Русский булочник. Очерки либерал-прагматика (сборник) Латынина Юлия

Евровоздух

В августе была я в Пекине.

И вот я только что вернулась из Северной Италии. Я бегала по Милану, мимо безумного замка Сфорца, — мрачной крепости параноика посереди равнинного города, по туринским паркам вдоль По, по аркадам (14 км аркад, защищавших горожан от палящего солнца — ярчайшая особенность архитектуры Турина), над решетками, под которыми теперь грохочет метро, а когда-то кипели жизнью улицы римского еще времени, дышала прозрачным евровоздухом.

И поймала себя на мысли, что я впервые в жизни совершенно не завидую экологически чистой, гуманной, холеной Европе. И страшно завидую Китаю.

Север и юг

Италия разделена на Северную и Южную. Север богат, Юг нищ. Причина нищеты — мафия. Она убивает экономику, как гербицид — траву. Вдоль 80 километрового шоссе Палермо-Траппани до сих пор ни одной автозаправки: не могут договориться, кому платить. Четверть века не могут докончить шоссе от Неаполя до Реджио ди Калабрия: воруют-с. Это тем более примечательно, что возле Реджио ди Калабрия находится крупнейший контейнерный порт в Средиземноморье.

В свое время великая Джейн Гудолл жила вместе со стадом шимпанзе в танзанийском национальном парке Gombe Stream . Шимпанзе не самые кроткие животные, но особого смертоубийства Гудолл не наблюдала. Через восемь лет смертоубийство началось. Причиной была халява — сотрудники парка, чтобы ближе наблюдать шимпанзе, начали давать им еду.

Южная Италия — тот же танзанийский парк (или российский Кавказ). Север содержит Юг, и эти халявные деньги и создали мафию, как деньги ООН создали ХАМАС. Сегодняшняя сицилийская мафия родилась не в XIX в. Она родилась в 60-х, когда правительство стало выделять огромные деньги на развитие местной инфраструктуры, и началось то, что в истории называется «разграблением Палермо» — то есть реконструкцией Палермо мафией на бюджетные деньги.

Чтобы развить Юг, правительство предлагало компаниям любые льготы. В результате, когда в 60 х «Фиат» собирался построить завод в Калабрии, он услышал практически прямым текстом: «Мы не заинтересованы в том, чтобы вы дали людям работу. Мы заинтересованы в том, чтобы они зависели от нас».

Это не значит, что мафия не помогает бедным. Наоборот — всегда и везде, от сицилийских донов до Пабло Эскобара в Медельине, мафия помогает — охотно. И зорко смотрит, чтобы никто не мог помочь кроме нее. И чтобы человек не мог заработать на жизнь сам.

И знаете, какая удивительная вещь? Вы не найдете человека, который будет благодарен ну, скажем, компании «Фиат» за построенный для рабочих дом. Ха, куда там! «Эти сволочи построили для нас дом, но! Они ведь, гады, заставили нас для этого работать». А вот какому-нибудь дону готовы ручку целовать и за меньшее; так банан, выделенный подчиненному вожаком стаи, неизменно вызывает прилив любви к вожаку.

Регионы, контролируемые мафией, безопасны — но для своих. Если лавочник платит мафии, он может не страховать лавку — ее не ограбят. А как же случайный напившийся подросток? — спросите вы. А их нет. А случится? Найдут и зарежут. Там, где есть организованная преступность, неконтролируемой преступности нет. И это не очень хорошо говорит о современном государстве. Как так? Огромное государство не знает, кто ограбил лавку, а мафия — всегда знает?

Ихний Кавказ

Итальянский Юг — как российский Кавказ. Если бы южане этнически отличались от северян — быть бы крику «Италия для итальянцев». Впрочем, кричат и так. Требования политической или, по крайней мере, экономической независимости Северной Италии раздаются все чаще. Север устал кормить Юг.

Поэтому теперь Юг будет кормить Евросоюз. До 2013 года Евросоюз собирается инвестировать в Южную Италию 44 млрд. евро, желательно во что-нибудь экологическое. Сицилия уже стала в Италии пионером по числу ветряков, за экологически чистую электроэнергию которых платят по тройному тарифу. Как же благородным донам пройти мимо такого душеспасительного дела, как спасение планеты от глобального потепления? Можно без преувеличения сказать, что эти две сущности — европейская бюрократия и организованная преступность — нашли друг друга.

Мафия и профсоюзы

Почему северяне терпели сорок лет, а теперь ропщут? Потому что у Севера у самого дела неважны.

Ту роль, которую на Юге играет мафия, на Севере играют профсоюзы. Итальянская экономика одряхлела; налоги в Италии самые высокие в Европе (и их, разумеется, не платят), суды тянутся вдвое дольше, чем в Англии, гигантское количество групп интересов занимается обеспечением своего благосостояния за счет других групп.

Магазинчики «обедают» с 12.00 до 16.00, а потом негодуют на китайцев или супермаркеты, работающих хоть в четыре утра. Права трудящихся надежно защищены, дырки заткнуты, уволить работника невозможно, и поэтому его нанимают на временный контракт. Когда мудрые профсоюзы в своем рвении заткнули и эту дырку, запретив временные контракты более чем на три года, людей стали брать на три года и увольнять.

200-300

И тем не менее Италия остается вторым по величине (после Германии) европейским экспортером. Как же, несмотря на законы и налоги?

Абсолютное большинство итальянской промышленности — это фирмы по 200–300 человек. Выше — запроверяют. Еще одна типичная черта этих фирм — это семейный бизнес. IPO для итальянского собственника — это исключение; это все равно что продать свой частный дом под автобусную остановку. «Зачем мне IPO ? Это хорошая компания», — сказал как-то Берлускони.

Поэтому большинство компаний управляется не наемными менеджерами, а хозяевами или их внуками. А так как на внуках природа часто отдыхает, они управляются из рук вон плохо. И так же, как в XVII веке разбогатевшие пополаны в Италии скупали землю, крупнейшие итальянские компании уходят в секторы, смежные с государством. «Пирелли» занялся телекоммуникациями, «Фиат» — энергетикой, «Беннетон» стал строить дороги.

«Фиат»

40 лет назад «Фиат» был градообразующим предприятием для Турина, как «АвтоВАЗ» — для Тольятти. Двести с лишним тысяч человек работало на «Фиат», и столько же — на поставщиков.

Теперь в бывших цехах «Фиата» в Линготто — гостиница, выставочный центр и торговый молл. Большую часть продаж «Фиат» имеет от своего производства в Бразилии. Восточную Европу обслуживает завод в Польше, год назад глава «Фиата» Серджио Маркионе опубликовал открытое письмо, в котором заявил, что если он не договорится с профсоюзами, то штаб-квартира компании переедет в США. Мы встречаемся в головном офисе в Линготто с одним из руководителей компании, и я спрашиваю:

— Скажите, сколько людей в Италии работало на «Фиат» сорок лет назад и сколько — сейчас?

Мой собеседник меняется в лице, как советский директор, которого упрекнули в невыполнении плана по посеву свеклы.

— Это неправильная постановка вопроса! — взвивается он, — мы стали глобальной компанией.

Разумеется! Но на мою просьбу посмотреть конвейер мне ответили, что это, к сожалению, не имеет смысла — он в данный момент не работает. Рабочие — в оплачиваемом отпуске. Вместо конвейера мне предложили посмотреть музей.

Мондови

Мы с моей приятельницей Анной Зафесовой едем в дивные пьемонтские предгорья, в крошечный Мондови, на встречу с Алессандром Батталья, директором Silvateam .

Silvateam — типичный семейный бизнес. 154 года назад три ее соучредителя занялись получением натуральных дубильных веществ и к концу XIX в. обзавелись пятью заводиками по переработке каштанового дерева в Мондови, Фрабозе, Пампарато и Саньелло. Нетипичен он в том, что не выродился, наоборот, Silvateam — лидер в своем (крошечном) сегменте рынка. В 2001 году Silvateam купила производство в Перу, в 2004 году пришла в Китай, в том же году — в Бразилию.

— Проблемы есть во всех странах, — говорит Алессандро Батталья, — но в таких странах, как Бразилия, есть и проблемы, и возможности, а в Италии есть только проблемы.

Из 1200 работников Silvateam 900 теперь работают за границей, а в Мондови на заводе работают албанцы. Вкалывать за 1000 евро в месяц, за зарплату чернорабочего, местные гнушаются.

— Я плачу рабочему 1000 евро, а государству я за этого рабочего плачу 1200, — говорит Алессандро, — но это не самая большая проблема. Самая большая проблема та, что ты не можешь увольнять лентяев.

Еще недавно Алессандро был президентом местной Confindustria (в Италии все объединено в профсоюзы, в том числе и предприниматели), но пару лет назад случилась неприятность. Silvateam польстилась на 12 млн. евро из тех 44-х млрд., которые Евросоюз отпустил на южноитальянскую мафию, и стала модернизировать свой завод в Калабрии.

Из этих денег 200 тыс. евро убежало куда-то не туда, и калабрийский судья решил, что Алессандро — преступник. Ясен пень: судье из Калабрии трудно отыскать преступников ближе, чем в Пьемонте. Алессандро задержали, с шумом и непременной пресс-конференцией, а после пресс-конференции калабрийский судья в тот же день сплавил дело судье пьемонтскому. Через несколько месяцев все обвинения с Алессандро были сняты, но с поста главы местного РСПП он вылетел.

Мораль: если ты не член ндрангетты, не строй в Калабрии на еврохаляву.

Судьи

Судьи — это вообще большая проблема Италии. Судьи превратились в политическую силу, которая решает, кто будет править Италией, причем эта сила никем не избрана. Судьи жутко любят бороться с несправедливостью, но как-то не против мафии (посмертная слава а-ля Борселино никого не прельщает), а против знаменитых актеров, членов королевской семьи, и, разумеется, бизнесменов, и все это со сливом прослушек в прессу, шумными пресс-конференциями и последующим тихим издыханием дела за полным его пшиком.

Кроме того, тем, кто ищет популярности, неприлично трогать левых. Поэтому итальянские интеллектуалы обсуждают, сколько Берлускони платил проституткам, но никогда почему-то не обсуждают вопросы приватизации предприятий Романо Проди.

Фоссано

А вот еще типичный итальянский бизнес: местечко Фоссано, завод компании Maina . Maina — компания не просто итальянская, а эксклюзивно итальянская. Делает она pannetonе — это такой местный кулич, который едят на Рождество и на Пасху. Основал компанию, как полагается, нищий выходец с Юга, который без гроша в кармане горбатился на какую-то булочную, а потом вместе с братом выкупил в 1969-м заводик, фотографии которого гордо стоят теперь в офисе, и который сейчас, в век евростандартов, был бы закрыт, как чумной барак.

В офисе нас встречают двое руководителей компании — двоюродные братья Уго и Марко. Отцы их сидят тут же, семидесятилетние, успешные, ухоженные, еще в полном соку. По стерильному цеху, где, как на параде, шагают в печку ряды pannetone , нас ведет третий сын, инженер. (Всего сыновей пятеро, два экономиста и три инженера, и все при компании.)

Pastamadre , «мама-тесто», из которого делают все pannetoni , ровесница компании — ей ровно 46 лет. «Мама-тесто» устроено, как амеба. Каждый день «маму-тесто» режут пополам, и одну половину пускают на завтрашнюю выпечку.

Вообще-то это общеизвестный факт, что в Италии со стороны Китая конкуренции не боятся прежде всего нишевые компании, особенно в сегменте luxury — всякие там «феррари» с ручной выточкой гаек и Дольче с Габбаной. Но Maina — это такая уникальная компания, которая может не бояться конкуренции даже со стороны Милана. Дело в том, что дрожжи питаются местным воздухом и местной водой. Если перевезти «маму-тесто», ну, в Рим — то он там надышится другим воздухом!

Короче: Mainа производит чисто итальянский продукт, производит его только в Италии, и конкурирует только с другими итальянскими компаниями, работающими в точно таких же условиях. И занимает 14 % рынка. Поэтому Уго и Марко — очень счастливые люди.

— К тому же у вас нет проблем с трудовым законодательством, — говорю я, — рабочие-то сезонные. Если кто лентяй, вы его не нанимаете на следующий сезон — и все.

— Есть! — хором отвечают Уго и Марко. — Рабочие сезонные, но по закону мы должны сначала предложить работу тому, кто у нас уже работал. Это невероятно! Человек — лентяй, а мы не только не имеем права его уволить, но не имеем даже права его не нанять!

Пенсии

Джордио Арфарас, партнер недавно основанного финансового бутика Solutions Capital Management , говорит мне:

— ВВП Китая на душу населения — 4 тыс. долларов. Мой 90-летний отец получает от государства бесплатно лекарств на 1000 евро в месяц. За четыре месяца мой отец получает больше, чем подушевой ВВП Китая за год. Сегодня средний возраст итальянца — сорок пять лет. Что будет, когда он станет пятьдесят? Откуда молодые заработают столько денег, чтобы платить старым?

Это самый главный вопрос Италии. Но чтобы задать этот вопрос, нужно быть не политиком, который думает о голосах, а государственным деятелем, который думает о стратегии. Государственных деятелей в Европе больше нет.

«Фиат-пионер»

Что такое фашизм? Разновидность социализма; всеобщее избирательное право плюс социальные гарантии плюс вождь. Прежде всего фашизм — это противник классического либерализма XIX в. (Фашизм полностью и абсолютно противостоит доктрине либерализма — писал Муссолини в «Манифесте фашизма».) Фашизм родился в Италии вместе с коммунизмом и массовым производством: в 1919 году Джованни Аньелли съездил к Форду и привез из США идею конвейера, в 1919 же году был запущен «Фиат-501», в 1919 году рождается фашизм.

Ах, какие плакаты тех времен можно встретить в музее «Фиата»! Вот — чудеснейший — Fiat balilla , 1932 г. «Балилла» — это прозвище генуэзского мальчишки, который в 1746 году кинул камень в оккупантов-австрияков; «Балилла» — это была организация муссолиниевских нашистов. «Фиат балилла», по-нашему, «Фиат-пионер».

Под нажимом Муссолини «Фиат» застраивал целые кварталы Турина домами для рабочих, открывал санатории и детсады. И когда вождя уминусовали и повесили труп за ноги, оба остальных компонента, — всеобщее голосование и социальные гарантии — остались. Вы будете смеяться, но ни один политик не приходил к власти в Италии, обещая народу, что он будет работать больше, а получать меньше. Все обещали, что работы будет меньше, а денег — больше.

Кто бы ни был у власти, экономическая политика Италии строилась так: рабочим — социальные гарантии, капиталистам — девальвацию (как способ поддержания конкурентоспособности).

Так продолжалось до начала 90-х, когда СССР рухнул, опасность победы коммунизма исчезла, и страну отдали под внешнее управление Германии. Это внешнее управление называлось — введение евро.

— С введением евро по всей Европе политики всей Европы получили возможность прекратить рост социальных гарантий со словами: мы бы и рады, да Европейский ЦБ не позволяет, — говорит Джорджио Арфарас.

Чистые руки

Воровали в Италии на выборах всегда ужасно. Мосты и дороги Италии — это памятники избирательным кампаниям, и если вы едете со знающим человеком, он вам расскажет: «Вот этот мост — парламентские выборы такого-то года, а вот этот — такого-то». Разница, однако, заключалась в том, что так как христианские демократы подпитывались от ЦРУ, а коммунисты — от СССР, то социалистам приходилось воровать внутри больше всех.

Поэтому, когда после конца СССР итальянцы решили почистить свои авгиевы конюшни и начали операцию «чистые руки», социалисты пострадали больше всех. В результате вся политическая система Италии была сломана: коммунисты придохли (вместе с СССР), а христианские демократы и социалисты сели.

Тут-то и появился Берлускони.

О телезрителях и избирателях

Мы сидим с моими приятелями Роберто Карретта и Карло Гранде на туринской Piazza San Carlo , чьи кафе выполняют в Турине роль местного Монмартра; площадь находится там, где кончались стены средневекового Турина и начиналась Via Romana .

— Когда такие маленькие карлики отбрасывают такие длинные тени, значит, мы живем при закате, — говорит Роберто.

Он машет рукой на юг — там, сразу за двумя церквями XVII века — Санта-Кристина и Сан-Карло, во время Муссолини были снесены старинные дома, уступив место гранитным громадам фашистского конструктивизма.

— Фетишем фашистов была мужественность, — продолжает Роберто. Молодящийся политик, который доказывает себе свою мужественность, трахая несовершеннолетних проституток — это такая пародия на фашизм.

— А что показывает его телевидение! — говорит Карло, — это же зрелище для быдла!

— Но ведь Берлускони показывает то, что хавает зритель, — говорю я, — это не вопрос вкуса Берлускони. Это вопрос спроса. А что касается молодящийся политиков с программой «хватай и жри», то у вас нет той отмазки, которая есть в России. Это у нас нет выборов. А у вас есть. Значит, это не проблема политиков. Это проблема избирателей.

Такая постановка вопроса ни Роберто, ни Карло не нравится.

Берлускони

На самом деле трагедия Берлускони заключается в том, что он когда-то в самом деле пытался изменить Италию.

Сильвио Берлускони — это выскочка, парвеню, блестящий бизнесмен американского, непривычного для Италии типа. Первый его бизнес был девелопмент. (Отсюда и слухи о связях с мафией — деньги на девелопмент обычно давала мафия.) Следующий — телевидение. До Берлускони телевидение в Италии было государственным и скучным запредельно; запрет на общенациональные частные каналы был прописан законодательно. Берлускони был итальянским Гусинским — он принялся скупать местные кабельные каналы и создал из них де-факто общенациональную сеть, которая впервые показала итальянцам интересное — скопированное с США — телевидение.

Когда правительство это сообразило, оно тупо выключило телевизор, и миллионы итальянцев, прильнувших к голубому экрану в ожидании очередной порции высокодуховного зрелища вроде «поля чудес» увидели белую рябь. Правительство чуть не снесли, а Берлускони, в точности как Козимо Медичи в свое время, понял, что в этом государстве нельзя быть богатым и не заниматься политикой.

Поле чудес

Самое поразительное, что Берлускони всерьез хотел реформировать Италию — и начал как раз с пенсионной реформы. В результате через 7 месяцев он вылетел с поста и 5 лет провел в оппозиции. Когда он вернулся, иллюзии исчезли. Он понял, что политика — это то же телевидение. Если публике нравится «поле чудес», надо делать «поле чудес». В политике то же самое. Пытаться объяснить массе, что булки не растут на деревьях — бесполезно. Объяснить ей можно только одно: что работать они будут меньше, а получать больше.

Пико делла Мирандола

Много лет назад бывший министр экономики Грузии Каха Бендукидзе как-то рассказывал мне про одного грузинского бизнесмена времен Шеварднадзе. У бизнесмена было штук двадцать бизнесов, и Каха спросил его: «А чего вы не оставите себе один, самый прибыльный, а остальные не продадите?» Потому что понятно, что двадцать бизнесов приносят меньше, чем один, но в двадцать раз больший. А бизнесмен ответил: «Лучше быть незаметным. А то разденут и посадят».

Я вспомнила эти слова, когда познакомилась на туринской книжной выставке с Нино Араньо, породистым итальянцем, настоящим грандом, который имеет 21 бизнес, весьма успешные, и на деньги от них, для души, издает Эзру Паунда и Пико делла Мирандолу.

«А зачем вам 21 бизнес? Почему бы не продать 20 бизнесов и не расширить один?» — спросила я, точь-в-точь как Каха.

И бизнесмен из демократической Италии ответил мне точь-в-точь, как бизнесмен из Грузии времен Шеварднадзе:

— Италия — опасная страна. Мы, бизнесмены, не доверяем государству. Диверсификация — это моя страховка.

— А почему бы вам не изменить государство? — спросила я.

И издатель Пико делла Мирандолы из демократической Италии ответил мне точь-в-точь, как олигарх из путинской России:

— Государство нельзя изменить. К нему можно только приспособиться.

В этом — основная проблема современной демократии. Всеобщее избирательное право приравнивает голос Нино Араньо, который имеет 21 бизнес и для души издает Пико делла Мирандолу, к голосу его рабочего. Голос собственника — к голосу неимущего. И если в стране неимущих больше, чем собственников, то они всегда проголосуют не за уменьшение налогов, а за увеличение пособий. Не за тех, кто обещает им сохранить их собственность, а за тех, кто обещает поделиться с ними чужой.

Остановить это сможет только государственный деятель, который растит в стране избирателя-собственника. А не политик, который растит избирателя-халявщика.

— Россия, — говорю я Джакопо Баригацци, главному редактору новостного сайта Linkiesta.it , — это Италия без демократии. А Италия — это Россия без нефти.

— И это показывает, сколько стоит наша демократия, — грустно отвечает тот.

Послесловие

Я улетала из Италии. Родные обычаи встретили меня прямо возле стойки аэропорта: рейс, на мое несчастье, был рейсом «Аэрофлота», и в совершенно пустом аэропорту в дальнем конце стояла очередь на два часа: чтобы, значит, пассажиры «Аэрофлота» заранее понимали, что это европейцам они клиенты, а «Аэрофлоту» — бараны.

Дорога от Шереметьево до дома заняла столько же, сколько полет от Милана до Шереметьево, была пятница, день рождения Путина, в гости к нему летел дорогой друг Сильвио, и по этому случаю стояло все, включая МКАД.

Так что не скажи, Джакопо — демократия все-таки много стоит.

P.S.

Автор выражает огромную благодарность в помощи в подготовке материала Анне Зафесовой из La Stampa , без которой многие из описанных выше (и неописанных) встреч не состоялись бы.

1 сентября 1939 года, ровно через неделю после подписания пакта Молотова-Риббентропа, началась Вторая мировая война. Общепринятая точка зрения гласит, что Вторая мировая война закончилась победой сил Добра над силами Зла, — открытого общества (ну, в союзе со сталинским СССР) над чудовищным нацистским режимом.

На самом деле, как мне кажется, Вторая мировая война закончилась крахом Европы. Постепенное превращение Европы в социалистическую и неконкурентоспособную бюрократию стало лишь следствием тех процессов, которые были запущены концом Второй мировой.

Что произошло 1 сентября 1939 года? Две тоталитарные державы начали Вторую мировую войну, договорившись за неделю до этого о том, как разделить между ними двумя Европу. При этом один диктатор, более глупый, используемый в качестве той палки, которой умная обезьяна достает каштаны из огня, полез в Польшу первым и ввязался в войну против Англии и Франции, а второй диктатор, более дальновидный, тот, который все это спланировал, вступил в Польшу 17 сентября без объявления войны и в результате остался тем человеком, к которому Англия взывала о помощи.

Что произошло 22 июня 1941 года? В этот день Гитлер нанес удар Сталину, готовившемуся нанести удар Гитлеру.

Что произошло 9 мая 1945 года? В этот день диктатор, задумавший Вторую мировую войну как средство передела мира, превративший свою страну в гигантскую фабрику по производству оружия и взрастивший Гитлера как инструмент этого передела, выиграл Вторую мировую войну в союзе с теми, против кого он ее начинал.

Союзники заключили союз со Сталиным и закрыли на него глаза, и они вместе со Сталиным провели Нюрнбергский суд, — в какой-то мере самый позорный из судов, происходивших на Западе. Нюрнбергский трибунал — это ведь экспортный вариант троцкистско-бухаринских процессов. Не в том смысле, что там судили невиноватых людей. А в том смысле, что главный автор Второй мировой оказался не подсудимым, а организатором Нюрнбергского процесса.

Замысел Сталина не был реализован до конца — он не сумел покорить весь мир. Но вот отравить он его смог.

СССР был крайне неэффективен во всем, что касалось созидания, науки и прогресса. Но СССР был крайне эффективен во всем, что касалось разрушения, идеологии, насилия и лжи. СССР был крайне неэффективен в созидании, и поэтому он рухнул. Но СССР был крайне эффективен в насилии и идеологии, и поддерживаемая и распространяемая им идеология подточила Запад изнутри.

Вторая мировая война покончила с тем Западом, который побеждал мир.

Она покончила с несколькими вещами.

Колониализм

Во-первых, она покончила с колониализмом. Я думаю, сейчас мои читатели очень удивятся, потому что от любого респектабельного историка — западного ли либерала, советского ли коммуниста — они знают, что колониализм — это последняя стадия империализма, что проклятые колонизаторы в колониях пили из своих жертв кровь, что американцы истребили индейцев, а англичане навязывали китайцам опиум.

Все так. Но у колониализма была одна особенность. В эпоху колониализма любая страна, которая не хотела быть завоевана, имела только один способ избежать этого: пойти по пути прогресса и стать Западом. В эпоху колониализма любая страна, которая не хотела быть завоевана, задавала себе тот же вопрос, который в 1731 году задал турецкий первопечатник Ибрагим Мутефферика: «Почему христианские нации, столь слабые в прошлом по сравнению с мусульманами, владеют теперь столь многими землями и даже наносят поражения некогда победоносным Оттоманским армиям?»

Те из незападных стран, которые успели до Второй мировой правильно ответить на этот вопрос, — будь то Турция при Ататюрке или Япония эпохи Мейдзи — начали развиваться.

После Второй мировой система колоний рухнула. У Запада не было отныне никакой возможности прямо или косвенно доминировать над Индией, Замбией или Ираном, когда рядом существовал СССР, всегда готовый помочь несчастным жертвам колонизаторов оружием, деньгами и идеологией. А вопрос: «Что надо сделать, чтобы стать сильными?» — был заменен восклицанием: «Они нас поработили, значит, они виноваты».

Любая война — это смерть, насилие и vae victus . Но, странным образом, единственные войны в истории человечества, в которых победители объявлены виноватой стороной — это войны, которые вел развитый Запад. Никому не приходит в голову обличать зверства маньчжуров или Великих Моголов. А вот «опиумные войны» или завоевание Индии входят в стандартный набор упреков, предъявляемых колонизаторам. Хотя, если говорить об исторических последствиях, то завоевание великого Китая неграмотными кочевниками-маньчжурами было куда большей исторической катастрофой, чем появление в нем европейцев.

По странному совпадению, освободившиеся колонии показывали тем лучшие результаты, чем дольше они находились под властью Великобритании. Индия развивалась лучше, чем Замбия. Африка была отброшена далеко назад, и если во время колонии ВВП Великобритании на душу населения превышал уровень ВВП Замбии в 7 раз, то через двадцать лет разница составляла 27 раз.

И самое удивительное, что это поразительное утверждение: «Они сильнее нас, значит, они хуже. Они богаче нас, значит, они мерзавцы» — не осмелился оспаривать даже сам Запад. Не только либеральные круги, но и правительства Запада сокрушенно повторяли: «Да, мы вас завоевали, поэтому вы слабые и отсталые». Никто не воскликнул: «Черт возьми, мы вас завоевали, потому что вы были слабые и отсталые, иначе это вы бы завоевали нас!»

Крах колониализма остановил механизм внутривидовой государственной селекции, когда выживал самый сильный, а стало быть, самый процветающий — и дал зеленый свет существованию самых чудовищных режимов, которые просто не выжили бы в конкурентной среде.

Ирак или Афганистан управлялись бы лучше, сделай США их своими колониями. Единственный реальный способ разрешить проблемы Африки и Ближнего Востока — это вторичная колонизация. Вопрос только в том, кто возьмет на себя ответственность это сделать: Старый Запад или Китай.

Universal Suffrage

Во-вторых, Вторая мировая война окончательно покончила с имущественным цензом и заменила его всеобщим избирательным правом , — одной из самых страшных язв, разъедающих сейчас свободное общество.

Я думаю, тут многие удивятся еще больше, поскольку им на каждом шагу твердят, что всеобщее избирательное право — это и есть инструмент обеспечения свободы.

Ничуть. Те страны, в которых оформились современные идеи прав личности, неприкосновенности частной собственности и экономической свободы, вне зависимости от того, были они монархией, как Великобритания, или республикой, как США, не имели всеобщего избирательного права, а имели имущественный ценз.

Причем этот ценз не был «феодальным пережитком». Наоборот, ограничение числа избирателей числом налогоплательщиков было общим местом для любых просвещенных мыслителей, от Локка до Маколея. Вы редко где найдете такую желчную критику демократии (то есть системы, при которой голосуют все), как у американских Отцов-Основателей, — от Джеймса Мэдисона, который писал, что чистая демократия «несовместима с правами собственности», до Томаса Джефферсона, скептически заметившего, что «чернь в больших городах способствует чистоте правительства не более, нежели язвы — силе человеческого тела».

Мэдисон и Джефферсон лишь видели очевидное: внедрение всеобщего избирательного права неизменно кончалось катастрофой для свободы. В первый раз его внедрила, руководствуясь руссоистскими идеями об «общем благе», революционная Франция, и дело быстро кончилось гильотиной и баржами, на которых Фуше топил врагов народа в Лионе. Второй из европейских стран его внедрила Германия в 1871 г., при Бисмарке (для мужчин). Железный канцлер строил государство всеобщего благосостояния и справедливо полагал, что патриотичные массы ослабят в рейхстаге влияние всяческих либералов.

Зато — в отличие от авторов Декларации Независимости — идея всеобщего избирательного права очень понравилась коммунистам и социалистам. «Ирония всемирной истории ставит всё вверх ногами. Мы, «революционеры», «ниспровергатели», мы гораздо больше преуспеваем с помощью легальных средств, чем с помощью нелегальных или с помощью переворота. Партии, называющие себя партиями порядка, погибают от созданного ими же самими легального положения», — писал Фридрих Энгельс в 1895 г. в своей статье «Введение к работе К. Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 г. по 1850 г.», восхваляя universal suffrage [22].

После Первой мировой войны всеобщее избирательное право стало все больше и больше вытеснять имущественный ценз. Массовые армии образца Первой мировой войны требовали и массовых избирательных прав. В результате во многих частях Европы всеобщее избирательное право стало приводить к власти анархические, коммунистические или национал-социалистические режимы, а те, в свою очередь, все более и более снимали ограничения для избирателей. Но подлинное триумфальное шествие всеобщее избирательное право начало с СССР.

«Только в СССР всеобщее избирательное право, провозглашенное Сталинской Конституцией, не знает никаких ограничений», — гласит сталинский «Словарь в помощь избирателю к выборам в Верховный Совет СССР», и этот словарь почти прав: формально Сталинская конституция 1936 года предоставляла избирательное права, всем, с 18 лет, в т. ч. женщинам, в то время как в абсолютном большинстве свободных стран имущественные и возрастные цензы еще существовали.

Единственное, о чем умалчивает «Словарь» — это о том, что в это время в Европе была и другая страна с подлинным всеобщим избирательным правом. Это была фашистская Италия, где Муссолини в 20-х годах ввел всеобщее избирательное право, в том числе для женщин.

Однако как общепринятая норма, не знающая исключений, всеобщее избирательное право утвердилось на Западе, именно после Второй мировой войны, и это было абсолютным забвением принципов Отцов-Основателей и капитуляцией перед тоталитарными режимами. Нельзя было ответить на вопрос: «А почему вы лишили избирательного права неграмотных и нищих?», не открывая фланга для убийственной критики со стороны левых. Всеобщее избирательное право в конечном итоге привело к ползучему социализму, зарастанию государства и превращению его из инструмента обеспечения прав граждан в инструмент обеспечения благ избирателей.

Идеология

С момента создания Коминтерна и выделения Сталиным гигантских сумм на подготовку общественного мнения в интеллектуальных кругах Запада стала доминировать левая идеология. Я отнюдь не хочу сказать, что она родилась при Сталине, опять-таки вовсе нет. Первым «левым» в современном смысле слова на Западе был Жан-Жак Руссо, а первой левой революцией — Французская революция 1789 г.

Но никогда мы не видели такого тотального, масштабного наступления как на основы рынка, так и на обязанности государства, связанные с применением насилия для защиты прав и свобод своих граждан, как с 1920-х годов.

Никогда мы не видели такого очевидного игнорирования реальности, как со стороны «полезных идиотов», которые клеймили «буржуазный кровавый режим» за «нарушение прав трудящихся», и в то же время в упор не видели сталинского ГУЛАГа и Голодомора.

Во времена вьетнамской войны американские левые с упоением разоблачали «зверства американской военщины» во Вьетнаме и не видели, что упорядоченное, тотальное, возведенное в ранг стратегии зверство есть главное оружие вьетконговцев, с помощью которого они и добились победы. Во времена гонки вооружений «борцы за мир» требовали разоружения от западных стран, изумительным образом игнорируя тот факт, что на гербе противостоящего им «мирного СССР» изображен весь земной шар и что 90 % промышленности «мирного СССР» работают на производство вооружений.

Я понимаю, что не все леваки были платными агентами Коминтерна. Но понимаете, какая штука: в XIX в., когда коммунистов и социалистов было пруд пруди, а результатов социализма в глаза никто не видал, на другом конце политического спектра существовал мощный, оппонирующий им классический либерализм. А вот в XX веке, когда результаты социализма, хотя бы и за железным занавесом и за Берлинской стеной, бросались в глаза, как слон на улицах Лондона, — вдруг голоса левых всех сортов стали беспощадно забивать эфир на всех волнах, и даже само слово «либерализм» было украдено и стало обозначать левую идеологию, диаметрально противоположную Адаму Смиту и Джону Стюарту Миллю.

Ложь — это более выгодная стратегия для тоталитаризма, чем хвастовство. Это стало понятно уже тогда, когда Гитлер, построивший свою идеологию на хвастовстве, проиграл Сталину, строившему свою идеологию на лжи. Сталинский СССР готовился к войне, а говорил о мире. Уничтожил всякую свободу — а формально пользовался всеобщим избирательным правом.

Левые на Западе следовали примеру Сталина. Они боролись против свободного общества не иначе, как под предлогом «борьбы за мир» и «защиты прав человека». Американская ACLU , основанная коммунистом Роджером Балдуином и служившая, по словам генсека Компартии Америки Эрла Браудера, «приводным ремнем» для партии, позиционировала себя как борца за права человека и за Первую Поправку Конституции.

После распада СССР большинство этих «борцов за мир» и «борцов за права человека» остались без объекта, которого нужно защищать от «кровавого буржуазного режима».

Но «борцы за мир» быстро нашли новый объект защиты в лице исламских террористов, которые точно так же, как вьетконговцы или КПСС, считали не только дозволенным, но и необходимым лгать неверным и «вести джихад руками самих кяфиров»; они реально исповедовали тотальное, ничем не ограниченное насилие, а публично жаловались, что являются жертвами агрессора.

«Борьба за мир» из идеологии леваков превратилась в идеологию международной бюрократии, интуитивная цель которой очень проста: не дать национальному здоровому государству защитить себя и своих граждан от агрессии. Создать патовую ситуацию, при которой террористы, не сдерживаясь ничем, могут наносить удары, — в первую очередь по Израилю и США, — а ответный удар тут же запрещается во имя прав человека «наблюдателями, стоящими над схваткой».

Это катастрофическое отрицание права государства на защиту своих граждан даже ускорилось с распадом СССР, когда существование очевидного противника перестало мобилизовывать и западного избирателя, и западные правительства.

Эрозия происходит на наших глазах. В 1944 году никому не пришло бы в голову говорить: «Зачем высаживаться в Нормандии? Насилием насилие не исправишь, насилие приведет только к новым жертвам», в 1976 году никому бы не пришло в голову сказать: «Как израильские коммандос посмели перестрелять всех террористов? Мы не отрицаем, что они были террористы, но ведь над ними не было суда, и мы никогда не узнаем правды».

А вот сейчас, в 2012-м, фразы типа «Как посмели израильтяне проводить операцию «Литой свинец»? Насилием насилие не исправишь, насилие приведет только к новым жертвам», или: «Как посмели американцы застрелить безоружного бен Ладена на глазах его маленькой дочери? Мы не отрицаем, что он был террорист, но ведь суда над ним не было, и мы никогда не узнаем правды», — сейчас подобные фразы считаются признаком хорошего либерального тона.

Западная цивилизация не сможет долго существовать, если ее же собственная идеология будет отрицать за ней право на защиту.

Социализм

Наконец, наиболее зримым признаком победы социализма в Европе являеется, собственно, сам победивший в Европе социализм.

Социализм — это ведь не обязательно, когда всю промышленность заставляют выпускать либо танки, которые нужны для завоевания мира, либо сталь, которая нужна для производства танков, а поскольку рынок не может обеспечить такого уровня государственных расходов, рынок отменяют вовсе. Социализм — это когда государство распределяет чужие деньги, а чужие деньги имеют то свойство, что они рано или поздно кончаются.

Для социализма вовсе не обязательно отменять рынок — достаточно кардинально повысить налоги. Для социализма вовсе не обязательно вводить диктатуру — достаточно расплодить бюрократию. Для социализма вовсе не обязательно отменять представительный образ правления — достаточно ввести всеобщее избирательное право и ждать, пока в условиях тотальной бюрократии и тяжелых налогов количество иждивенцев среди избирателей превысит количество налогоплательщиков.

Во второй половине прошлого века была популярна «теория конвергенции» — о том, что социализм рано или поздно эволюционирует в сторону свободного рынка, а свободный рынок — в сторону социализма. Первая часть теории не очень оправдалась: вместо эволюции произошла катастрофа. СССР пал. А вот вторая часть «теории конвергенции» оправдывается как нельзя лучше — свободный рынок в тех странах, которые мы привыкли называть «Запад», все более вытесняется регулированием.

В XVIII в. уже упоминавшийся мной турецкий первопечатник Ибрагим Мутефферик кончил плохо: гильдия писцов добилась запрещения печатных прессов в Турции, мотивируя это тем, что иначе писцы останутся без работы. Когда государство отказывается закрыть заводы «Крайслер», потому что иначе рабочие останутся без работы — вопрос, чем это отличается от истории с Мутеффериком и турецкими писцами? Можно ли представить себе, что в XVIII или XIX вв. частной компании удалось бы избежать гибели по той причине, что «иначе рабочие останутся без работы?»

Результат известен: конкретные рабочие сохраняют работу. А вот зато целые отрасли — и страны — проигрывают в конкуренции Китаю, где левая идеология, комплекс вины по отношению к странам третьего мира, всеобщее избирательное право и социализм не существуют. Где вместо них существует то, что существовало в Европе в XIX веке: рынок.

Запад ушел на восток

Сразу после конца Второй мировой войны стало ясно, что итоги Второй мировой оказались катастрофическими для Британской империи. Несмотря на победу, она утратила статус сверхдержавы. Гитлер, собственно, добился того, чего хотел — он сокрушил Великобританию, пусть и путем собственной гибели.

Сейчас, спустя почти 70 лет, становится ясно, что итоги Второй мировой войны, выношенной, затеянной и спланированной Сталиным ради мирового господства, оказались еще куда более трагичными. Они уничтожили не просто Великобританию — а всю Европу, такую, какой она была до того, как СССР стал одним из победителей в войне, которую он сам же спланировал и развязал. Единственной западной страной, которая не капитулировала перед левой идеологией, пока остаются Соединенные Штаты Америки.

Сам СССР, как государство, не выдержал жесткой конкуренции со свободным рынком и пал. Но виртуальный СССР — как всеобщее избирательное право, которое превращается в свою противоположность и лишает граждан экономической свободы, как бюрократия, регулирующая все и вся, как левацкая идеология, которая называет организаторов террора — жертвами государства, а государство, защищающее права и свободы граждан, клеймит как источник насилия — одержал на Западе победу, и именно поэтому мы живем в эпоху, которую один из лучших современных историков Ньял Фергюссон назвал просто и четко — конец 500 летнего доминирования Запада.

Европа проиграла во Второй мировой войне. Она проиграла не СССР, а своей собственной пятой колонне. И выиграли в этой войне против свободного рынка не социалисты. Выиграл Китай. Китай, в котором нет ни всеобщего голосования, ни левацкой идеологии, ни глубокого чувства вины перед побежденными и завоеванными (вы представляете себе Китай, извиняющийся перед Тибетом?), ни социализма.

Потому что урок истории очень прост: с некоторых пор в ней всегда выигрывает свободный рынок. Выигрывает там, где он существует. В 1991 году это осознал на своей шкуре СССР. В очень короткое историческое время это осознает на своей шкуре Евросоюз.

Европа, ты офигела!

Мне тут говорят, что я ругаю европейские ценности. Что вот, мол, нынешнее состояние Европы — это офигеть и венец развития, и всем надо смотреть, открыв рот, и подражать.

Хорошо бы произвести инвентаризацию этих ценностей по гамбургскому счету.

Ценность № 1: Единство Европы

Это сейчас — одна из самых важных европейских ценностей. Европа объединяется, исчезают границы, и еврочиновники в Брюсселе принимают благодетельные указы о степени кривизны огурцов и продаже яиц на вес. Объединение — это, может, и замечательно, но вот беда — с момента распада империи Карла Великого и до момента образования Евросоюза Европа не была единой.

Китайская империя Халифат, Блистательная Порта были едиными — а вот Европа не была, и все время, пока Европа завоевывала мир, части ее находились в жесточайшей конкуренции между собой. И эта конкуренция и способствовала прогрессу. Великобритания стала империей не просто так, а в борьбе против Испании; Пруссия стала Германской империей не просто так, а в результате жестких реформ, без которых государство не выжило бы в кольце врагов.

То есть, внимание: может быть, единство — это очень хорошо. Это офигительно. Но это не есть европейская ценность времен расцвета Европы. В зените своей славы Европа не была единой.

Ценность № 2: всеобщее избирательное право

Еще нам говорят, что демократия — это европейская ценность и европейское завоевание; что это самый офигительно хороший режим, и при этом под демократией разумеют всеобщее избирательное право. Кто против всеобщего избирательного права — тот фашист, негодяй и вообще гад.

Сейчас я на минуточку воздержусь от оценок работоспособности всеобщего избирательного права в какой-нибудь Гане или Палестине, но вот проблема — а какое отношение universal suffrage имеет к традиционным европейским ценностям?

Вы мне не подскажете, для какой демократии Колумб открывал Америку, а сэр Фрэнсис Дрейк грабил испанские корабли? На Западе времен его расцвета были представлены самые разные режимы: парламентская монархия, как в Великобритании, где круг избирателей был ограничен налогоплательщиками; республика, как в США, где опять-таки избиратели были налогоплательщиками. Абсолютная монархия, как в Пруссии, Испании или России.

Но вот всеобщего избирательного права не было решительно ни в Великобритании, ни в США, и Томас Маколей, историк и член британского парламента, писал в середине XIX в., что это понятие «совершенно несовместимо с существованием цивилизации».

Первый раз всеобщее избирательное право было введено во Франции во времена Великой французской революции и кончилось гильотиной и террором; второй раз (для мужчин) ввел его железный канцлер Бисмарк в Германской империи в 1871 году, желая разбавить свободомыслие немецких собственников шовинистическим угаром безмозглых масс.

Ценз стал понижаться, а избирательное право стало распространяться на неимущих после Первой мировой войны, и окончательно всеобщим оно стало после Второй мировой, под влиянием социалистической идеологии. Во всех нищих странах, в которых его пытались ввести — в той же Африке, — всеобщее избирательное право приводило к переделу собственности, распространению религиозного и национального фанатизма и кончалось диктатурой.

Но я сейчас о другом. Допустим, всеобщее избирательное право — это венец развития. Допустим, каждый безработный ублюдок, громящий лондонский магазин, — это и есть тот парень, который должен решать, как нам всем жить, и кто это отрицает — тот ретроград и фашист. Но при чем здесь европейские ценности? Всеобщее избирательное право не существовало на Западе, пока Запад владел миром. Когда оно пришло на Запад, Запад свое господство в рекордные сроки утратил.

Ценность № 3. Социальная справедливость

Еще одной европейской ценностью в настоящий момент является социальная справедливость. Социальная справедливость выражается в том, что если у вас есть безработная наркоманка с пятью детьми, то она будет жить в роскошном особняке, потому что не должны же дети страдать! — это несправедливо, а если у вас есть работа, муж и семья, то вы будете вкалывать как ишак, и половину заработанного вами государство будет у вас отнимать, чтобы отдать безработной наркоманке.

Ну, не знаю насчет справедливости — с моей точки зрения, несправедливо грабить тех, кто работает, чтобы отдать их деньги тем, кто бездельничает.