул на стойку стакан воды. Женщина схватила его и осушила одним глотком – капелька убежала из уголка рта и скользнула на подбородок. Женщина отставила стакан, нестойко пошатнулась на каблуках, и бармен молча отошел налить еще. Они это проделывают не в первый раз.

Она пальцами отерла рот.

– С вами точно все нормально? – вполголоса спросил я.

Она не ответила, лишь осмотрела глубокий острый вырез платья, клоунски надула и без того надутые губки и расправила ткань.

– Вам бы поесть чего-нибудь. Или домой пойти. Отоспаться.

Она взглянула на меня с вялым недоумением, будто я обескуражил и ее. Гарри пихнул ей второй стакан, и она выпила воду, ни слова не сказав.

Я откашлялся, улыбнулся бармену:

– Так вот, я друг Фадиля.

Это арабское имя что-то ему объяснило. Он неохотно кивнул и ушел на другой конец бара, откуда ему махал толстый коротышка.

Я склонился к женщине:

– Вы, наверное, можете мне помочь.

Но ее внимание было приковано к молодому помощнику официанта, который распихивал стаканы под стойкой. Темные космы, веснушки, лет шестнадцать – он словно соскочил с картины Нормана Рокуэлла[53].

– Эй, – шепнула женщина. – Будь другом, а? Налей водки с клюквой?

Он притворился глухим.

– Да блин. Наплюй ты на Гарри. Он у нас душка. Я ж подыхаю.

В ответ на ее мольбы, угрожавшие стать пронзительными, мальчишка нехотя поднял голову и покосился на Гарри, деловито сооружавшего очередной напиток. Затем в приступе жалости схватил бутылку «Смирнофф».

– Ах ты мой ангелочек, – прошептала женщина.

Он добавил клюквенного соку, поставил коктейль перед ней и вернулся к своим стаканам.

– Можно мне льда? – спросил я, подтолкнув к нему скотч.

Он кивнул. Когда принес стакан обратно, я сунул ему в руку стодолларовую купюру. Он в испуге вытаращился.

– Не реагируй, – сказал я, тоже покосившись на Гарри. – У меня вопрос. – Я вынул из кармана Александрину фотографию, подтолкнул к нему по стойке. – Узнаешь ее?

Не поднимая головы, он позвенел стаканами.

– Уберите с бара, – шепнул он. – Тут камеры.

Я сунул фотографию в бумажник. Если кто смотрит, будем надеяться, решит, что я показал парнишке портрет своей дочери – или, с учетом местной клиентуры, моей несовершеннолетней восточноевропейской подружки, которая ни слова не знает по-английски.