Ночное кино Пессл Мариша

– Что-то маловато вы о ней знаете. А еще друг.

Шевельнулась дверь поблизости, выползла полоска света. Кто-то подслушивает. Не успел я разглядеть, кто это, раздался грохот. Домовладелица с племянником исчезли в лестничном колодце. Я кинулся за ними:

– Подождите!

– Отцепитесь от нас!

Поскальзываясь на портретах Юми, я помчался вниз, догнал их на следующей площадке и, недолго думая, схватил мальчишку за плечо. А тот душераздирающе завизжал, будто я клеймил его раскаленным железом.

Я в испуге отдернул руку, но мальчик все орал, глядя, как выроненная игрушка – вроде супергерой какой-то – пролетела сквозь прутья перил, проскакала по ступеням и застыла на плиточном полу первого этажа. Захныкав, мальчик ринулся супергерою на помощь.

– Вы это что ж творите-то, а? – в ярости забубнила домовладелица, топоча следом. – Забирайте своих друзей и проваливайте. Мы знать ничего не знаем.

Спустившись, я увидел, как они лихорадочно ищут игрушку. Мальчик выпрямился, повернулся к тетке, и его пальцы замелькали в воздухе. Он говорил на языке глухонемых. Он глухой. А я его травмировал.

Я виновато завертелся, осматривая плитку, ногой вороша флаеры и обертки. Вскоре игрушка обнаружилась в прямоугольнике света под лестничным пролетом.

Деревянная резная змейка – три дюйма, пасть раскрыта, торчит язык, тело перекручено. На удивление тяжелая.

Подкравшаяся домовладелица выхватила у меня игрушку, сунула мальчику и за локоть поволокла его прочь. Когда она втолкнула его в квартиру и нырнула следом, я успел разглядеть захламленную комнату и мультики по телевизору; потом дверь захлопнулась.

Нора и Хоппер неслись сверху, и от их топота ворчал весь дом. Они вылетели в коридор, и Нора молча замахала руками – мол, быстрей наружу. Я вынырнул в прохладу ночи и судорожно глотнул воздуху – будто нечто незримое давно душило меня и наконец-то выпустило из хватки.

37

– Корни с косяка взяли? – спросил я, догнав Нору и Хоппера на улице.

– Ага, – сказала Нора и предъявила мне недра своей сумки.

– Так, ладно, ловим такси…

– Пока нельзя. К нам сейчас Сандрина соседка спустится.

Я вспомнил полоску света из 13-й квартиры.

– Пока ты бегал за этой бабой, вышла другая – ей шум мешал. Хоппер показал ей фотографию, и тетка Сандру узнала. Сейчас к нам выйдет.

– Вы молодцы.

– Вон она, – прошептала Нора, когда из дома 83 выступила фигура.

Эта женщина была высока, в кроссовках и белой кенгурухе на молнии. На плече черный вещмешок, и его содержимое – винтовки, судя по очертаниям, – немалой тяжестью пригибало ее к земле. Женщина перебежала через дорогу к нам.

– Простите, что долго, – пропыхтела она, запрыгивая на тротуар в густом облаке парфюма. – Ключи куда-то подевала. Я на работу, так что давайте побыстрее. Что вы хотели спросить?

Лицо у нее было симпатичное, в обрамлении осветленных кудряшек, но с таким слоем макияжа не поймешь, где заканчивалась она и начиналась иллюзия. Лет тридцати, – впрочем, я заметил, что она нарочно встала подальше от фонаря и сгорбилась, сунув руки в карманы кенгурухи, словно ей не очень-то приятно, когда ее пристально разглядывают.

– У нас только пара вопросов про вашу соседку Ханну.

Она улыбнулась:

– Ой, Ханна. Как она? Давно ее не видела.

– У нее все хорошо, – сказал я, не обращая внимания на Норину гримасу. – Мы ее друзья и хотели узнать, как она тут жила. Чем она занималась?

– Блин, да я даже не знаю. Мы толком не общались. – Поставив мешок на тротуар (загадочный груз металлически лязгнул), она достала из кармана клинекс и высморкалась. – Простите, только от простуды отошла. Я видела Ханну типа всего раз.

– Когда? – спросил я.

– Да с месяц назад. Возвращалась с работы. Часов в пять-шесть утра. Зашла в ванную макияж снять. Ванная одна на этаж. На всех. Провела там минут сорок пять, зубы чистила, может, даже сама с собой разговаривала, а потом вдруг слышу – за спиной что-то плещется. – Она содрогнулась. – Перепугалась до смерти. Заорала. Перебудила, наверное, весь дом.

– И что это было? – спросил я, поскольку она замолчала и снова принялась сморкаться.

– Это она была, – пронзительным колокольчиком захихикала женщина. – Ханна.

– Где?

– В ванне. У меня за спиной, ванну принимала, все эти сорок пять минут.

Я глянул на Хоппера и Нору. Они, видимо, думали то же, что и я: неуютная суть мизансцены от женщины, похоже, совершенно ускользала.

– Я представилась, – продолжала та, хлюпая носом. – Она сказала, как ее зовут, а потом легла, закрыла глаза, как будто устала за день и не хотела разговаривать. Я намазалась кремом от морщин, пожелала ей доброй ночи. Потом услышала, как она выходит из ванной, и вернулась – пасту на раковине забыла. Ханна не спустила воду из ванны, я сунула руку – затычку вытащить. – Она покачала головой. – Уж не знаю, как она там руки-ноги не отморозила. Вода была ледяная.

– И больше вы Ханну не видели? – спросил я.

– Не-а. Зато слышала. Стены-то бумажные. У нее, я так поняла, режим вроде моего.

– Это какой?

– Я ночами работаю, – неопределенно ответила она, глянув мимо нас на пустынную улицу. – Ой, знаете что? Наврала. Был еще один раз. Простите, от лекарств в голове вата. Я тогда не работала, значит суббота была. Шла из супермаркета, встретила Ханну на лестнице. А она в клуб собралась. Забыла название. – Она тряхнула головой. – Женственное такое. Похоже на французское. По-моему, она сказала, что он в бывшей тюрьме на Лонг-Айленде. Спросила, не ходила ли я туда, но я не ходила.

– В бывшей тюрьме? – переспросил я.

Она пожала плечами:

– Пять секунд поговорили. И еще знаете что? Я на той неделе у нее под дверью видела двоих мужиков. Посмотрели на меня так – мол, не суй нос куда не просят, – ну, я и не совала.

– Как они выглядели?

– Просто мужики. Один постарше, другому за тридцать, что ли. Я потом слышала, как Дот их выгнала. Она чужих не любит.

– Дот?

– Ага. Вы с ней разговаривали.

– Это у которой мальчик?

– Люшен. Племянник ее.

– Давно он здесь живет?

– Дольше меня. А я тут где-то год. – Она опять шмыгнула носом, поддернула рукав и глянула на часы. – Ой. Надо бежать. – Она забросила мешок на плечо – он лязгнул. – Передайте Ханне привет.

– Непременно.

– Как нам с вами связаться, если будут еще вопросы? – спросила Нора.

Не без колебаний женщина расстегнула мешок и протянула Норе черную визитку. Потом улыбнулась и зашагала к Манхэттенскому мосту. Нора молча отдала визитку мне.

«ИОНА, – говорилось там. – РАЗВЛЕЧЕНИЯ НА МАЛЬЧИШНИКАХ».

38

– Ночной клуб на Лонг-Айленде, – сказал я. – Французское название. Возможно, в бывшей тюрьме или заброшенном здании. Есть идеи?

Я стоял на Мотт-стрит перед «Житаной», бойким франко-марокканским кафе, и звонил Шерон Фальконе. Мы перебазировались сюда с Генри-стрит – перекусить и осмыслить полученные данные. Когда на запрос «клуб, Лонг-Айленд, французский, бывшая тюрьма» «Гугл» ответить не сумел, я решил позвонить Шерон – мало ли.

– Ты жуешь мне мозг, потому что сам не можешь устроить свою светскую жизнь? – предположила Фальконе.

Из трубки доносились визги телефонов и новости по телевизору – значит, Шерон все сидит в раздолбанном офисном кресле в участке и, нацепив очки на кончик носа, изучает подробности очередного дела, на которое давно забили ее коллеги.

– Не совсем, – ответил я. – У меня зацепка.

– Я знаю Лонг-Айленд как свою кухню. Я понимаю, что он создан для моего удовольствия, но мне все никак не удается туда добраться. Пользы тебе не принесу. Можно я еще поработаю?

– А что у нас в городе с оккультизмом? Сильно распространен?

– Поклонение деньгам считается?

– Да нет – странные практики, ритуалы. Тебе часто такое попадается на месте преступления? Ты бы удивилась, если б попалось?

– Макгрэт. Мне попадаются ножевые ранения. И огнестрельные. Мне попадается богатый пацан, который ударил мать в шею ножом, полугодовалый младенец, которого затрясли до смерти, и дядька, которого кастрировали в отеле «Интерконтиненталь» на Таймс-сквер. Еще бы нам не попадался оккультизм. Нам что угодно попадается. На каждом углу «Старбакс», в каждом ухе айфон, но ты не переживай – люди по-прежнему психанутые. Еще вопросы?

Я уже хотел ответить «нет» и извиниться за беспокойство, но тут мне в голову пришла другая мысль.

– Может быть, у меня есть дело для ювенальной юстиции.

Она ответила не сразу, хотя я почти воочию увидел, как она вздернулась, отрыла из-под кип свидетельских показаний и фото из лаборатории желтый линованный блокнот, долистала свои нечитабельные каракули до пустой страницы, схватила ручку.

– Слушаю.

– Я только что видел женщину, которая опекает маленького глухого мальчика. Выглядит подозрительно. Дом – адская дыра, не исключено, что бордель.

– Адрес?

– Генри-стрит, восемьдесят три, между Пайк и Форсайт. Женщину зовут Дот. Она домовладелица.

– Я пошлю кого-нибудь проверить.

– Спасибо. Итак, когда я веду тебя выпить?

– Когда этот город станет белым и пушистым.

– То есть никогда?

– Я все надеюсь. – В участке заблеял телефон. – Мне надо ответить…

И она дала отбой.

Одиннадцатый час, пятничный вечер. Тротуар заполонили стайки молодежи на третьем десятке лет жизни: молодежь брела выпить или потусоваться. На другой стороне, где косая стена красного кирпича, окружавшая старый собор Святого Патрика, резко сворачивала за угол, я заметил мужчину в черной кожаной куртке – прикрыв ладонью микрофон, он говорил по мобильному.

И смотрел на меня – невозможно было отделаться от ощущения, что про меня он и говорит.

Не прерывая разговора, он перевел взгляд куда-то за магазин «Ральф Лорен» на углу. Я вернулся в «Житану».

Паранойя одолела. Бывает.

39

– Я как раз говорила Хопперу, – сообщила Нора, когда я подсел к ней под окно. – Я нашла чек у Сандры в мусорке.

Хоппер рассмотрел желтую бумажку и с сомнением протянул мне.

Рукописный чек из тату-салона «Восставший дракон» на Западной Четырнадцатой улице, 51. Кто-то – надо полагать, Александра, хотя имя не указано, – 5 октября 2011 года в 20:21 заплатил $363,24 наличными за татуировку «Американский флаг / портрет». Из документов судмедэкспертизы я знал, что татуировка у Александры на правой ступне была сделана раньше. Большая загадка, что за «американский флаг / портрет» такой.

– Съездим завтра, – сказал я. – Покажем фото, – может, ее опознают.

– И кого-то надо спросить, что за круги она выложила под кроватью, – сказала Нора, кусая тост с авокадо.

– Не факт, что это она выложила, – возразил Хоппер. – Любой придурок мог.

– Согласен, – сказал я. – Домовладелица подслушивала – насчет ключа вполне могла соврать. И два мужика, которых Иона видела под дверью. Может, Александра пряталась – не исключено, что от родных. Зачем еще ей снимать комнату под псевдонимом и менять замки?

– Впечатление такое, будто Сандры было две, – задумчиво произнесла Нора.

– В смысле? – спросил я.

Она воткнула вилку в кускусную башню на тарелке.

– Есть пианистка. Бесстрашная и безудержная женщина. Знакомая Хоппера из «Шести озер». И есть другая, про которую все говорят. Существо со сверхъестественными наклонностями.

– Со сверхъестественными наклонностями, – повторил я.

Нора серьезно кивнула:

– То, что Гвадалупе говорила. Что Сандра «меченая». – Она перевела взгляд на Хоппера. – Мы в судмедэкспертизе и правда видели у нее черную точку в левом глазу. И как она манипулировала Морганом Деволлем, не говоря ни слова. Гипнотизировала его. И еще Питер из «Клавирхауса». Сказал, что она двигалась как зверь.

– Ее насильно сдали в психушку, – сказал Хоппер, сползая по креслу. – Кто его знает, чем ее там пичкали? Я видел, как люди сидели на колесах и пытались слезть. Сами не врубались, что делают.

– И я кое-что заметила, – прибавила Нора, понизив голос. – Сандра как-то странно интересовалась детьми.

Ты смотри-ка – глазастая. Этот мотив я заметил и сам.

– Она читала дочери Моргана Деволля на ночь, – продолжала Нора. – И сидела с племянником домовладелицы. Если она приехала в город встречаться с кем-то в «Уолдорфе» – а теперь еще и в ночном клубе, – зачем бы ей время тратить?

– Может, детей любила, – сказал Хоппер.

– Всего несколько дней, а она с ними общалась плотно. Помните, Морган Деволль куклу из бассейна вытащил? Он сказал, кукла потерялась несколько недель назад.

– И? – спросил Хоппер.

– Это примерно когда Сандра была у него дома.

– Ты считаешь, куклу утопила она?

– Может быть. Зачем она грязью круги под кроватью рисовала? И корни пихала за косяк?

– Мы ведь уже поняли, что это, видимо, не она! – рявкнул Хоппер. Две фотомодели за соседним столиком умолкли и уставились на него; он подался к нам и тоже понизил голос: – Я понимаю, тебе в кайф думать, что Сандра – ведьма из Блэр, зелья варила из щенячьих хвостов, младенческих пальчиков или еще какой херни. Но это бред. Во всем виновата ее семья. Вот они – психи, они ее в «Брайарвуд» сдали. Она хотела от них сбежать. Может, потому и погибла. – Последнюю фразу он пробормотал себе под нос, смахнул челку с глаз и пырнул запеченное яйцо, в раздражении растеряв аппетит.

Нора стрельнула в меня глазами, ничего не сказала и продолжила есть. Я тоже молчал. Ее замечание – «Сандра как-то странно интересовалась детьми» – напомнило мне анонима пятилетней давности. «Он что-то делает с детьми», – сказал этот «Джон», и его реплика так с тех пор меня и преследовала.

Что это значит? Что вся семья повернута на детях? Или, по крайней мере, отец и дочь? Почему?

Едва вопрос был задан, разум машинально выдал страшнейшие из возможных версий. Эта дихотомия – важнейший мотив творчества Кордовы: взрослое зло, детская чистота, столкновение двух зарядов. «Где-то в пустой комнате», «Тиски для пальцев», «Наследие», «Дитя любви» – так или иначе это есть везде, хотя в «Дышать с королями» Кордова перевернул уравнение с ног на голову, наделив порочностью ребенка, а безгрешностью – взрослых. В «Дитяти любви» Марлоу Хьюз произносит одну реплику – аллюзию на Уильяма Блейка:

«Удави лучше дитя в колыбели, но не издевайся над ним, взращивая чудовище»[46].

Я припомнил Мелли, дочь Моргана Деволля, – как она неслышно кралась за мной по дороге, тянула руку, в кулачке сжимая что-то черное.

Может, я неверно понял? Может, это она просила о помощи, умоляла не уходить? Хорошо, что я рассказал Шерон о мальчике на Генри-стрит. Изучив ситуацию поглубже, я бы без колебаний сообщил и о детях Деволлей. Мысль эта так разбередила меня, что я тут же отправил Синтии эсэмэску: извинился за перемену планов, сказал, что очень жду Сэм на следующие выходные, когда Синтия уедет в Санта-Барбару.

– Этот мужик уже третий раз проходит мимо и на нас смотрит, – отметил Хоппер, глядя в окно.

Я обернулся. Тот же самый мужик – высокий, темноволосый, черная кожаная куртка. И стоит примерно там же.

– Он за мной следил, когда я выходил позвонить, – сказал я.

Хоппер выпрыгнул из-за стола, толкнув официантку, которая чуть не уронила полный поднос, и ринулся на улицу. Увидев его, мужик нырнул за угол. Я вскочил и кинулся за ними.

40

Прямо по разделительной Хоппер успел одолеть полквартала. Я догнал его на углу Лафайетт.

– Только что уехал! – заорал он, тыча пальцем в такси, катившее к Хьюстон-стрит, ступил в поток машин и замахал, пытаясь поймать другое, а я кинулся за первым.

Вдалеке на перекрестке светофор переключился на желтый, и такси, вырулив на среднюю полосу, газануло. Пролетит на желтый – и привет. Но оно резко затормозило и остановилось на красный.

У меня считаные секунды. Петляя между машинами, я кинулся к такси с правого фланга. Темный силуэт на заднем сиденье глядел через плечо – надо думать, искал в потоке Хоппера. Я подергал дверцу.

Он в испуге развернулся, но едва сообразил, что дверца заперта, потрясение сменилось хладнокровием. На кого-то он был смутно похож.

– Вы кто такой? – заорал я. – Что вам надо?

Он потряс головой и пожал плечами, будто не понимал, кто такой я. Может, не то такси? Оно поползло вперед, лицо мужика скользнуло в тень. Потом включился зеленый, и такси метнулось через Хьюстон-стрит, а вокруг меня, вихляя, загудели машины.

Когда такси отъезжало, на свету показалась левая рука мужика.

У него не хватало трех пальцев.

41

В «Житане» я поведал Хопперу и Норе, что произошло – что за нами почти наверняка следил Тео Кордова.

– Это все меняет, – сказал я. – Семья пронюхала – теперь исходим из того, что за каждым нашим шагом следят.

Они восприняли эту весть с сумрачным смирением. Хоппер тотчас бросил на стол смятые купюры и отчалил на зов очередной эсэмэски, а мы с Норой направились домой. Она легла спать, а я налил себе «Макаллана» и поискал в интернете «Тео Кордову».

«Гугл. Картинки» выдал мне минимум тысячу результатов – сплошные кинокадры Кордовы. Тео играл в эпизодах «Ночами все птицы черны» и «Щели в окне», однако большинство картинок – первая сцена из «Подожди меня здесь», где он полуголым выбегает на дорогу.

Чем пристальнее я вглядывался, тем сильнее убеждался, что в такси видел его – тот же длинный тонкий нос, те же бледно-карие глаза. Я поискал в своих заметках дату его рождения: больница Святого Петра в Олбени, 12 марта 1977 года – значит, сейчас ему тридцать четыре.

На «Черной доске» про Тео нашлось мало нового. В мире Кордовы сын его приходил на ум лишь запоздало и случайно. Согласно одному источнику, последние одиннадцать лет Тео жил в полной безвестности в сельском районе Индианы, работал дизайнером ландшафтов и поменял фамилию на Джонсон.

Я еще полистал «Доску», и на меня снизошло озарение. В разделе «Говори с незнакомцами» я повесил простенький пост: мол, помогите, надо найти и без лишнего шума попасть в загадочный клуб на Лонг-Айленде, название французское, «находится в бывшем СИЗО или заброшенной тюрьме».

Затем я усыпил компьютер и отправился в постель.

42

Я вымотался, но заснуть не мог. Грызло ощущение, что он по-прежнему где-то бродит, следит за мной.

Тео Кордова. Ощущение было до того острое, что я выбрался из постели, отдернул штору и выглянул в окно. Однако Перри-стрит пребывала тиха и мрачна, на ней толпились тени и ничто не шевелилось – только деревья вздрагивали от слабых заморозков. Я превращаюсь в психованного параноика прямиком из Достоевского.

Я вернулся в постель, укрылся с головой, яростно притягивая сон, пихнул подушку на прохладную сторону. Не прошло и минуты, она стала влажна и горяча. Простыня тоже обжигала – вылезла из-под матраса и сбилась в районе поясницы, словно меня душило плотоядное растение. Едва я закрывал глаза, возникало лицо Тео, полузатопленное во тьме такси, тусклые глаза, изуродованная рука прижималась к стеклу, будто хотела что-то сказать, молила меня, предостерегала, пугающая и неуловимая, как Александра в ту ночь у водохранилища.

Где-то около трех я, наверное, все-таки уснул, потому что тихий стук в дверь меня разбудил.

Я приоткрыл глаза. На часах 3:46.

– Можно? – прошептала Нора.

Не дожидаясь ответа – слава тебе господи, я надел пижамные штаны, – она прокралась в спальню. В темноте я ее почти не различал, но она, похоже, была в белой ночнушке с длинным рукавом – точно призрак, что вплыл ко мне, завис в изножье и разглядывал, прикидывая, стоит ли пугать меня и обитателей моего дома.

– Я тут подумала… – начала она и осеклась.

– Зачем ты думала в четыре утра? – спросил я, подоткнув подушки и прислонившись к изголовью. – Ты уж тогда что-нибудь хорошее придумай.

– Я про Хоппера. Я сначала не понимала… – Она уперлась пятками в перекладину кроватной рамы и натянула ночнушку на колени. – Откуда он знал про фортепианный магазин? Как он во всем городе нашел единственное место, куда она ходила? Слишком невероятно.

Не поспоришь. Редкая удача, что Хоппер отыскал человека, видевшего Александру в «Клавирхаусе». Когда что-то мнится совпадением, в девяти случаях из десяти это не оно.

– А когда я сказала, что Сандра выложила эту штуку под кроватью, он взбесился.

– Я заметил.

Она прикусила ноготь.

– Как думаешь, может, он тоже как-то виноват в том, что с ней случилось?

– Пока не уверен. Но Хоппер явно что-то скрывает.

– И по-моему, мы ему не нравимся.

– Это крупный минус. Отметим также безостановочное курение, угрюмые рожи и стрижку под малолетнего смутьяна. Воображает себя бунтарем из фильма Джона Хьюза[47].

Она хихикнула.

– Мы воспользуемся отточенным приемом из тактического учебника Макгрэта. Называется «Корлеоне». Будем держать его к себе поближе. В конце концов он раскроется. Всякий раз срабатывает.

Она заправила волосы за уши, отчего затряслась кровать, но ничего не сказала.

– Можно спросить? – рискнул я.

Во тьме она обратила ко мне молочное пятно лица.

– Терра-Эрмоса. Как тебя туда пустили жить? Наверняка же там возрастной ценз.

– А. Я нелегально. Не бросать же Илай. Она меня воспитала. Это к тому времени был худший день моей жизни – когда она упала на стоянке «Жареных кур Бонни Ли» и врачи сказали, что ее надо в дом престарелых.

– Сколько тебе лет было?

– Четырнадцать.

– А родители?

Она потеребила кружевные рукава.

– Мама умерла, когда мне было три. Сердце. Папу тогда уже на двадцать лет посадили.

– За что его?

– Почтовое мошенничество, электронное мошенничество, кража личности, кредитные карты. Он был очень усердный мошенник. Илай говорила, если б он половину той энергии, которую тратил, чтоб срезать углы, использовал, чтоб их объехать, он бы стал миллиардером.

Я кивнул. Такой контингент я знавал – расследовал немало подобных людей.

– Я поначалу проводила с Илай день, уходила, а ночью пробиралась назад. Потом меня поймали и уже собрались сдавать в опеку. Но Илай с другими престарелыми на этаже объединились и подняли крик до небес. А президент удивила всех, потому что только восстания престарелых ей и не хватало. Сказала, если буду прятаться, когда приходят инспектора проверять, могу жить там, пока не окончу школу. Какая-нибудь комната всегда была, потому что всегда кто-нибудь умирал. Когда Илай умерла от рака, я уехала, ни с кем не попрощавшись. Боялась, если сразу не уеду, останусь там навсегда.

Она помолчала, откашлялась.

– Она умерла в больнице в воскресенье, а я пошла в ее комнату за вещами. На комнаты очередь заявок, я же понимала, что скоро туда кто-то въедет. Если родня не забирает вещи, их просто выкидывают. Пара минут – и комната такая, будто тебя и не было никогда. Кровать старая, кресло, окно только и ждет, когда в него следующий будет смотреть. Я вещи собираю, и вдруг Старый Неряха Билл мне свистит.

– Старый Неряха Билл? Ты его не упоминала.

– Его все звали Неряха Билл, потому что у него вечно черная грязь под ногтями. Воевал во Вторую мировую и всем хвастался, что был рядом с бункером Гитлера, когда бункер взорвался. И люди говорили, у него под ногтями до сих пор куски этого бункера и поэтому такие грязные руки.

Она шмыгнула носом.

– И он мне свистнул, чтоб я зашла, – он жил напротив. И всем свистел. А я боялась зайти. Никто к нему не заходил, там плохо пахло. Но он полез под кровать, достал обувную коробку, «Рокпорт». Сказал, что копил на мои мечты. Шестьсот долларов там было. Отдал мне и говорит: «Это твой шанс кем-то стать. Сматывайся, девонька». И я смоталась. Пошла на автовокзал Киссимми, села в автобус до Нью-Йорка. Никто не понимает, как легко поменять жизнь. Взял и сел в автобус.

Мы оба помолчали. Норина история плавала между нашими берегами плотиком.

– Мне повезло, – прибавила Нора. – Обычно у всех только одни мама с папой. А у меня была толпа.

– Тебе очень повезло.

Она, кажется, обрадовалась, втянула руки в длинные белые рукава.

– В темноте быть собой проще. Не замечал? Надо, наверное, поспать. – Кровать вздрогнула, когда Нора соскочила и побежала из комнаты. – Спокойной ночи, Вудворд.

– Спокойной ночи, Бернстайн.

[48]

43

Я закрыл в «блэкберри» статью «Вэнити фэйр». Одиннадцатый час утра, мы в такси неслись по авеню А.

Собственно говоря, статья – опубликованная на сайте с утра пораньше – меня успокоила. Журналистка, хвала небесам, не особо продвинулась в расследовании; погуглив новости про Александру Кордову, я уверился, что ни один репортер не раскопал ключевую зацепку – «Брайарвуд», – а значит, мы по-прежнему в голове гонки. Пока что.

Я мысленно отметил лишь одну странную деталь: внезапный отъезд Александры из Амхёрста на первом курсе.

– Здесь, – сказала Нора, и таксист затормозил.

Мы свернули на Восточную Девятую, и Нора указывала на узкую витрину, утопленную между домов футов на пять, черную калитку и помятый жестяной навес с одиноким лиловым словом:

ЧАРЫ

На своем сайте «Чары» отрекомендовались «Старейшим и Крупнейшим в Нью-Йорке Магазином Принадлежностей для Ведьмовства и Поклонения Богине».

Мы поднялись на крыльцо, инкрустированное палой листвой и окурками, и вошли.

Тотчас из-за кассы выскочил высокий морковноволосый парнишка и завопил:

– Зеро, ну-ка сюда! – («Зеро» был белый персидский кот, ломанувшийся к открытой двери, которую я, впрочем, успел закрыть у него перед носом.) – Спасибо, чувак, – сказал парнишка.

Оглушительно пахло ладаном, потолок практически наседал на макушку, а узкие кирпичные стены наклонялись внутрь, как в коридорах с гравюр М. К. Эшера. По стенам висели полки, забитые мистическими цацками. Очевидно, в «Чарах» все священные предметы были созданы равными. Лавка выглядела так, будто Христос, Будда, Мохаммед, Вишну и случайный язычник-другой скорешились и устроили гаражную распродажу.

Ведьмовские мини-котлы (толл, гранде и венти) нагло громоздились подле святого Франциска, Девы Марии и парочки католических святых. Рядом лежала сильно захватанная «Магия еврейской каббалы» в мягкой обложке, дальше – Библия, затем карты Таро, мешочки с ароматическими смесями под названием «Саше „Счастье и удача из Уанги“», корзина резных восковых распятий, глиняные лягушки и пластмассовые флаконы «Святая вода» (распродажа, по $5,95).

Видимо, немало ньюйоркцев плюнули на психотерапию с йогой и подумали так: «Блин, надо бы поколдовать», – потому что в лавке было не протолкнуться. В глубине женщины за тридцать роились вокруг высокого книжного шкафа, в лихорадочном напряжении перебирая сотню разноцветных свечей. Утомленный немолодой мужчина в синей рубашке – пугающе похожий на моего биржевого маклера – внимательно читал пояснения на обороте спиритической доски.

Обогнув Нору и серьезного парня с русыми волосенками, листавшего брошюру (я заглянул ему через плечо и прочел название: «Планетарные и магические значения. Руководство»), я подошел к витрине. Внутри лежали серебряные ожерелья, кулоны и амулеты, изрезанные иероглифами и прочими не опознанными мною символами. С потолка над кассой свисала пятиконечная звезда в круге, пентаграмма – знак сатанистов, если я правильно помню по студенческим временам. За ней на стене в рамочках висели черно-белые портреты 8 10 – суроволикие мужчины и женщины с дохлыми изюминами глаз, как у серийных убийц: несомненно, легендарные ведуны и ведьмы.

Рядом скотчем прилепили маленькое рукописное объявление:

Принадлежностей для черной магии не продаем, даже не спрашивайте.

Отконвоировав Зеро в заднюю комнату, к нам подбрел морковноволосый кассир:

– Помочь вам?

– Да, – сказала Нора, возвращая на витрину книгу «Знаки, символы и предзнаменования». – Мы надеялись, кто-нибудь сможет опознать травы и корни. Мы их нашли в странном виде у подруги в комнате.