Русский булочник. Очерки либерал-прагматика (сборник) Латынина Юлия
Как только Сингапур вышел из состава Малайзии, он потерял свою роль административного, делового и военного центра Юго-Восточной Азии. Британия покинула Сингапур. Малайзия закрыла для него рынок. Индонезия фактически объявила ему войну.
То есть первой задачей Ли Куан Ю было сделать так, чтобы Сингапур было невыгодно и невозможно завоевать.
Вторая проблема была — коммунисты. Сингапур был китайским и нищим. Только в начале XX века в Сингапуре было 20 тыс. рикш, исполнявших обязанность тяглового скота.
Это было время расцвета китайского коммунизма. Китай председателя Мао в этот момент воспринимался в Азии как символ достижений желтой расы. Китайский коммунизм был максимально эффективен в том, что касалось насилия и лжи. Даже сталинский Коминтерн не идет ни в какое сравнение с пропагандистско-диверсионной машиной Мао.
В своих мемуарах г-н Ли рассказывает одну замечательную деталь: Ли Куан Ю сначала очень нравилось, как коммунистическая толпа спонтанно хлопает оратору. А потом он заметил, что толпа хлопает не спонтанно. Что в ней есть особые люди, которые подают сигналы. И что в свободное от митингов время эти люди вместе с подручными собираются в лесу и отрабатывают приемы хлопанья по сигналу.
Казалось, нищий Сингапур, переполненный кули и чернорабочими, раздираемый расовыми противоречиями, Сингапур, откуда ушли англичане, забрав с собой правящую элиту и уничтожив рабочие места, — экваториальный перенаселенный остров с клоакой вместо речки и коровами, пасшимися под окном премьерского кабинета, был обречен. Либо на коммунистический переворот, либо на завоевание Малайзией или Индонезией, расположенными соответственно в 1 и в 20 км от Сингапура, (через Джохорский и Сингапурский пролив).
Что сделал Ли Куан Ю? В общем-то — с поправкой на эпоху — то же самое, что Фридрих Великий и другие монархи времен просвещенного абсолютизма.
Транснациональные корпорации
Ли Куан Ю пригласил в страну транснациональные корпорации. В то время, когда все вожди развивающихся стран и политически корректные экономисты рассказывали, что транснациональные корпорации являются эксплуататорами, вытягивающими из стран «третьего мира» последние ресурсы, сингапурская Economic Development Board обивала пороги всех транснациональных корпораций.
Первыми — в конце 1968-м — они буквально заманили в страну Texas Imstruments . За ним пришел его главный конкурент, National Semiconductor . За ним — Hewlet-Packard . К 1980-м Сингапур был уже одним из главных экспортеров электроники. К 1997-му около 200 американских компаний вложили в Сингапур 19 млрд. дол. К 1990-м Сингапур стал третьим в мире центром нефтепереработки после Хьюстона и Роттердама. К началу XXI века он стал крупнейшим финансовым хабом Юго-Восточной Азии. За сорок лет правления Ли Куан Ю ВВП на душу населения увеличился в 40 раз. Для сравнения: в золотой век роста США, с 1850-го по 1900 й, ВВП США на душу населения увеличился в 13 раз.
Присутствие транснациональных корпораций не только обеспечивало безопасность страны (понятно, что Сингапур с начинкой из 200 американских компаний, сожрать опасней, чем Сингапур без такой начинки), но и ограничивало власть ее руководства. Это очень важный момент: инвестора, в отличие от избирателя, не обманешь. Когда диктаторы освободившихся колоний пугали свой народ рассказами про страшные транснациональные корпорации, переводилось это так: мы не хотим быть связанными мировой экономикой, а уж вас, избиратели, мы как-нибудь сможем обмануть. Ли Куан Ю мог сажать оппозицию, но пальцем не трогал инвесторов.
Образование
Ли Куан Ю с самого начала уделял огромное внимание образованию. Правительство оплачивало лучшим студентам образование за рубежом в обмен на последующую работу в правительстве. При этом зарплата, которую получает правительственный чиновник, аналогична зарплате, которую он получает на схожем по ответственности посту в коммерческой корпорации.
В Сингапуре, где 80 % населения составляли китайцы, все говорят на английском. Все высшее образование — только на английском. Недавние нейролингвистические исследования показали, что мозг сингапурца в языковом отношении работает принципиально по-другому, чем мозг любого другого обитателя Земли. Везде родной язык хранится в правом полушарии, а второй, выученный, — в левом. У сингапурских китайцев английское и китайское слово, обозначающее, к примеру, «ложка», хранятся не только в одном и том же (правом) полушарии, но и записаны в одном и том же нейроне. Ли Куан Ю сумел полностью навязать стране чужой язык.
Сейчас образование в Сингапуре — одно из лучших в мире. Уровень математических успехов школьников самый высокий в мире и выше даже Китая, не говоря уже о США, однако правительство по-прежнему посылает лучших в MIT и Гарвард.
Такая образовательная политика имела два побочных эффекта: во-первых, она фактически обескровила частный бизнес в Сингапуре. Сингапурские госкорпорации успешней многих транснациональных, однако частных миллиардеров в Сингапуре почти нет, если не считать строительства и финансов. (Как правило, эти миллиардеры в школе не очень успевали.) Весь Сингапур является государством-корпорацией.
Второй побочный эффект заключался в том, что такая политика обескровила оппозицию. Она лишила ее и мозгов, и потенциальных источников финансирования.
Третий побочный эффект такой политики упоминают реже всего, но он мне кажется самым важным. Дело в том, что, как вы уже, наверное, заметили, в Сингапуре не очень хорошо с демократией.
То есть положение с демократией лучше всего живописует рейтинг The World Audit on corruption, democracy and freedom of press , который дает Сингапуру 1-е место в мире по отсутствию коррупции, 69 е — по демократии, и 111-е — по свободе слова.
Так вот: пример Сингапура показывает, что лучшим ограничителем для авторитарной власти является не свобода слова и даже не свобода выборов, а уровень образования и уровень присутствия иностранного капитала. Благодаря английскому и уровню образования сингапурец может уехать учиться и работать куда угодно. Но уровень brain drain в Сингапуре невысок: куда чаще можно встретить австрийского банкира или немецкого биолога, приехавшего работать в Сингапур, чем сингапурца, уехавшего в Австрию или Германию.
Pay and Pay, или Государство-корпорация с избирателями-собственниками
Ли Куан Ю, с абсолютным азиатским прагматизмом, никогда не верил в welfare . «Способности людей неравны, — напоминает он в своих мемуарах, — когда государство берет на себя те обязанности, которые должен нести глава семьи, упорство людей слабнет. Благосостояние ведет к утрате опоры на собственные силы. Люди перестают работать на благо своей семьи. Образом жизни становятся бесплатные поблажки».
Поэтому в 1960-х, когда провал европейской модели государства всеобщего благосостояния еще не был очевиден, Ли Куан Ю создал принципиально иную модель.
В Сингапуре сейчас безработица составляет 2 % от населения. Безработицы нет, потому что нет пособия по безработице. Зато есть CPF — Central Provident Fund — это частный пенсионный счет работающего, отчисления в который первоначально составляли 10 % от заработной платы (5 % платил работник, и 5 % — работодатель), а сейчас составляют 40 %.
Под эти личные деньги можно взять кредит и использовать их на покупку дешевого жилья, построенного государством. Первое, что сделал Ли Куан Ю, — он сделал избирателей собственниками жилья, но за это жилье они платили. Эти деньги могут быть использованы на лечение. C 1978 г. эти деньги могут быть инвестированы в акции сингапурских компаний.
Почти 80 % сингапурцев живут в домах, которые выстроены государством, но куплены за их собственные деньги. Одна из самых удивительных особенностей Сингапура заключается в том, что внешне эти дома не всегда можно отличить от роскошных кондоминиумов (внутри, разумеется, разница колоссальная). Разница только одна: частный дом всегда огражден забором, государственный всегда без забора.
У идеи сделать из человека собственника была и другая, чисто политическая сторона. В 1960-х государственные дома покупали очень бедные люди. Некоторые из них даже забирали с собой своих кур и свиней. О том, чтобы, например, эти люди купили телевизор, и речи не было: телевизор был роскошью, его смотрели всем кварталом.
И вот при каждом квартале создавалась People’s Association , которая обеспечивала разные социальные блага: тот же телевизор на весь квартал. И, конечно, эти первички и домкомы не состояли в People’s Action Party . Но их члены состояли. И благодаря наличию этих домкомов и первичек народ, живущий в многоквартирных домах, очень охотно голосовал за PAP .
С течением времени телевизоры появились у всех, пришлось перестраиваться. Одной из форм вовлечения избирателей стало, несомненно, владение акциями, которые тоже можно оплатить из своей доли в CPF. В 1993-м, при IPO Singapore Telecom, его акции купили 90 % сингапурцев. Акции продавались с дисконтом, по специальной схеме «народного IPO», вышло не очень удачно: компания оказалась переоценена, цена акций пошла вниз, те, кто купил с дисконтом, нельзя сказать, чтобы потеряли, но и не выиграли.
Возможно, поэтому государство отложило планы акционирования сначала Сингапурского морского порта, а потом и Сингапурских авиалиний. А акции выходящих на биржу компаний покупались уже по рыночной цене. Большинство их, такие, как Keppel (бывшие английские военные верфи, которые сейчас являются первой в мире компанией по строительству морских буровых установок) или Singapore Technology Engineering (госкомпания, которая первоначально производила патроны для сингапурской армии, а теперь занимается высокотехнологичной оборонкой), были потрясающе прибыльны.
Благодаря системе CPF Ли Куан Ю превратил инструмент социальной страховки в инструмент создания собственника. Ли Куан Ю пытался создать из государства — корпорацию, а из избирателя — акционера. Первое, впрочем, удалось лучше второго. А остряки стали расшифровывать PAP — как Pay and Pay .
Борьба с преступностью и коррупцией
Никакого экономического роста в Сингапуре не было б, если бы государство не искоренило беспощадно преступность и коррупцию.
При британцах Сингапур был весьма коррумпирован. Местные полицейские-китайцы обкладывали данью лавочки и делились со своими английскими начальниками. Бизнес платил триадам, которых полиция старалась не замечать.
Преступность в Сингапуре была ликвидирована без всяких судов присяжных: согласно Internal Security Act , для того, чтобы без суда и следствия посадить члена триады, достаточно было трех свидетелей. Эти свидетели были анонимны для публики, но не для власти. Без суда можно было держать человека за решеткой два года, после чего специальная advisory board [21] рассматривала вопрос, выпустить его или оставить на следующие два года. Никаким другим путем с триадами совладать было нельзя: в любом суде против них отказались бы свидетельствовать. Такая же процедура использовалась против коммунистов, а сейчас — против исламских террористов.
Так же беспощадно боролись и с коррупцией, причем первым примером был сам Ли Куан Ю, который расправлялся с любым из своих соратников, заподозренных во взятке.
Сейчас Сингапур — это единственная страна в мире, где маленький чиновник может украсть больше большого. Самая крупная кража в истории Сингапура случилась в 2004 году, когда выяснилось, что один из менеджеров «Сингапурских авиалиний» Тео Чен Киа спер 35 млн. дол., систематически фальсифицируя инвойсы. Для сравнения — самый крупный за последнее время случай коррупции (министр, отвечавший за воду, предоставлял за взятки информацию при проведении тендеров), навзяточничал всего на 7 млн. дол.
То, что в Сингапуре нет коррупции, не значит, что в Сингапуре нет личных отношений. Наоборот — они составляют основу общества. Сингапур — это очень закрытая и высокоэффективная азиатская корпорация. В конце концов, лучшим примером такой закрытости и преемственности является сам Ли Куан Ю, который назначил своим преемником своего сына, а сам занял должность «министра-ментора».
Недавно в Сингапуре был скандал: одного из парламентариев PAP уличили в том, что он трудится на 64 х разных постах. Однако парламентарию было легко оправдаться: он тут же отчитался, что большинство этих постов — совершенно бесплатные. В сингапурской политике очень высок удельный вес личных связей, но благодаря беспощадной борьбе с коррупцией эти связи не монетизируются, и поэтому работают на благо государства, а не на вред.
Сейчас почти вся Азия пытается повторить пример Сингапура. Но все эти страны изрядно коррумпированы. И в результате все деньги в них идут через Сингапур — потому что только Сингапуру доверяют, и все деньги, которые заработали чиновники и бизнесмены, включая деньги Китая, уходят в Сингапур, опять-таки потому что Сингапуру доверяют. К примеру, когда Малайзия попыталась создать порты, которые заменят порт Сингапура, то благодаря коррупции и неэффективности у нее просто ничего не вышло.
Оппозиция
Ли Куан Ю трудно назвать демократом и невозможно назвать диктатором. Он реально побеждал на выборах, потому что он обеспечил нации за время своего правления 30-кратный рост благосостояния. С такими результатами не могли потягаться самые отмороженные демагоги.
Но с оппозицией и СМИ Ли Куан Ю боролся весьма жестко. Он закрывал газеты или ограничивал тираж тех СМИ, которые, как ему казалось, неправильно освещали ситуацию в Сингапуре. При этом Ли Куан Ю никогда не прятался за спорами «хозяйствующих субъектов».
Когда, например, в 1971 году власти закрыли выходящую на китайском газету «Наньян Сан По» и арестовали без суда четырех ее руководителей, они без обиняков заявили, что газета «превозносит коммунизм» и «поощряет китайский шовинизм», изображая «власти в качестве угнетателей китайской культуры и языка».
Ли Куан Ю посадил или разорил многих оппозиционеров: прежде всего за клевету. Сейчас президент Грузии Саакашвили говорит, что он хочет построить «второй Сингапур». Должна сказать, что в первом Сингапуре такие персонажи, как Нино Бурджанадзе, Леван Гачечиладзе или Эроси Кицмаришвили сели бы немедленно.
Сингапур — это хороший пример того, что в политической жизни все взаимосвязано. Как в двойной цепочке ДНК напротив аденина всегда будет стоять тимин, а напротив гуанина — цитозин, так нищее государство, беспощадно борющееся с коррупцией, преступностью и терроризмом, никогда не сможет сделать это с помощью суда присяжных. Нищее государство, в котором правительство пытается сделать народ собственником, никогда не сможет позволить для СМИ той свободы в высказываниях, которая позволит оппозиционным партиям уничтожить само основание этого государства.
Сейчас Сингапур стал значительно либеральней. На недавних выборах оппозиция получила дополнительных четыре места в парламенте и получила бы даже больше, если бы не весьма специфическая избирательная реформа, о которой ниже. Но ответ заключается в том, что оппозиция больше не опасна. Это не коммунисты, которые хотят отменить сами основы государства-корпорации. Это просто миноритарии, которые тоже хотят защитить права акционеров. И акционеры-избиратели с удовольствием голосуют за них, при условии, что прежний, столь успешный менеджмент, сохранит контрольный пакет.
Исламский терроризм
Межконфессиональный мир в многонациональном Сингапуре возник отнюдь не сам собой. Это продукт такой же кропотливой государственной прополки, как зелень и чистота на улицах Сингапура.
В Сингапуре есть значительное мусульманское меньшинство, прежде всего малайцы; меньшинство это менее успешно, а такая ситуация обыкновенно ведет к зависти, представляющей лучшую питательную среду для экстремизма. История Сингапура в 50-х и 60-х была омрачена расовыми и религиозными беспорядками, типичными для нищей страны. Соседи Сингапура все более и более исламизируются, исламский фанатизм в Малайзии и Индонезии становится такой же политической реальностью, как маоистские фанатики в 60-х.
Почему же в самом Сингапуре не было 11 сентября?
Ответ заключается в том, что 11 сентября в Сингапуре было предотвращено. Вскоре после 11 сентября «Джамаа Исламия» планировала в Сингапуре громкий теракт — она собиралась взорвать 7 посольств, потратив на каждое по 2 тонны взрывчатки.
Теракт был предотвращен очень просто: один из мусульман Сингапура донес на мусульманина по имени Аслан, что он, мол, ходит в мечеть, но молится отдельно от всех. За Асланом стали следить. Когда он поехал в Афганистан, его поймали. После того как его поймали, спецслужбы стали слушать его контакты. Их удивило, что друзья Аслана решили заняться импортом удобрений. А именно — импортировали в промышленных количествах нитрат аммония, стандартное сырье для приготовления самодельной взрывчатки. Их взяли: выяснилось, что ребята собирались взорвать 7 посольств.
Этот теракт был предотвращен не случайно. Он был предотвращен именно благодаря тому, что в Сингапуре государство кропотливо контролирует политические и религиозные мутации на первичном уровне. В Сингапуре нет такого, как в Европе, когда радикальные проповедники в мечетях призывают людей к джихаду и превращают мечети в пункты вербовки, а государство потом разводит руками: «ну это же свобода слова». В результате любой исламский террорист в Сингапуре является маргиналом, и на этого маргинала, как правило, доносит коллектив.
Расовые и религиозные беспорядки в Сингапуре маловероятны еще и потому, что для беспорядков нужны гетто. В Европе кварталы и целые пригороды, где добровольно кучкуются представители одной расы или национальности, и куда боятся заходить местные полицейские, стали привычной частью социального пейзажа.
В Сингапуре образование таких гетто просто-напросто запрещено законом. В любом квартале города не может жить больше 25 % малайцев и больше 13 % индусов. (Закон этот часто влечет финансовые потери: допустим, человек хочет продать квартиру, самые богатые все равно китайцы, а китайская квота уже выбрана, и он не может продать китайцу).
А вслед за этим был принят другой закон — о том, что вместо одного кандидата, баллотирующегося от одного избирательного округа, есть 3–4 кандидата, баллотирующиеся в сумме от 3–4 округов. Потому что в противном случае во всех округах побеждали бы китайцы. Как следствие, в Сингапуре китайский шовинист не изберется в парламент, потому что он сразу теряет 25–30 % голосов.
Этот замечательный закон о расовом равенстве имел еще одно, менее публичное последствие: он сделал невозможным победу оппозиции. Потому что для того, чтобы оппозиция победила, ей надо найти не одного кандидата на один округ, а четырех — на четыре. Да еще один из них должен быть малаец, а дельных малайцев немного, а какие есть — те идут в правительство. И кто же будет голосовать за четырех клоунов, если рядом — четыре серьезных человека, из которых, как правило, один министр?
City/state/corporation
Есть страны пятизвездочные, например Франция. А есть семизвездочные — это Сингапур.
Во всех мировых рейтингах Сингапур неизменно входит в тройку лидеров по уровню образования, медицинских услуг, качеству жизни, отсутствию коррупции и глобализации экономики.
При этом с неизменным постоянством мы видим две вещи. Первое: это богатство имеет широчайшую социальную базу. В Сингапуре богат не 1 % населения, не 2 % — по гамбурскому счету богаты все. Нищие и неблагополучные кварталы есть в любом Париже и Чикаго — но их нет в Сингапуре.
Второе: эта страна наплевала на все политкорректные максимы, которые считаются общим местом в Европе. В Сингапуре нет пособий по безработице; нет минимальной заработной платы. По мере старения населения пенсионный возраст был повышен в нем без особых дебатов с 55 до 62 лет. Сингапур платит своим чиновникам огромные деньги и не играет в политкорректную демагогическую игру: «мы слуги народа, поэтому мы получаем гроши».
Сингапур и не думает подписывать бюрократическое фуфло под названием Киотский протокол, но в нем напротив третьего в мире нефтехимического комплекса устроен птичий заповедник, а весь город является природным парком.
Сингапуром правит бюрократия, но это очень странная бюрократия, принципиально отличающаяся от европейской. Европейская бюрократия все время вмешивается в экономику. Она обкладывает тех, кто трудится, непомерными налогами, предоставляет потомственным алкоголикам и наркоманам защиту и преимущества, и регулирует все, что угодно — от выбросов CO2 до величины огурцов.
Сингапурская бюрократия никогда не вмешивается в экономику, но очень часто вмешивается в частную жизнь граждан
Сингапур дважды менял свою политику в отношении рождаемости (сначала ограничивал, а потом поощрял), Ли Куан Ю объявлял кампании, которые в Европе были б заклеймены как политнекорректные (он поощрял мужчин брать образованных (читай — китайских) женщин замуж, он объявил кампанию по повышению уровня образования среди отстающих малайцев).
После кризиса 2008 г. Сингапур фактически уничтожил рынок жилья: сейчас каждый, кто купит частное жилье и продаст его на следующий год, вынужден будет уплатить 16 % от стоимости продажи, а каждый, кто продаст государственное жилье и купит себе новое, уплатит 24 % налога со старого дома. Иначе в крошечном Сингапуре, в котором покупают себе жилье все миллионеры Китая и Юго-Восточной Азии, цены бы взлетели до небес.
В Сингапуре очень сильные ограничения на покупку машин. Как только государство увеличивает свою дорожную сеть, оно увеличивает квоту машин, которых могут иметь сингапурцы, и продает на аукционе certificate of enh2ment — позволение купить машину. COE может стоить дороже машины, а выдается на 10 лет, поэтому все машины в Сингапуре — с иголочки. Однако Сингапур сейчас настолько богат, что несмотря на прекрасно развитый общественный транспорт и астрономические цены на машины (вместе с COE она легко может стоить до 200 тыс. дол., а пятикомнатное жилье в некоторых районах можно купить по 300 тыс.), в Сингапуре на 5 млн. жителей, из которых 3 млн. граждан, приходится почти 1 млн. машин.
Это очень важный момент. В социалистической Европе бюрократия делает вид, что заботится о народе. Она говорит о свободе выборов и свободе слова. Но и то и другое почему-то неизменно приводит к увеличению бюрократических полномочий и количества тех, кто нуждается в помощи государства.
В авторитарном Сингапуре бюрократия заботится о бизнесе и о будущем. В результате нищих в Сингапуре нет, а уровень государственных расходов в ВВП — 20 % — оказывается вдвое меньше, чем в Европе.
Китай
Главной причиной фантастически быстрого развития Сингапура при Ли Куан Ю, как и Пруссии при Фридрихе Великом, был вопрос физического выживания страны, как перед лицом Малайзии и Индонезии так и перед лицом диверсионно-пропагандистской машины китайских коммунистов.
И вот прошло 20 лет, и в 1978 г., после смерти Мао Дэн Сяопин приехал в Сингапур. Он не мог приехать в Гонконг, это была британская колония, он не мог приехать на Тайвань, это был враг. Он приехал в Сингапур. И его реакция была очень простая: мы же тоже так можем! Именно после возвращения Дэн Сяопина из Сингапура в Китае начались реформы, которые, по сути, являются адаптацией принципов Ли Куан Ю к управлению огромным территориальным государством.
Прекрасный будущий мир
Я описываю принципы устройства Сингапура так подробно по двум причинам. Первая заключается в том, что, с моей точки зрения, Сингапур, нравится нам или нет — это государство будущего. В XXI веке сингапурская модель (через Китай) будет доминировать над миром, а звезда Европы и, возможно, США закатится.
Европейская модель государства всеобщего благосостояния быстро исчерпывает себя и оказывается тупиковой ветвью социальной эволюции, неконкурентоспособной по сравнению с сингапурской моделью.
В ней есть два главных недостатка. Первое — как показал опыт, заботу о благосостоянии нельзя переложить с плеч граждан на плечи государства. Иначе избиратели вырождаются в попрошаек, а государство — в неэффективную и коррумпированную бюрократию.
Этот недостаток уже вполне очевиден, и о нем громко говорят и в Европе, и в США. Но есть недостаток второй, о котором не говорит никто, который является самим основанием нынешнего Запада и осознавать который лично мне, как журналисту и писателю, крайне неприятно.
Этот недостаток заключается в том, что, как показал опыт, заботу об идеологии нельзя переложить с плеч государства на плечи граждан . Свобода махать кулаками ограничена расстоянием до чужого носа. Свобода слова тоже не может быть безграничной.
Я не оспариваю право журналистов изобличать коррупцию. Я имею в виду другое, — что именно благодаря лозунгу «свобода прессы есть sine qua non , читатель сам разберется», весь XX век стал веком постепенной капитуляции Запада перед маргинальными поначалу идеологиями, навязываемыми большинству агрессивным меньшинством.
Сначала он привел к капитуляции перед социалистической идеологией, а теперь ведет к капитуляции перед воинствующим исламизмом. Некоторые идеологии надо запрещать, как запрещают наркотики.
Ли Куан Ю никогда не смог бы заставить свою нацию говорить по-английски и никогда не увеличил бы доходы сингапурцев в 40 раз, если бы газеты типа «Наньян Сан По» смешивали его с грязью, как национал-предателя, продавшего китайцев в рабство транснациональным корпорациям и уничтожающего их культуру.
Будущее России
Вторая причина, по которой я пишу этот текст, — это будущее России. Рано или поздно, если Россия хочет выжить, нам придется проводить реформы.
Какие это будут реформы?
Программа нынешней демократической оппозиции поражает крайним инфантилизмом. В целом она сводится к тому, что надо провести честные выборы и от честных выборов все болячки рассосутся сами собой.
Спросишь их, что надо делать на Кавказе, и получишь ответ, что главной проблемой Кавказа является то, что кровавый режим убивает там невинных людей без суда и следствия, и как только в Россию вернется демократия, так Кавказ станет мирным сам собой. Ответ: не станет. Главной проблемой Кавказа являются не бессудные казни, а воинствующие фундаменталисты, которые хотят построить там царство Аллаха. В условиях демократии и мягких законов фундаменталисты начнут размножаться, как кишечная палочка в чашке Петри.
Спросишь, как бороться с бандитами в погонах и без, получишь ответ, что нужны суды присяжных. Глупость: каждый такой процесс будет длиться по десять лет, будет стоить безумных денег, присяжных купят или запугают, бандит выйдет на свободу. Рак не лечат аспирином, а тотально мафиозное общество — судами присяжных.
Если демократическая оппозиция собирается осуществить реформы, которые позволят малоимущему большинству стать собственниками и налогоплательщиками, то как эти реформы уживутся со свободой слова, кричащего на всех перекрестках, что жестокие власти малоимущих обижают и заставляют работать, вместо того, чтобы дать им все даром? А если оппозиция налогоплательщиков и собственников создавать не собирается, то кончит она так же, как Путин.
На самом деле сингапурская, а теперь и китайская модель не так уж нова. Эта новая модель — хорошо забытое старое. Именно так — избиратель, являющийся собственником, но не халявщиком, и государство, обеспечивающее безопасность, но не социальные блага, — были устроены и Великобритания в XVIII веке, и США в XIX. Эта модель разрушилась, прежде всего благодаря наркотику социализма и наркотику бюрократии. Запад ушел на Восток.
На Востоке встает новое солнце.
Поднебесная версия 3.0
Смог
Для человека, который привык по утрам бегать 15 км, Пекин — паршивейшее место на свете. В Пекине всегда летом смог, как в Лондоне в XIX в. У Конан Дойла Шерлок Холмс зажигал спичку, чтобы прочесть надпись на лондонской стене днем, а строили Лондон из кирпича потому, что его не разъедал смог, как мрамор и железо.
В XIX в. над Британской империей не заходило солнце, и Лондон — город нищих, работных домов и жуткого красного кирпича, которого не брал смог, был центром этой империи. Потом со смогом покончили, но вместе с ним, как выяснилось, развеялась и империя.
Смог развеялся над Лондоном — и повис над Пекином.
Сериал
Русский продюсер приехала посмотреть, как снимаются китайские сериалы. Рассказывает: «Они работают без выходных и по 18 часов в сутки. Они бегают по съемочной площадке. Не ходят, а бегают». Потому что за их спиной стоит очередь тех, которые побегут вместо них.
Русский трейдер продает Китаю химическое сырье. Рассказывает: «китайские чиновники и главы госкорпораций работают без отпусков и выходных. Первая встреча — в семь. Последняя — в два. Заниматься бизнесом в воскресенье — норма». За спиной чиновника тоже стоит очередь тех, кто готов вставать в шесть и ложиться в три.
Знакомая итальянка рассказывает со смехом: «В Милан китаянка из богатой семьи приехала учиться индустрии моды. Затрахала всех, потому что могла позвонить по бизнесу в воскресенье. Люди ей говорили: «Но сегодня же воскресенье». А она отвечала: «Но я же вам плачу деньги». Раньше такое рассказывали об американцах.
Труд
Труд сделал из обезьяны человека, а из Китая — сверхдержаву.
В Китае есть целые деревни, в которых в каждом дворе производят запорную арматуру. Деревни, в которых в каждом дворе делают мебель. В Фошане — городе-миллионике в провинции Гуаньдун — улица, заполненная образцами этой мебели, идет через весь город.
Помните «большой скачок вперед» и печки, в которых плавили сталь в каждом дворе? Черт знает как это возможно с технологической точки зрения, но то, что не удалось Мао, удалось тысячам частников. Я знаю историю китайского миллионера, который — как и вся его деревня — начинал с такой печки во дворе. Потом у него появилось две печки. Потом три. Потом родичи скинулись на кредит, и у него появился заводик. Потом — завод. Потом — второй…
«Родичи скинулись на кредит» — это вообще очень частый способ финансирования в Китае. Хотя деньги можно взять и в банке. Банк развития Китая — один из крупнейших в мире и прибыльнейших, и, разумеется, государственный, но минимальный кредит, который можно взять в банке, составляет 3 тыс. юаней, или 500 дол. Почувствуйте разницу с нашим ВТБ.
Еще недавно химическое производство в Китае могло выглядеть так: стоит во дворе в деревне контейнер (обычный, в котором товар возят), и в него заливают реагенты. И начинается реакция. Что там за варево получается и куда оно из этого контейнера течет — это вопрос отдельной эпиталамы.
Китайские рабочие, приехавшие из сел, вкалывают по 12 часов в сутки, с одним перерывом на обед, с тремя перерывами на сортир, спят тут же, в бараке, и получают 500 дол. в месяц, но не думайте, что они их тратят. Они их сберегают. Через пять лет такого каторжного труда китаец получит 30 тыс. дол. — и он откроет на эти 30 тыс. дол. лавку, и с этого начнется его путь к богатству.
Образование
Сильней необходимости труда — только необходимость образования. Благодаря системе экзаменов и уникальной бюрократической традиции образование было фетишем для китайцев в течение последних двух тысяч лет. Как американец мог стать миллиардером, так китаец, получив образование, мог из крестьян стать первым министром. На обучение сына откладывает вся семья, годами — ведь это и ее шанс выбраться из нищеты.
Образование платное, даже в школе, и это правильно, ибо пример России доказывает, что то, что не имеет цены, не имеет и ценности. Образование как инвестиция в себя, как способ выбраться из нищеты (а не как способ откосить от армии, бездельничать и пр.) — в современном Китае социальный движитель номер один.
В американских университетах учатся 64 тыс. китайцев (против 1,5 тыс. русских), и большинство этих китайцев вернутся домой, часто — поработав в США и получив американский паспорт. В каждой крупной китайской госкорпорации обязательно найдется один-два руководителя с американским паспортом, безупречным английским и европейским именем перед китайской фамилией. При этом в Китае, в отличие от России, есть уже несколько десятков первоклассных вузов, диплом которых признается во всем мире.
Индонезия
Знакомый прилетел в Пекин из Индонезии.
— Странная страна, — говорит он про Индонезию. — Когда Сухарто был у власти, он приказал всем школьникам в стране покупать обувь в компании, которая принадлежала его внуку. Теперь Сухарто давно нет, и новый президент только что обязал чиновников покупать обувь у местного производителя, который, по слухам, принадлежит его зятю.
Замолкает и мечтательно произносит:
— Здесь бы за такое расстреляли.
Россия
Россию китайцы называют «медленно тонущий корабль».
Неоднородность
Говорить о «Китае вообще» не всегда правильно, как не всегда правильно говорить «вообще о Европе». Китайские провинции отличаются друг от друга не меньше, чем сицилийские крестьяне — от финских фермеров. Главное различие проходит между богатым побережьем, где давно начались экономические реформы, где уровень жизни не уступает Европе и где деревни давно уже не деревни, а процветающие части промышленного мегаполиса, — и внутренними районами, где силы партии царствуют безраздельно и где в селах страшно и скученно.
Для большинства стран третьего мира, как и для Англии XIX в., характерна беспорядочная урбанизация — когда сельское население бежит в город и селится там, без работы, в бараках и фавеллах. В Китае без разрешения и без квоты из села не уедешь, и именно поэтому Пекин не похож на ужасающий диккенсовский Лондон. Китайские рабочие все равно работают так же, как в Лондоне в работных домах — но на это право на каторжный труд надо еще получить бумажку.
Избыточного населения в центральных и западных провинциях насчитывается сейчас где-то 150 млн., и, по правде говоря, молодому человеку из села, если он не получил разрешение на выезд и если у него нет денег на университет, ничего не светит. Единственная его надежда — армия, куда очередь и конкурс. Это очень несправедливо, но, возможно, страшный закон человеческого развития заключается в том, что развитие происходит быстро именно тогда, когда в затылок тебе молчаливо дышат те, кто несправедливо — именно совершенно несправедливо — лишен права на образование и богатых родителей.
Домашние животные
В Пекине нет зелени, домашних животных и детей. Те, которые есть, избалованы и раскормлены. Старшее поколение пекинцев подтянуто и стройно, у девушек точеные фигурки и походка кинозвезд. Но дети, как и европейцы — сплошь и рядом толсты. Поколение «маленьких императоров», плод политики ограничения рождаемости, дети, которых балуют две бабушки, четыре прабабушки, четыре прадедушки и вся остальная семья.
Советское прошлое
Советское прошлое лежит на Пекине тяжелым клеймом.
Поймите правильно. Пекин — город богатый и обеспеченный. Это не Манила и не Бомбей, где ты выходишь из такого же, как в Лондоне, «Мариотта» и видишь третий мир с нищими, попрошайками и пр. Это тем более поразительно, что еще 30 лет назад Пекин состоял из площади Тяньанмэнь с портретом Мао, глухого компаунда, где жила компартия, и сахэюаней, где все стучали друг на друга и где на весь квартал убогих домов была одна уборная.
20 лет назад трафик в Пекине был такой: одна полоса для велосипедов, другая — для машин. В прошлом году из-за перенаселенности Пекина машинами была введена квота: 240 тыс. машин в год, и право купить машину разыгрывают в лотерею. Машины по главным улицам едут в шесть рядов, и над светофорами горит схема соседних улиц и пробок: впрочем, китайская пробка, в отличие от московской, всегда едет.
Но советское прошлое лежит на Пекине, как и на Москве, неистребимым клеймом. Казенные здания, унылые коробки новых домов (пускай и с двумя ватерклозетами на квартиру), забитые машинами перекрестки, почти полное отсутствие зелени, скудные городские парки, над которыми торчат непременного традиционного вида воротца с красной загнутой крышей, смотрящейся довольно нелепо в этом царстве перемешанного со стеклобетоном совка. На примере Пекина и Москвы видно, что ничто так не убивает город, как коммунизм.
Почему Пекин?
Вообще Пекин — отвратительное место для столицы, как, впрочем, и Москва. Ленин вернул столицу в Москву из Санкт-Петербурга, потому что Кремль не так легко было взять, как Зимний Дворец.
Черт его знает, почему Мао сделал столицей Пекин, может, тоже из-за глухих стен Запретного Города? Это, в конце концов, столица маньчжурских завоевателей, все равно как в России ставка Батыя. И ни черта исторического в этом Пекине нет. Это вам не европейские города с многочисленными частными особняками и соборами. Пекин при маньчжурах был так — Запретный Город, а вокруг — вселенская срань. При коммунистах стало то же самое плюс смог.
Пекин расположен крайне неудачно, в кольце гор, еще двадцать лет назад это кольцо заполнял смог от бесчисленных угольных печек, которыми отапливались сахэюани, и металлургического комбината в черте города. Теперь на месте сахэюаней встали удобные небоскребы, а меткомбинат вывели из города к Олимпиаде, и весь смог в Пекине — от песка, надуваемого из пустыни, и бесчисленных автомобилей, за двадцать лет сменивших бесчисленные велосипеды.
Разница
Разница же между Москвой и Пекином в том, что за пределами 14-миллионного Пекина лежит полуторамиллиардный Китай, многие города которого ни богатством, ни населением не уступают Пекину.
А за пределами сытой и модной Москвы ничего нет. В прошлом году я ехала на машине от Петрозаводска до Москвы и по пути вдоль дороги не видела ни единого дома, в котором физически можно жить. Правду сказать, и небо над всей дорогой было голубое, а ценность голубого неба понимаешь только тогда, когда не видишь его неделю.
Я понимаю китайцев, которые уезжают в Европу просто потому, что небо там голубое, в речках течет вода, а не таблица Менделеева, и еда нормальная, ибо, увы, китайская еда сделана примерно из того же, из чего сделаны китайская вода и китайский воздух. Это большая проблема для нынешнего Китая: отток мозгов в поисках даже не свободы, а просто голубого неба. 65 % купленных в прошлом году в Лондоне домов купили богатые китайцы.
Новые левые
Китайский журналист из числа «новых левых» жалуется мне с напором:
— Чиновники и богачи забрали все наши деньги! Они пируют на банкетах, а мне не на что квартиру купить! Эта несправедливость происходит из-за того, что страна лишена свободы!
— Вы уверены, — осторожно спрашиваю я, — что это ваши деньги чиновники проедают на банкетах? И что если разделить деньги, потраченные на банкеты чиновников, на всех нищих Китая, то каждый из них сможет купить себе квартиру в Пекине?
— Вы знаете, как они управляют страной? — горячится мой собеседник, — они лгут народу! Они затыкают рот СМИ! Они после катастрофы поезда похоронили вагоны вместе с телами. Все это — из-за отсутствия демократии. Раньше ведь квартиру давали всем!
Самая идиотская фраза
Самая идиотская фраза, которую я слыхала — и постоянно слышу о Китае — звучит так: «Китайское экономическое чудо основано на беспросветной нищете народа. Кончится нищета — кончится и чудо».
Как будто в Китае это происходит ради чего-то другого, кроме как чтобы кончилась нищета. И как будто есть какой-нибудь способ покончить с нищетой.
Перемены
Если бы попытаться одной фразой выразить мои впечатления о Китае, то эта фраза — скорость перемен.
Развивающееся общество — как взлетающая ракета. Гигантское ускорение порождает гигантскую перегрузку. Каждый новый момент времени — новая ситуация, малейший перекос — и все взорвется, но эти нагрузки именно и являются следствием того, что ракета взлетает.
Китай меняется быстрее, чем модели iPhope . То, что вы слышали о Китае позавчера, вчера уже устарело, то, что вы слышали вчера, устарело сегодня.
Внутреннее потребление
Последние три тысячи лет китайцы занимались тем, что сберегали. Американцы тратят, русские пьют, китайцы сберегают. В плохие времена китайцы сберегают больше. Это такой ответ китайца на кризис — сберегать больше.
После кризиса 2008 года партия объявила программу стимулирования внутреннего спроса. Программа получилась, как все у китайской компартии. Однако результатом стал дикий взлет цен. Мой «новый левый», предлагавший забрать деньги за банкеты и купить на них квартиры, не зря жаловался. Цены на жилье в Пекине сейчас выше, чем в Москве. Результат — социальное недовольство.
В Китае вообще все очень конкретно. Раз они едят на банкетах, а я не могу квартиру купить, значит, нам нужна свобода и новый Мао.
Огораживание
В Китае сейчас, как в Англии в свое время, происходит всеобщее огораживание — крестьян сгоняют с земли. Только в Англии, как вы помните из учебника истории, это сделали овцы, а в Китае это делают девелоперы.
Согнать крестьянина довольно легко: земля государственная, у крестьян она в аренде, есть прописанные механизмы изъятия, и когда много лет назад закон принимался, то он был для крестьян вполне выгоден. Крестьянин получал статус городского жителя со всеми бенефитами и цену трех лет урожая.
Теперь бенефитов нет, а разница в цене сельскохозяйственной земли и того жилого комплекса, которого на ней построят — астрономическая.
Соответственно, девелоперы нанимают бандитов, чтобы уговорить крестьян, а китайские крестьяне, которые замечательно организованы (все великие династии Китая погибли в результате крестьянских восстаний), частенько дают им отпор. 70 % народных возмущений связаны с землей. Самая крупная битва произошла в октябре 2004 г. возле городка Диэян, в провинции Гуандун, когда несколько тысяч крестьян бросали самодельные бомбы в несколько тысяч полицейских.
Порог вхождения в бизнес
Двадцать лет назад порог вхождения в бизнес был как в Америке времен Джека Лондона. Ты мог приехать из деревни, в 16 лет открыть лавку и стать миллиардером. Именно так начинал свой путь Хуан Гуаньюй, хозяин Gome Appliаnces , который еще три года назад был самым богатым человеком в Китае, а потом сел за инсайдерскую торговлю. Иные студенты с Тяньаньмэнь (если их не убили) стали миллионерами. Понятно, что если тебя давили танками, а потом ты стал миллионером, то порог вхождения в бизнес — ноль. Не нужно ни связей, ни капитала, ни образования.
Сейчас миллионеры выросли, у них дети, дети образованные, у членов партии тоже дети, все чешут друг другу спину, новая элита, порог вхождения в бизнес очень вырос. Тебе нужно образование, нужны связи, для образования нужны деньги. За двадцать лет все поменялось.
Дети
Все знают, что в Китае нельзя иметь больше одного ребенка на семью. За это исключают из партии и лишают социальных благ. Но ведь на богатых-то эта мера не действует, а богатых в Китае теперь полно: «ламборгини» там в прошлом году было продано больше, чем в любой другой стране. Понятно, что когда ты покупаешь «ламборгини», а тебя грозят лишить бесплатного детского садика, это мало пугает. Проблема — они не заводят второго ребенка. Можно — уже не заводят.
Кстати, этот биологический парадокс — с детьми — может быть, лучше всего характеризует скорость перемен. Нынешнее поколение богатых китайцев, фантастически успешное, перебравшееся за двадцать лет из сахэюаней в небоскребы, — это продукт такого социального дарвинизма, перед которым даже Англия XVIII века отдыхает. А какими будут их дети, «маленькие императоры», над которыми дрожат две бабушки, двое дедушек и четыре прабабушки, раскормленные поросятки, наследующие худым и подтянутым взрослым?
Китай — как айфон
Итак, еще раз: все, что вы слышали о Китае еще два года назад, может быть неправдой. Китай совершенствуется, как модели компьютеров. Вчера компьютер занимал целый этаж, а сегодня лежит в сумке. И все, что вы знаете о вчерашнем компьютере — устарело.
Вам говорили, что в Китае губернаторов увольняют, если у них в провинции не растут иностранные инвестиции и ВВП? Уже неправда. Совсем недавно партия сказала — у нас слишком быстро растет ВВП. Экономика перегрета. Растет стоимость жилья. Китайские банки объявляют рекордные прибыли, что лучше, чем объявлять рекордные убытки, как западные — но это прибыль за счет переоценки активов. ВВП вырос за счет роста цен.
И для губернаторов вводятся уже другие параметры, например, количество занятых. В городе Чунцин провинции Сычуань была история — бизнес стал жаловаться на мафию. В один день назначили нового секретаря горкома — Бо Силая — и арестовали 300 полицейских. Теперь Бо Силай ввел новую моду — там народ собирается по утрам и поет революционные песни. Народу очень нравится.
Преимущества без недостатков
Китай перенимает все преимущества демократии без всех ее недостатков. Это не моя фраза, ее подарил мне мой приятель Владимир Невейкин, бизнесмен и китаист. (Вообще-то все китаисты, которых я знаю, стали бизнесменами, чего нельзя сказать об арабистах или, скажем, выпускниках романо-германского отделения филфака.)
У демократии есть два колоссальных преимущества перед любым видом правления — сменяемость руководства и обратная связь. Со сменяемостью все просто, это правило, учрежденное Дэн Сяопином — через десять лет руководитель должен уйти. Ушел сам Дэн, ушел Цзян Цземинь, сейчас уходит Ху Цзиньтао, преемник известен — Си Цзиньпин.
Преемник известен заранее, неизвестны его взгляды (при выборах, заметим, наоборот: кто победит, неизвестно, а вот взгляды победителя известны заранее). Причем в Китае эти взгляды будут неизвестны, даже когда он уйдет. Потому что решения будет принимать не он один, а все 9 членов Политбюро.
Это очень важно понять: Китаем правит не один. Китаем правят немногие. Высшее руководство компартии, не соблазняя народ и не пляша публично на костях Мао, похоже, тихо поклялось, что больше ни за что и никогда Китаем не будет править один человек.
Обратная связь
Одна из самых популярных социальных аксиом гласит, что в демократиях через выборы и через свободную прессу существует обратная связь между правительством и народом, и это делает режим устойчивым.
В Китае ни выборов, ни свободных СМИ нет, но обратная связь очень высока. Это вопрос выживания власти. Как я уже писала, в Китае народ организован превосходно, и все великие китайские династии пали в результате народных восстаний.
Локальные волнения — когда община сообща громит девелопера, требует перенести вредное производство или забрасывает камнями полицейский участок — случаются довольно часто, но это именно локальные пожары, которые не опасны. Опасны они станут в двух случаях. Если они превратятся во всеобщий пожар с помощью некой идеологии (это могут быть рациональные и законные требования прав и свобод граждан, а может быть и безумная секта вроде фалунь гун) или если власти не будут на них реагировать.
Поэтому власть реагирует и прислушивается.
Один из самых удивительных инструментов обратной связи — это агентство Синьхуа. Синьхуа отличается от прочих новостных агентств тем, что его журналисты зачастую пишут статьи для внутреннего пользования. Это совершенно официально. Есть статьи для внутреннего, есть для внешнего пользования. Есть глава Синьхуа в провинции, и это второй человек после партсекретаря. Он занимается чем-то средним между журналистикой и внутренней разведкой.
Сейчас появился второй механизм обратной связи — блоги. Все знают, что в Китае нет свободного Интернета и запрещен Twitter , Youtube и Facebook . Это на 40 % коммерческая история, потому что в Китае 300 млн. потребителей Интернета (в абсолютных цифрах это больше, чем в любой другой стране, включая США), и жалко их отдавать иностранным дьяволам, а на 60 % — политическая, потому что китайцам важно, чтобы поставщик данной услуги и его сервер находился на территории Китая и в любой момент снял бы что-то или был отключен.
При этом вместо Google есть Baidu , а вместо Twitter — куча китайских микроблогов (а китайский микроблог — это вам не английский, 140 иероглифов — это не 140 букв), и там сидят 300 млн. человек.
Среди них, разумеется, хватает китайской сурковщины. За поддерживающий правительство коммент вроде бы платят по пол-юаня, но самое главное — в Китае отслеживают то, что пишут в блогах, в рамках обратной связи. Правда, логику китайской бюрократии трудно понять. Например, в 2009 году, в разгар погромов в Урумчи, Китай запретил сразу три местных клона Twitter — Фанфу, Цзивай и Дигу, заподозрив их в том, что погромщики использовали их для координации. Новые клоны Twitter вроде бы имеют внутреннюю цензуру — там сидит целая команда, которая проверяет сообщения.
Но вот парадокс — сразу после недавнего крушения скоростного поезда по местным микроблогам пронеслась лавиной волна сообщений о том, что власти спешно похоронили вагоны вместе с телами. Это было заведомое вранье, геббельсовщина настолько откровенная, что я лично не сомневаюсь, что ее придумали либо фалунь гун, либо новые левые. Но удивительно, что ее не останавливали — похоже, что китайская власть хотела оценить скорость распространения эпидемии и замерить градус недовольства.
В Китае, в отличие от России, к Интернету реально прислушиваются. Когда два года назад парочка студентов, Ли Лигуо и Бай Ванлун записали всколыхнувшую Интернет «Песенку муравьев», ее обсуждал всекитайский съезд народных депутатов.
Мгновенная реакция
Когда я говорю, что обратная связь в Китае иногда лучше, что есть в демократии, я имею в виду следующее. Во-первых, авторитарная власть решения принимает мгновенно. Начинаются погромы в Синьцзяне — мгновенно туда вводится армия. Население протестует против химкомбината в Даляне — мгновенно принимается решение перенести химкомбинат. Лондонских беспорядков в Китае не было бы, потому что на следующий же день на улицах китайского Лондона стояли бы танки.
Во-вторых, у демократий есть неприятная проблема — проблема положительной обратной связи. Связь-то есть, но очень часто она расшатывает систему. Если СМИ под влиянием левых начинают писать, что система несправедлива, что бедных обидели, что надо все поделить, то бедные очень быстро начинают верить, что им надо не богатеть. Им надо делить.
Вот это тоже надо иметь в виду. Если в авторитарном обществе очень велика опасность положительной обратной связи, которая заключается в том, что СМИ врут для власти, а власть верит в свое вранье, то в демократическом обществе очень велика опасность, при который СМИ угождают большинству, а большинство верит в собственное вранье.
Коррупция
Если что и может остановить экономический рост в Китае, то это коррупция. Коррупция эндемична для любого общества, построенного на всемогуществе бюрократии, а китайская бюрократия очень могущественна.
Вообще каждая страна и эпоха создает свои термины для описания тех деловых отношений, которые в ней есть. Эти термины нельзя перевести, они входят в другие языки без перевода. Такие понятия, как «капитал» или «компания», не существовали в древнем Риме, а потом там не было ни капитала, ни компаний. В России есть свои непереводимые бизнес-термины — распил, откат и занос.
В Китае такой непереводимый бизнес-термин — это гуаньси. Гуаньси — это связи.
Что такое гуаньси? Допустим, ты бизнесмен, у тебя есть некий проект. Ты приходишь к чиновнику и знакомишься с ним. Ты просишь его об услуге. Он тебе ее окажет бесплатно, особенно если он должен ее оказать. Вот если партия в этот момент просит прекратить открывать рестораны и начать открывать IT — бизнес, и ты пришел с IT — бизнесом, то тебе все будет бесплатно, зеленый свет, никто у тебя деньги не будет вымогать. Но вот если ты сделал сделку, и чиновник тебе помог, и вы посидели в ресторане (в Китае это очень важно), и напились вместе (это не менее важно), и он тебе помог и со второй сделкой, и с третьей, то может быть, если тебе повезет, родственник этого чиновника войдет с тобой в долю. И на смазанных колесах эта телега поедет еще веселей.
Гуаньси — это не всегда коррупция, но коррупция — это всегда гуаньси.
У меня вообще ощущение, что когда говорят «коррупция», в разных странах под этим разумеют совершенно разные вещи. Это как говорят H2О, только у одних это тропический ливень, а у других вечная мерзлота.
Вот есть, допустим, Индия. Демократическая страна с чудовищным уровнем коррупции. «Я приезжаю делать проект, — рассказывает мне знакомый бизнесмен, — и мне открыто говорят, что вы, инвестиционные банкиры, получаете от сделки success fee . Я тоже хочу success fee . И проблема не в том, что он хочет деньгами и заранее, а в том, что через два года проект не сделан, проходят выборы, старый чиновник вылетает, новый хочет новую success fee . И человек, который мне это рассказывает, рад, что в Китае чиновники хотя бы не избираются.
Вот есть Индонезия, в которой правительство обувает своих граждан в буквальном смысле — в обувь с фабрики родственника президента. И в Китае за такое расстреляли бы в 72 часа.
Вот есть Россия, в которой вообще все за пределом добра и зла: и деньги возьмут, и дела не сделают, и еще, если возмутишься, посадят, чтобы под ногами не путался.
Так вот, должна сказать, что так, как в Индии, Индонезии или России — в Китае просто не бывает. Чтобы «деньги вперед» — не бывает. Чтобы продавалась должность или место в университете — не бывает.
Читать бесплатно другие книги:
