Русский булочник. Очерки либерал-прагматика (сборник) Латынина Юлия
У этого есть два препятствия. Во-первых, эта идея не имеет никаких научных обоснований. Уж если мы что и знаем о тайфунах и ураганах, так это то, что они возникают из-за разницы температур в высоких и низких широтах, а потепление эту разницу уменьшит.
Во-вторых, она не имеет никаких статистических подтверждений.
emp1
emp1
Это признает и IPCC . Основной текст Четвертого доклада IPCC сообщает, что исследования по паводкам не выявили «никаких явных трендов», а «общее количество тропических циклонов мало изменилось за последние четыре года».
Однако, кроме основного текста, есть еще и «резюме для политиков». И вот там IPCC говорит о «весьма вероятном росте» природных катастроф в будущем. И это очень хороший пример того, почему доклад IPCC разделен на «резюме» и основную часть. Это не только не «научный» способ построения текста, это намеренный прием лжи. Расчет строится на том, что читатель резюме не обратит внимание, что фраза звучит в будущем времени, и не полезет в сам доклад, который признает, что в настоящем «вариации малы» и «трендов не прослеживается».
Да и как ему обратить на это внимание, если сам глава IPCC Раджендра Пачаури выражается на эту тему так: «Это происходит сейчас — наводнения, засухи, растущая нехватка воды в разных частях мира… Как человек, как личность, я просто не могу молчать перед лицом неоспоримых доказательств».
Страховые возмещения
Однако, кроме самих природных катастроф, есть еще и рост страховых возмещений при катастрофах. Он растет по мере роста движимого и недвижимого имущества в мире. Понятное дело, климатическим алармистам важно доказать, что рост страховых выплат обгоняет рост страхуемого имущества: разницу ведь можно отнести на счет катастроф, вызванных глобальным потеплением.
Изо всего огромного многообразия текстов на эту тему IPCC обнаружила один-единственный — это работа Роберта Мюир-Вуда, представленная в 2006-м на семинаре Колорадского университета по проблемам страхования и не прошедшая в это время процедуру научного рецензирования. С работой Мюир-Вуда, впрочем, случился тот же грех, что и с докладом про амазонские леса: Роберт Мюир-Вуд утверждал в своей работе, что с 1950-го по 2005-й, зависимости потерь от роста температуры не наблюдается .
Однако в работе Мюир-Вуда содержался абзац, с которым сам автор и все участники семинара были не согласны: Мюир-Вуд заметил, что если ограничиться периодом с 1970-го по 2005-й, то 2 %-ный нескомпенсированный рост можно натянуть. Именно на этот абзац и сослалась бестрепетно IPCC , заявив, что «одно исследование выявило» возрастающий тренд.
Утверждение о «росте числа природных катастроф» стало одним из основных положений теории Глобального Потепления. Нам объясняют Глобальным Потеплением то, что в средневековье попы объясняли Концом Света.
И вот оказывается, что эта страшилка, благодаря которой Судан требует с развитого мира 67 млрд. дол., а г-н Пачаури «не может молчать» и предлагает нам регулировать холодную воду в ресторанах и потребление мяса, — опирается на один абзац работы, зачитанной на семинаре и не прошедшей процедуру научного рецензирования, причем автор работы и участники семинара с этим абзацем не согласны.
Доклады IPCC не только не являются «главным научным маяком», наоборот — они работают как «черный ящик», возводящий более чем сомнительные положения в статус «неоспоримых доказательств» и «научного консенсуса».
А откуда взялся CO2 в нефти?
Возможно, все вышесказанное правда, — скажете вы. Нас пугают «исчезающими лесами», «тающими ледниками», «ростом катастроф», и это все чушь. Температура Земли зависела в прошлом от Солнца, как то показывают Миланкович и Эдди.
Но ведь глобальные изменения климата Земли происходят не только из-за солнечной активности. К глобальным изменениям уже в период существования человека приводили: падение метеорита, внезапное сползание ледников в океан, извержение вулкана.
Нормой для климата является изменение — но в любом изменении скрывается возможность катастрофы. 2,3 млрд. лет назад на Земле произошла кислородная катастрофа — свободный кислород, вырабатываемый органической жизнью, впервые оказался в несвязанном состоянии в атмосфере Земли, и это было смертным приговором для большинства существовавших тогда форм жизни. А вдруг деятельность человека в XX веке приведет к новому аналогу «кислородной катастрофы»? Неужели человеку не под силу то, что когда-то учинили бактерии?
Для ответа на этот вопрос прежде всего спросим очень простую вещь: хорошо, мы сжигаем нефть и газ и выбрасываем CO2 в воздух. Но откуда CO2 взялся в нефти и угле?
Он когда-то был усвоен организмами, которые потом превратились в нефть и уголь. Содержание CO2 в кембрии в воздухе было в 12 раз выше нынешнего, в ордовике — в 7 раз, и ничего, никто не сварился.
Что такое залежи углеводородов? Это некая гигантская свалка природных отходов, остаток глобальной природной катастрофы, когда биосфера не смогла переработать все, и в результате огромная часть строительного материала, составлявшая основу ранней роскошной флоры Земли, была омертвлена. Сейчас мы возвращаем этот строительный материал в биосферу, генетически запрограммированную на содержание в воздухе гораздо большего количества CO2, чем сейчас.
Фальсификации
Вернемся, однако, к официальным графикам CRU UEA , которые показывают резкий рост температуры, расходящийся с начала 90-х с графиком солнечной активности, и к словам руководителя CRU UEA Фила Джонса, сказанным им в частной переписке, о том, что «мир с 1998 года холодает». Как этот график и эти слова сочетаются друг с другом?
Очень просто. Не исключено, что температурные данные начиная с 1990-х годов прошлого века просто-напросто сфальсифицированы.
Все три научных института, публикующих данные о глобальной температуре — СRU UEA , NOAA National Climatic Data Center и NASA Goddarg Institute for Space Studies — зависят от данных, поставляемых NOAA (National Oceanic and Atmospheric Administration ).
В январе 2010 года два метеоролога — Джозеф д’Алео и Энтони Уоттс опубликовали доклад «Температура Земли: политически мотивированная фальсификация» (Surface temperature records: Policy driven deception )
Данные доклада были убийственны. В 1960–1980 х годах NOAA опиралась в своих расчетах на данные 6 тыс. метеостанций, разбросанных по всему миру. По всем законам здравого смысла с ростом климатического алармизма количество таких метеостанций к началу XXI века должно было вырасти вдвое или втрое. А оно вместо это уменьшилось в четыре раза. При этом NOАА систематически и неуклонно, страна за страной, исключали станции, находящиеся на более высоких широтах, на больших высотах и в сельских районах, — то есть все станции, которые показывали более низкую температуру.
Среди анекдотических случаев — метеостанция, расположенная рядом с мусоросжигательной печью или метеостанция в Римском аэропорту, которая частенько ловит температуру реактивной струи самолетов на рулежке. В Канаде, например, есть сто станций, расположенных за полярным кругом. NOAA учитывает данные только с одной станции Юрека, более известной как «Сад Артики».
Следует отметить, что доклад Джозефа д’Алео и Энтони Уоттса последовал за другим, наделавшим немало шума: докладом Андрея Илларионова и Натальи Пивоваровой из Института Экономического Анализа.
Проанализировав российский сегмент базы данных CRU UEA , Андрей Илларионов показал, что из него намеренно удалены метеостанции, расположенные вне городов и в высоких широтах. Он также продемонстрировал, что рекордная цифра потепления — 1,29 градуса — которую дает для России Росгидромет, чуть меньше цифры потепления для городов с населением свыше 250 тыс. чел. (1,25 градуса). То есть то, что нам выдают за потепление России, является цифрой потепления ее крупных населенных пунктов.
Но самый вопиющий случай — это Китай.
В 1990-м профессор университета Олбани Вей Чунь Ван опубликовал работу, посвященную «эффекту городского тепла» в Китае. Работа анализировала данные 84 «хорошо документированных» китайских метеостанций с 1954 по 1983 г.
В 2007-м скептик Дуглас Киннан публично обвинил профессора Вей Чунь Вана в намеренной фальсификакции: как ехидно заметил Киннан, в Китае в это время не могли посчитать, сколько десятков миллионов людей умерло от голода, и «китайские метеостанции» времен Культурной революции — это примерно то же, что древнеримские компьютеры.
Однако именно работа профессора Вей Чунь Вана дала IPCC возможность оценить вклад городов в потепление как ничтожный. Интересно, что именно в разгар скандала профессор Вей Чунь Ван получил 1,3 млн. дол. грант на исследование глобального потепления.
Хоккейная клюшка. Закат «хоккейной клюшки»
А вот еще один, — самый вопиющий, — случай фальсификации.
В 1998 году в журнале Nature М. Манн, Р. Брэдли и М. Хьюз опубликовали график «реконструированной» температуры с 1400 по 1998 год. График имел вид «хоккейной клюшки» — небольшие колебания за пять веков и резкий рост с середины ХХ века. График побил все рекорды популярности по части цитирования адептами УГП и уже в расширенном виде, с 1000-го по 2000-й, стал гвоздем программы в Третьем докладе IPCC в 2001 г. (Собственно, резюме Третьего доклада состоит из «хоккейной клюшки» и утверждения, что «Арктика тает»).
В противовес всем прошлым данным (график полностью противоречил всему, что было известно до этого о Средневековом климатическом оптимуме и Малом Ледниковом периоде) из «хоккейной клюшки» неопровержимо вытекало, что температура Земли за прошедшие 1000 лет до ХХ века была стабильна.
Маленькая проблема заключалась в том, что за 1000 и 1500 года спутниковых данных у Манна, Брэдли и Хьюза, понятное дело, не было. То есть была осуществлена «прививка» — косвенные данные о температурах до ХХ века, рассчитанные с помощью метода математической статистики, известного как principle component analysis (метод главных компонент), были «привиты» к современным наблюдениям.
Скандал грянул, когда С. Макинтайр и Р. Маккитрик попробовали повторить процедуры, проведенные Манном, Брэдли и Хьюзом, и обнаружили, что по какой-то досадной случайности алгоритм, примененный Mанном, генерирует «хоккейную клюшку» даже при введении в модель случайных чисел.
Поскольку я являюсь физиком и желающие легко могут отыскать подробные математические обоснования в Интернете, изложу суть проблемы как лирик.
Представьте себе, что вы четыре часа стоите на берегу пруда и кидаете туда камни с целью определить, могут ли они вызвать цунами. Если вы усредните вашу серию по последним десяти минутам и придадите незаконченным сериям дополнительный вес (ведь у вас обязательно будут колебания, которые не успели затухнуть), то у вас выйдет математическое доказательство, что в последние десять минут кидания камней в пруд всегда появляется цунами.
Или: если вы рассчитываете данные за 1000 лет методом главных компонент и усредняете их не по всему периоду наблюдений, а по периоду с 1904 по 1984 год, то при наличии в системе красного шума (белый шум — это случайные числа, а красный шум — это то, что получается из белого шума, если к предыдущему случайному числу вы прибавляете другое случайное число) у вас всегда будет «хоккейная клюшка».
Макинтайра долго отказывались печатать, г-н Манн рассылал повсюду возмущенные письма, («Мои исследования, — писал Майкл Манн в письме сенатору Бартону от 15 июля 2005 года, — отражают подавляющий научный консенсус»), — но в конце концов National Academy of Science признала, что Макинтайр прав. Из следующего доклада IPCC «хоккейную клюшку» от греха подальше убрали.
Этим скандал, однако, не ограничился, потому что возник вопрос: насколько достоверны те выборки, которым алгоритм Манна приписывал наибольший вес?
Таких выборок оказалось три. Одна — из группы сосен-долгожителей (bristlecone pine ) на Аляске, которых, вероятно, просто подкормили в ХХ веке; вторая выборка состояла из одного-единственного кедра из Квебека, третьей была так называемая ямальская серия — Yamal series. Скептики потребовали от Манна предоставить точные данные по выборке; предчувствуя беду, тот уперся. В конце концов данные представить пришлось — и выяснилось, что из выборки в 32 дерева в дело пошли только 10 стволов.
Людям свойственно ошибаться, а математическая статистика тонкая штука. Как доказать, ошибались ли Манн с коллегами или намеренно лгали?
Ответ на этот вопрос дает «Климатгейт» — переписка, содержавшаяся на сервере CRU (Сlimate research unit) Университета Восточной Англии, и вскрытая неизвестным хакером. Среди прочих писем есть и письмо главы CRU и эксперта IPCC Филиппа Джонса, адресованное Манну, Брэдли и Хьюзу. «Я только что проделал трюк Майкла, чтобы скрыть спад», — радостно сообщал он авторам «хоккейной клюшки».
Письмо это относится к сентябрю 1999-го, когда Манн и его коллеги готовили свою «хоккейную клюшку» для IPCC . Одним из их коллег был дендроклиматолог Кейт Бриффа, график которого они очень хотели использовать, но была некая трудность: по Бриффа выходило, что в Х веке температура была та же, что в ХХ. Бриффа и сам это прекрасно знал: «Я думаю, что сейчас так же тепло, как примерно тысячу лет назад», — эту его фразу я уже цитировала.
На Бриффа стали давить. Нет-нет, никто не писал: «Подделай данные». Напротив, все участники переписки выражали свою полную веру в глобальное потепление и сожаление, что данные Бриффа могут dilute the message («снизить накал») и скептики will have a field day («ухватятся на это»). «Я бы не хотел предоставлять им почвы», — писал Манн.
В конце концов Бриффа сдался: он попросту занизил значения температуры по всему графику. Но тут случилась другая беда: голову вытащили, а хвост увяз. Потому что понятно, что если вы волевым решением занизили температуру, вычисленную вами по косвенным данным, то в тот момент, когда косвенные данные должны стыковаться с прямыми данными наблюдений, — они не состыкуются. Данные Бриффа за X век отныне стыковались с желаемым, но вот данные Бриффа за XX век отныне не стыковались с действительным.
Вот тут-то и понадобился «трюк». График Бриффа был попросту обрезан, чтобы «скрыть спад» — то есть кривую, построенную на косвенных данных, «обрезали» в тот момент, когда она пересеклась с противоречащими ей кривыми, построенными на данных наблюдаемых.
Если это — наука, то что же тогда лысенковщина?
Порог вранья
Знаете ли, господа, есть такая вещь, как порог вранья.
Разумеется, можно предположить, что тезис о Гималайских ледниках, которые растают к 2035 году, попал в доклад IPCC совершенно случайно; что IPCC чисто нечаянно забыла о возражении д-ра Фазера, который редактировал главу о ледниках и это утверждение отметил как ахинею; и что д-р Пачаури чисто случайно получил под Гималайские ледники миллионные гранты. Но если к «тающим ледникам» присоединяются «поднимающиеся моря», «исчезающие леса», «рост смертности из-за жары», «таяние Арктики», если оказывается, что весь текст состоит из тающих ледников и поднимающихся морей, то порог вранья оказывается перейден. Нет и не может быть научного обязательства по поводу исследования навозной кучи в поисках жемчужного зерна.
CO2 является парниковым газом, и повышение его концентрации несомненно воздействует на атмосферу. Как именно — лучше всего сказано в Третьем докладе IPCC : «Мы имеем дело с нелинейной сложной системой, и поэтому долгосрочное предсказание климата невозможно».
Любое изменение имеет свои минусы. Однако именно технический прогресс и развитие экономики несут человечеству избавление от холода, голода и ранней смерти. Ограничения выбросов CO2 сдерживают этот рост, обещая взамен предотвратить что-то, что может случиться или не случиться через сотню лет.
Соблюдение Киотского протокола обходится в сотни миллиардов долларов. При этом одно хорошее извержение вулкана перечеркнет весь Киотский протокол.
Эти миллиарды долларов не все пропадают бесследно: значительная их доля отходит бюрократам, экспертам и институтам, занимающимся «возобновляемой энергетикой».
Разброс «сценариев будущего» в моделях IPCC составляет 400 %. 400 % — это, мягко говоря, слишком много. «Если бы вы хотели построить дом, и девелопер сказал, что это вам будет стоить где-то от полутора миллионов до шести, вы бы продолжили строительство?» — иронизирует Майкл Крайтон в одном из своих выступлений.
Мы должны твердо себе представлять, о каких количествах тепла и CO2 идет речь. Основным фактором, который влияет на температуру Земли, является Солнце. Он настолько важен, что одно только изменение земной оси — прецессия или нутация — означает разницу между межледниковьем и ледниковым периодом; даже небольшое изменение солнечной активности означает разницу между виноградом, растущим в Англии, и Темзой, на которой устраивают зимние ярмарки.
Важно также понимать, как соотносится количество «естественного» и «антропогенного» CO2. Согласно IPCC, человечество выбрасывает в воздух 26,4 млрд. тонн CO2 (скептики оценивают эту цифру в 7,5 млрд. тонн). Животные и процессы гниения выбрасывают в атмосферу 220 млрд. тонн CO2, дыхание растений — еще 220 млрл. тонн CO2, наземные растения поглощают при фотосинтезе 440 млрд. тонн CO2, а океан поглощает и отдает 330 млрд. тонн CO2. Вулканы выбрасывают в воздух, по оценкам климатических алармистов, 0,3 млрд. тонн CO2 в год, по оценкам скептиков — столько же, сколько человек.
Выбрасываемый человечеством CO2 — не инертный газ, он не накапливается в атмосфере. Половина эмиссии поглощается океаном, еще часть — благотворно влияет на зеленую массу растений.
Все наоборот. Более высокая концентрация CO2 увеличивает урожайность растений, в том числе сельскохозяйственных, и тем самым спасает миллионы людей от голода. [15]
emp1
emp1
Как я уже сказала, биосфера генетически запрограммирована на более высокое содержание CO2 в воздухе, чем сейчас. Чем больше CO2 в воздухе — тем лучше растения набирают массу, тем лучше они переносят засуху. Спутниковые снимки NASA показывают, что с 1981 года растительность в северных широтах стала гуще и зеленей. Что тут приходится на потепление, а что на CO2 — неизвестно, но совершенно точно, что спутники не наблюдают никаких «засух» и «катастроф».
Итак, 26 млрд. тонн (а тем более 7,5) против 770 млрд. тонн. Климатические алармисты утверждают, что это немного, но это то ключевое воздействие, которое сдвинет камень с горы, разбалансирует атмосферу и — согласно наиболее мрачным прогнозам, превратит Землю во вторую Венеру, где, благодаря парниковому эффекту, температура на поверхности составляет 500 градусов, а давление — 100 атмосфер.
Это абсурд. И в кембрии, и в меловом периоде, когда CO2 в атмосфере было намного больше, а суши на полюсах не было (главный «утепляющий» фактор) средняя температура земли была на 7 градусов выше, чем сейчас, но в Венеру Земля не превратилась.
На рубеже пермского и триасового периода, 250 млн. лет назад, гигантские трапповые извержения в будущей Сибири выбросили на поверхность 12 млн. куб. км базальтовой лавы и соответствующее количество CO2. Эта катастрофа привела к самому массовому в истории Земли вымиранию видов и освободила путь для динозавров; однако Землю в Венеру она опять же не превратила.
Так стоит ли на основании этого передавать власть над миром климатократии и позволить г-ну Пачаури перейти от освоения миллионных грантов к руководству всеми мировыми экономиками?
Единственно верное учение
Довольно странно, но почти никто из критиков УГП не сравнил Учение Глобального Потепления с еще одним учением, единственно верным и, разумеется, единственно научным, — я имею в виду научный коммунизм.
Ученые никогда не ссылаются в качестве доказательства на «существующий консенсус». Вы можете себе представить, чтобы Ньютон написал, что его теория верна, поскольку «опирается на научный консенсус»? Сторонники же глобального потепления не только утверждают это постоянно, но и проводят опросы общественного мнения среди климатологов с целью доказать истинность своего учения. Что все равно что проводить опрос на тему «а превращается ли вино в кровь Христову?» среди католических священников.
Ученые никогда не подменяют научную полемику обвинениями в том, что их противник является «врагом народа». Вы можете себе представить, чтобы Эйнштейн, не признававший квантовой механики, вместо того, чтобы возражать Вернеру фон Гейзенбергу, говорил бы, что тот — «фашистский шпион»? Между тем сторонники глобального потепления неизменно начинают любую полемику словами: «он наймит нефтяных компаний», на чем, собственно, полемика и заканчивается. Когда Андрей Илларионов выступил против глобального потепления, то наши доморощенные экологи объявили его «агентом Exxon», а западные, одновременно, «нефтяным дружком Путина».
Науку делают ученые. Науку не делает толпа. Однако в случае глобального потепления, как и в случае коммунизма, с лозунгами ходит именно толпа.
Наука — это искусство убедить противника. Идеология — это искусство заткнуть противнику рот. «Климатгейт» наглядно продемонстрировал нам, как именно затыкали рот и как именно формировали «общий консенсус» сторонники теории глобального потепления. Когда в печати появлялась не устраивающая их статья, они даже во внутренней переписке не обсуждали, в чем не прав автор. Они обсуждали, как наказать напечатавший статью журнал и как организовать получше травлю авторов.
Наука — это либо изобретения, либо открытия. Либо техника, либо чистая наука. В первом случае вам говорят, как надо сконструировать ракетный движок, чтобы через полгода, в крайнем случае три года, полететь к Марсу. Во втором случае наука не имеет непосредственных приложений. Однако марксизм-ленинизм не был ни тем, ни другим: он говорил вам, как надо себя вести, чтобы через сотню лет на земле был рай. Сотня лет — это слишком долго для технического эксперимента и слишком мало для чистой науки. Это в самый раз для того, чтобы манипулировать людьми.
Можно выделить четыре социальные группы, которые борются против Глобального Потепления, и, как ни странно, это те же социальные группы, которые боролись против Всемирного Капитализма.
Первой из этих социальных групп являются всяческого рода левые, зеленые, люди, по какой-то причине глубоко ненавидящие современное западное общество; люди, которые до 1991 года ходили с плакатами «Да здравствует СССР», а после 1991 года остались без объекта любви. И вместо того, чтобы бороться против капиталистов, стали бороться против потепления.
Второй из этих социальных групп является глобальная бюрократия. Как и КПСС, глобальная бюрократия хочет не отвечать ни за что, а регулировать — все. КПСС, отовариваясь черной икрой, провозглашала себя борцом «за счастье трудящихся». Точно так же глобальная бюрократия, отовариваясь многомиллионными грантами и Нобелевскими премиями, провозглашает себя борцом против истеблишмента.
Третьей группой являются отсталые страны. Те же самые африканские людоеды, которые в 60-е годы под чутким руководством КПСС боролись против колониального ига, сейчас под чутким руководством IPCC обнаружили, что в их бедах виноват чужой экономический рост. Власти Судана, запросившие с развитого мира аж 67 млрд. дол. компенсаций за свои моральные и материальные страдания в связи с глобальным потеплением — это те самые власти, которые до 1996-го давали приют бен Ладену и устроили геноцид в Дарфуре.
Четвертой из этих групп является специфический вид ученых: не те, кто хочет в тиши исследовать природу, а те, кто с помощью науки хочет повысить свой социальный статус. Те, кому нужны не ученики, а партия. Карлы Марксы, а не Адамы Смиты. Ведь это две разных истории — описывать законы рынка или сообщить пролетариату строго научную теорию о том, что ему нечего терять, кроме своих цепей.
Один из самых интересных моментов в УГП — это то обстоятельство, что нам постоянно говорят о CO2 и никогда не говорят о собственно тепле.
Строго говоря, когда вы сжигаете топливо, вы получаете тепло. Так как закон сохранения энергии никто не отменял, то человечество, сжигая топливо, очевидным образом вносит вклад в потепление атмосферы. В городах разница с окружающей сельской местностью иногда может достигать 7 градусов. Различные исследования оценивают вклад промышленного тепла в разогрев атмосферы до 0.25 градусов, однако, согласно IPCC , (основывающейся, напомню, на «данных китайских метеостанций» времен Культурной революции) этот эффект не превышает шести сотых градусах.
Вопрос: почему IPCC так скромно оценивает этот эффект? Ответ очевиден. Если вы предложите людям себя в качестве регулятора далекого, но ужасного CO2, люди согласятся. А если вы предложите им в целях спасения от Глобального Потепления замерзнуть в квартирах, они пошлют вас на хрен. Эксперименты по спасению России от глобального потепления путем отключения тепла регулярно проводятся российским ЖКХ и неизменно вызывают у населения горячий протест.
Глобальная бюрократия
Вполне возможно, что человечество в будущем изобретет что-то, что окажется для него тем, что и Кислородная катастрофа — для анаэробных бактерий. Но CO2, выбрасываемый заводами, попросту не тянет на эту роль: это все равно, что пытаться учитывать в расходе воды на Саяно-Шушенской ГЭС долю, выпитую курами.
Сторонники Глобального Потепления фальсифицируют данные, называют эти фальсифицированные данные «всеобщим консенсусом» и эксплуатируют древнейшие страхи человечества, от страха Всемирного Потопа до страха Ящика Пандоры, из которого кто-то рано или поздно что-то может достать.
Глобального потепления нет, но есть глобальная бюрократия. Глобальная бюрократия сильно отличается даже от национальных бюрократий. Любая национальная бюрократия отвечает перед избирателями или конкурентами. Если она неэффективна при демократии, народ голосует против нее. Если она неэффективна при диктатуре, она проигрывает соседним странам. Глобальная бюрократия не отвечает ни перед кем.
До конца XX века, до повсеместного внедрения компьютеров, возможности любой бюрократии были относительно скромны. Просто в силу ограниченности ресурсов страны и инструментов контроля большинство бюрократий ограничивалось регулированием законов, мер, весов и денежных знаков. Цифровое общество создало возможности безграничного регулирования всего и вся, которое не снилось даже средневековым монархам, издававшим предписания о том, какое сословие какие платья должно носить.
До 1991 года глобальная бюрократия на Западе боялась хотя бы СССР. Она не могла позволить открытому миру стать слишком неэффективным. Теперь у нее нет преград.
Нет ни одной проблемы, которую глобальная бюрократия пыталась решить, — от прав человека до голода в Африке, — и которая при этом не становилась бы вечной. Если уж глобальная бюрократия возьмется помогать голодающей стране — страна будет голодать до скончания ООН. Если уж возьмутся помогать палестинскому конфликту — конфликт станет вечным.
Теория глобального потепления является идеальным инструментом для глобальной бюрократии. Она позволяет регулировать все и не нести ответственности ни за что. Она создает наднациональное правительство, которое получило власть, которую не удалось получить ни Гитлеру, ни Чингисхану, ни Сталину.
Опыт построения тоталитарного дискурса в открытом обществе оказался не очень удачным: авторитет IPCC тает гораздо быстрее, чем ледники в Гималаях.
Однако сам факт того, что столь небольшое число людей, занимающихся очевидным враньем, смогло получить столько власти, не прибегая ни к ГУЛАГу, ни к НКВД, просто с помощью создания атмосферы сопричастности и травли оппонентов, говорит о том, что сверкающее здание мировой демократии является не столь уж сверкающим.
Партия трех оболов
Ничто в мире не верно само по себе, но все — смотря по обстоятельствам.
Никколо Макиавелли
У каждой эпохи и каждой культуры есть свое представление о том, каким должно быть правильно устроенное государство. Эти представления обыкновенно являются представлениями правящего сословия.
В современном мире наиболее могущественными и процветающими государствами являются демократии, и по этой уважительной причине демократия считается наилучшим видом правления. Согласитесь, странно бы выглядел Сильвио Берлускони или Герхард Шредер, если бы они заявили, что избиратели могут выбрать совершенного болвана. Точно так же в XIX в. наиболее могущественны были монархии, и по этой уважительной причине священное право монархов на трон считалось незыблемым.
По умолчанию любым либералом, гуманистом, защитником прав человека и просто европейским парламентарием подразумевается, что если правит народ — это хорошо, что любая проблема любой страны может быть решена, если ввести всеобщее голосование, а если какая-нибудь страна, например, Китай, при всех своих выдающихся экономических успехах не дает гражданам голосовать, то этого достаточно, чтобы любой уважающий себя гуманист заклеймил Китай позором.
Тот факт, что есть демократии, которые не процветают, и есть процветающие страны, которые не являются демократиями, никого не смущает. Политик, как физик до Галилея, не утруждает себя наблюдениями, опытом и статистикой: демократия — это решение всех проблем, и все тут.
Тем более, что противники демократии, как правило, не внушают уважения — большею частью это штатные сутенеры, обслуживающие ту или иную диктатуру, с пеной у рта доказывающие, что: а) проклятая западная демократия устарела; б) их страна и является самой демократической демократией.
Ниже я постараюсь показать, что народоправство, как форма правления, существует почти пять тысяч лет; что в истории есть как чрезвычайно удачные, так и чрезвычайно неудачные тому примеры; что человеческое общество не бывает неизменным, и что единственной нормой человеческого общества является изменение. Что демократия далеко не всегда была способна обеспечить защиту собственности и рыночную экономику, что в тех случаях, когда большинство общества составляют нищие, дело почти неизменно кончается переделом собственности, регулированием экономики и в конечном итоге — приходом тирана. Что даже в тех случаях, когда речь идет о благополучных странах с высоким уровнем жизни, государство, всегда склонное к ожирению, способно создать на ровном месте группы зависящих от него иждивенцев и превратить формальную демократию в бюрократическую диктатуру.
И что если развивающееся государство выбирает между властью народа и неприкосновенностью частной собственности, оно всегда должно выбрать последнее, потому что рынок и открытая экономика рано или поздно приводят к демократии; а вот демократия в нищей стране почти никогда не ведет к рынку.
Междуречье
Самое первое народное собрание, о котором нам доподлинно известно, что оно состоялось и что на нем обсуждали вопрос мира и войны, было почти пять тысяч лет назад, а именно — за 2800 лет до н. э. Собрание это было двухпалатным; верхняя палата состояла из «совета старейшин», а нижняя — из всех мужчин города, способных носить оружие.
Состоялось это собрание не в Афинах и не в Риме: оно состоялось в городе Уруке, в Шумере, в Междуречье, в Азии, которую потом греческие историки назовут континентом рабства, в противовес свободной Европе. В то время, о котором идет речь, Шумер состоял из городов-государств, где царская власть зачастую была ограничена «собраниями старцев» и «мужами города», и на вышеупомянутом собрании, описанном в шумерской поэме из 115 строк, царь города Урука Гильгамеш просил у своих подданных разрешения на то, чтобы защищаться от царя города Киш, пошедшего на Урук войной.
В вышеупомянутой поэме мнения палат разошлись: сенат считал, что лучше подчиниться Кишу, а «мужи города» решили идти в бой.
То, что в самом первом тексте человечества, который описывает народное собрание, это собрание обсуждает вопрос войны, далеко не случайно: войне свойственно единоначалие, и война была ключевым фактором, уничтожавшим в древности народное правление.
Не совсем понятно, чем кончилось дело у Гильгамеша в Уруке, но обыкновенно война кончалась либо победой завоевателя, либо тем, что удачно оборонивший свой город полководец не спешил расставаться с властью. Народовластие становилось жертвой или успешного завоевания, или успешной обороны.
В конечном итоге процветающие города-государства Шумера были завоеваны ассирийцами, и не только память об их самоуправлении была истреблена завоевателями, но и столица Ассирии, Ниневия, отнюдь не случайно, была возведена на новом месте, ничуть не напоминавшем о том, что некогда правители Шумера должны были обсуждать свои дела с «собранием старцев» и «мужами города», и что если «мужам города» не нравилось поведение правителя, то они могли, как в Лагаше, свергнуть старого правителя и вручить власть новому, Урукагинне, который искоренил непомерные налоги, возложенные на граждан прежним правителем, и «признал свободу». (Да-да, первая революция в истории тоже произошла в Шумере, в 24 в. до н. э.)
К моменту расцвета классической Греции всякая память о городах-государствах Шумера исчезла, и Азия воспринималась греками как вотчина «деспотизма», в противовес «свободной» Европе.
Однако прошло совсем немного времени, и греческое народовластие дословно повторило путь шумерского. Греческие города-государства, неспособные долго противостоять протяженным царствам, сделались добычей отчасти персидских, затем македонских, а потом римских завоевателей. Не прошло и шести сотен лет, как «свободная Греция» превратилась в «раболепную Византию».
Греция
Демократия в Греции приключалась довольно часто уже потому, что Афины внедряли ее в союзных или завоеванных городах без всякого снисхождения к правам человека. Если бы в V в. до н. э. историки и философы водились где-либо, кроме как в Афинах, то Афинам за их насаждение демократии несомненно бы досталось много больше, чем США — за Ирак и Афганистан; впрочем, надо сказать, что и у афинских историков и философов демократия не пользовалась большим почтением, ибо почти всякое внедрение оной где-либо, кроме Афин, кончалось переделом земель и прощением долгов, обыкновенно — с убийством должников и последующим приходом к власти тирана.
«В течение семи дней, пока Евримедонт после своего прибытия с 60 кораблями оставался на острове, демократы продолжали избиение тех сограждан, которых они считали врагами, обвиняя их в покушении на демократию, в действительности же некоторые были убиты из-за личной вражды, а иные — из-за денег, данных ими в долг», — пишет Фукидид об одном из первых опытов внедрения Афинами демократии во время Пелопонесской войны, и согласитесь — у США в Ираке дело обстояло куда лучше.
Вообще каждый политический переворот в Греции сопровождался радикальным изменением имущественных отношений. В Аргосе в 368 г. победившая демократия казнила аж 1200 «заговорщиков», в Тегее после победы демократов из города сбежало 800 человек, и везде, как писал Полибий, там, где «масса приучена демагогами пользоваться чужим добром и где она возлагает все свои упования на жизнь за чужой счет, при демократическом строе дело легко доходит до убийств, изгнаний и раздела земель, коль скоро масса находит… вожака».
Под «демократами», понятно, имеется в виду партия, которая предоставляет право голоса всем гражданам, под партией «лучших людей» (которая обыкновенно тяготела к Спарте) — та, которая предоставляет право голоса лишь немногим. Не было ничего удивительного в том, что и ту, и другую партию возглавляли представители знати, — и если в Афинах партию аристократов представляли люди из дома Фиваидов, то партию «демократов» представляли люди из дома Алкмеонидов.
Тираны опять-таки редко происходили из нищих, но всегда на них опирались. В Коринфе богач Тимофан, задумав переворот, опирался на самые нищие слои населения, «привлекая к себе бедняков, снабжая их полным вооружением, и держа при себе самых подлых людей» (Диодор). Филомел, правивший десять лет, с 356 по 346 г. до н. э., был одним из самых богатых людей Фокиды, что не помещало ему именно богатых разорять налогами, а бедняков привлекать на свою сторону, тиран Эвфрон в Сикионе получил власть через поддержку народа и разорял знатных, чтобы понравиться бедным.
Поэтому-то афинские философы не любили демократию (это бывает: мыслители, живущие при деспотии, обыкновенно хвалят деспота, но мыслители, живущие при демократии, обыкновенно поносят демократию), и Платон в качестве идеального правителя видел тирана, но такого, который соединит «величайшее могущество с разумом и рассудительностью».
Но и у самой афинской демократии, не скатившейся до переделов земли, был большой минус, очень большой минус: она давала свободу духу и уму, но она крайне стесняла экономическую свободу. Афины изобрели математику, физику, геометрию, и идею науки вообще, но с точки зрения laisse-faire Афины выглядели неважно. Причем, самое удивительное, что греческие философы, крайне равнодушные к таким вещам, как внутренний валовой продукт или свобода предпринимательства, этого недостатка даже не отмечали. Даже само слово «экономика», хоть и заимствовано из греческого, означало в те времена всего лишь домашнее хозяйство, которому, у философа, не надлежало быть расточительным. Представления античных мыслителей об экономике обыкновенно сводились к тому, что идеальный правитель должен запретить людям носить пурпур и есть с золота, и вообще обогащение есть позорное дело, подобающее лишь тем, кто не думает о славе.
Разбогатеть в Афинах было небезопасно и куда трудней, чем впоследствии в Риме.
В Афинах полноправные граждане не платили налоги; их платили только вольноотпущенники и рабы. Однако полноправные граждане несли литургии — добровольные обязанности, выражавшиеся в посильной помощи на снаряжение военных кораблей (триерархия, самая разорительная и тяжелая обязанность), устройство пиров, представлений, снаряжение посольств и т. д. В результате вкладывать в бизнес деньги было невыгодно, выгодно было вкладывать их в любовь народную. Тот, кто богател, не жертвуя, легко мог быть подвергнут остракизму или стать жертвой суда.
Суд присяжных в Афинах состоял из нескольких сот (до тысячи) соприсяжников. Соприсяжники получали по два, а потом по три обола за участие в процессе, а выплачивались эти деньги из конфискованного имущества. В результате перед Афинским судом было «опаснее быть богатым, чем виновным», как саркастически заметил Лисий.
Цены в Афинах отнюдь не были свободные: специальные чиновники, ситофилаки, следили за «правильной» ценой привозимой в город пшеницы, и результаты судебных процессов показывают нам, что толпа нередко обвиняла в повышении цен торговцев зерном и чиновников, но никогда — свои собственные методы регулирования.
В момент расцвета Афин от государства получали средства к жизни около 20 тыс. афинских граждан, и эти «граждане из фратрии трех оболов» (Аристофан) имели своим лозунгом «залезайте в карманы, в которых что-то имеется» (Аристотель).
Экономика Афин была зарегулирована куда больше, чем при иных тиранах, гражданское равенство то и дело оборачивалось экономическим распределением, средства от Лаврионских серебряных рудников делились между гражданами, как между норвежцами — средства от нефти (как-то поделили 180 талантов, причем на каждого гражданина пришлось 50 драхм). Полиграф Полиграфыч Шариков, попав в Афины, был бы несомненно доволен: его мечта «все поделить» исполнялась там пару раз в год.
В результате в Афинах были Аристотель и Платон, но не было — и не могло быть — Билла Гейтса.
В любом учебнике политологии можно прочитать, что, дескать, в Греции демократия была «прямая», а в современном мире — «представительская», как будто между мотивами народа, непосредственно собравшегося на площадь и народа, выбирающего депутата, есть какая-то гигантская разница.
На самом деле история греческих полисов поражает сходством с историями современных демократий. Почти всегда победа бедняков кончается прощением долгов, переделом земель и приходом к власти тирана. Почти всегда тиран «конфисковывает добро богачей, что позволяет ему увеличить плату своим наемникам и раздать беднякам их часть богатства», — как пишет Полибий об Аполлодоре из Кассандреи, и даже Афины, эта Америка античности, превращается в бесконечный велфер, которым управляют «граждане из фратрии трех оболов».
Но, конечно, окончательным фактором нестабильности для античной демократии была война. Античная демократия была военной демократией. Гражданами города-государства были те, кто носил оружие, и обыкновенно городу не хватало ни единоначалия, ни войска, чтобы победить в войне с протяженным царством.
Если же город одерживал одну победу за другой, владения и войско его расширялись. Его многочисленные солдаты переставали быть гражданами и становились подданными. Такова была судьба Рима, историки и мыслители которого — в отличие от своих греческих учителей, — заметим, никогда не хаяли свой строй и, наоборот, считали res publica наилучшей формой правления. Именно поэтому они продолжали именовать Рим «республикой» даже в V в. н. э. Довольно забавно читать где-нибудь у Требеллия Поллиона, как сенат просит императора Валериана: «Возьми на себя должность цензора, которую возложила на тебя Римская res publica».
Средневековье
Средневековые коммуны кардинально отличались от греческих полисов: их гражданами были не воины, а торговцы. Они возникли в вакууме власти, который образовался в средневековой Европе в результате борьбы папы и императора, — двух сил, война которых, по выражению Грегоровиуса, спасла свободу Европы. Ни Пиза, ни Гент, ни Марсель, ни Флоренция, казалось бы, ничем не напоминали Афины или Фивы, — однако после того, как эти города изгнали свою знать или уменьшили ее влияние, самым типичным конфликтом внутри этих городов стал конфликт между зажиточными цехами и цехами бедными, между белой костью и чернью, между popolo grasso и popolo minuto .
Подобно тому, как греческие тираны, отменявшие долги и делившие земли, вовсе не всегда происходили из бедных слоев, а только пытались заручиться их поддержкой, во Флоренции в вожаках popolo minuto перебывали Джованни делла Белла, Вальтер де Бриенн, герцог Афинский и самый богатый итальянский банкир Козимо Медичи.
Фигура герцога Афинского из этого списка особо примечательна тем, что его пригласили в город «высшие гильдии», arti maggiori , испуганные напором простолюдинов. Его официальной миссией была война с Пизой, а неофициальной — усмирение черни. Но герцог Афинский вовсе не хотел поддерживать слабых олигархов, единодушных в своем недоверии к тиранам. Он не читал будущих историков и не знал, что его интересы, интересы знатного человека, требуют поддержки олигархии. Простим ему невольное невежество!
Зато он видел на примере своих современников, как легко добиться абсолютной власти, опираясь на поддержку народа, и понимал, что над десятью тысячами простолюдинов тиранию установить легче, чем над недоверчивыми к тиранам arti maggiori .
Он даровал доселе бесправным sottoposti право собраться в гильдию, гильдию чернорабочих, промышляющих всякой неквалифицированной работой, как-то: ткачеством, грабежом и революцией, заявил, что должности должны быть «comuni d’ogni ragione, perche si chiamava Comune», и 8 сентября 1342 года parliamento , всеобщее народное собрание Флоренции, созванное де Бриенном, провозгласило француза-чужака пожизненным владыкой Флоренции.
Правда, герцога Афинского турнули из Флоренции через год, но в 1378-м восстание чомпи, гильдии чесальщиков, требовавших себе все тех же привилегий, что и старшие гильдии, вспыхнуло опять, и требования этих добрых людей были с обезоруживающей простотой изложены одним из них некоему Андеа Сали, во время встречи в Болонье: «Мы убьем и ограбим всех тех жирных, которые изгнали нас из наших домов, и мы сами получим эту землю, и будем управлять ей как мы хотим, и сами будем богаты».
В X–XIII вв. по городам Италии, Южной Франции и Фландрии прокатилась волна коммунальных революций — повсюду правление знати заменялось правлением торговцев и промышленников. Через век последовала новая волна возмущений — возмущений наемных рабочих против правящих цехов.
Сами флорентийские историки, от Виллани до Макьявелли, описывали события в терминах конфликта сначала между знатью и пополанами, а потом между «жирным народом» и «тощим народом», а либеральные историки XIX в., как Мишле, проводили полную аналогию между волной забастовок и бунтов, прокатившихся в X–XIV вв. по городам Италии, Южной Франции и Фландрии, и буржуазными революциями XVIII–XIX вв., за которым начинались восстания пролетариата.
Как я писала выше, в античности распри между «лучшими людьми» и простым народом редко уничтожали сам полис; они обычно ослабляли его, делая легкой добычей для тирана или завоевания. «Страна, разделенная между собой, не может стоять», — сказал президент Линкольн. Так СПИД не всегда убивает человека, а просто ослабляет его иммунитет, делая легкой добычей любой заразы. Точно так же в средневековой Европе XI–XIV вв. распри между зажиточными гильдиями и чернорабочими — что в Париже, что в Генте, что во Флоренции — не столько уничтожали город, сколько ослабляли его иммунитет и привели: в Италии — к тому, что власть над городскими коммунами стали захватывать наемники-кондотьеры, а в Испании и Франции — к тому, что городское самоуправление не пережило укрепления королевской власти.
При этом, вопреки многим популярным представлениям, короли начали зажимать свободу вовсе не с городов. Напротив, часто они сначала пользовались городами, чтобы приструнить знать. В Испании абсолютная королевская власть опиралась на Santa Hermandadа , городское ополчение, чтобы ограничить власть феодальных вельмож, которые дерзко заключали с королем договоры, в которых обещали повиноваться королю в том случае, «если он сумеет к этому принудить». Внутри же самих городов короли, как и тираны, нередко поддерживали чернь против зажиточного люда и поддерживали популистские лозунги, чтобы сокрушить свободу зажиточной верхушки.
Одним из немногих городов, избегших подобной участи, была Венеция. Ее система сдержек и противовесов была продумана настолько тщательно, что не позволила захватить власть над ней ни популистам, ни кондотьерам. Единственное, против чего оказалась бессильна государственная система, созданная венецианской олигархией — это против самой венецианской олигархии. Изначально правящий класс Венеции состоял из торговцев. Однако по мере того, как гранды укрепляли свою власть, они все чаще и чаще превращали свою собственность в привилегии и законодательно ограничивали конкуренцию со стороны будущих выскочек. Бывшие динамичные торговцы превратились в застывшее правящее сословие. Они уничтожили конкуренцию внутри города, но не смогли уничтожить ее снаружи, и по мере экономического окостенения Венеции бывший торговый город сошел с мировой арены.
Несмотря на совершенно другие социальные условия, основная проблема средневековых коммун оставалась та же, что основная проблема античной демократии. Правление, при котором в качестве избирателей выступала зажиточная, отвечающая за свои поступки часть граждан, рождало неизбежную зависть «тощего народа». Приход «тощего народа» к власти кончался дележкой собственности и утратой свободы; в тех редких случаях, когда popolo grasso , как в Венеции, сумел сохранить власть и законодательно закрепить свое первенство, он утратил гибкость, динамичность и способность к лидерству.
Современный мир
Удивительно — но и в современном мире перед демократиями стоят все те же самые проблемы, что в античной Греции и средневековой Италии. Природа человеческая не меняется, и чем более богаты граждане, тем более их образ правления устойчив; чем больше нищих имеют право голоса, тем больше шанс передела собственности и прихода к власти диктатора.
Пожалуй, мало какое из утверждений является так очевидно, так наглядно ложным, как утверждение о «демократии, разрешающей все проблемы».
Не все и не везде.
Есть США, которые в современном мире являются тем же, чем Афины были для Греции — примером работающей демократии. Кстати, США — бывшая колония Великобритании. Есть работающая демократия в Индии. Кстати, Индия бывшая колония Англии. Есть работающая демократия в Австралии. Австралия тоже бывшая колония Англии. Есть работающая демократия в Канаде. Канада тоже бывшая колония Англии.
Однако если в бывших колониях Великобритании демократия работает очень неплохо, то о бывших колониях Испании этого не скажешь. Демократия в Латинской Америке развивается большею частью не лучше, чем в Кассандрее при тиране Аполлодоре или во Флоренции времен восстания чомпи.
Нищий народ Венесуэлы голосует за полубезумного Уго Чавеса, а нищий народ Боливии — за полубезумного же Эво Моралеса. В Латинской Америке наибольших успехов добивались те страны, которые — как, например, Чили под руководством Пиночета — от демократии на некоторое время отказывались.
Любого человека, пересекающего границу между Боливией и Чили, поразит контраст: с одной стороны — совершенно нищая Боливия, Ла Паз, состоящий из драных лачуг, прячущихся за мощными заборами, повсюду вместо коммерческой рекламы лозунги: «Pongamos Bolivia a trabahar», «Gas nunca mas privatizado» [16] Fuera USaid», отдельные кварталы с частной охраной, предназначенные для чиновников и полиции, и огромная очередь на единственном бульваре в центре города, по которому не опасно ходить днем. Это очередь местных боливийских чомпи, приехавших, чтобы получить документы и иметь возможность проголосовать на новых выборах за доброго Эво Моралеса, который дает фактически каждому боливийцу 200 боливианов, — где-то 70 дол. С другой стороны — Сантьяго-де-Чили, один из самых красивых городов мира, похожий на Нью-Йорк, в котором новые сверкающие небоскребы разнесены друг от друга, и расстояние между ними заполнены зеленью и солнцем, и привратник в роскошном Ritz , который, качая головой, говорит: «Пиночет — это было плохо. Пиночет отнял у нас свободу».
Еще хуже обстоит дело в Африке — даже в бывших британских колониях. Выборы порой начинаются с ритуальных убийств (В Сьерра-Леоне и Габоне полиция не раз фиксировала случаи, когда кандидаты приносят человеческие жертвы, чтобы заручиться поддержкой духов), а кончаются приходом к власти людоедов. Когда Зимбабве была колонией Великобритании, ее ВВП был меньше британского в 7 раз; сейчас он меньше в 27 раз. Сложно ожидать от племен, не сложившихся еще в нации, что они будут более сознательными, нежели флорентийские ciompi или афинский охлос.
Наоборот, режимы Южной Кореи, Гонконга, Сингапура, а теперь и Китая показывают фантастические темпы роста. При этом китайский рост обеспечивается именно отсутствием демократии. Если ее ввести, то полмиллиарда нищих китайских крестьян проголосуют за нового Мао, и в Китае станет как в Габоне.
Такой же парадокс на Ближнем Востоке: наилучшие экономические результаты показывают не те страны, где в 60-х произошли народные революции, а те, в которых сохранились наследственные монархии. Дубай управляется эмиром Аль-Мактумом куда лучше, чем ливийская Джамахирия — полковником Каддафи.
Европа
Образцом демократии, уважения к правам человека и общечеловеческим ценностям в настоящий момент является Европа.
При этом европейские политики, взирающие на все остальное человечество, включая США, с высоты своего неколебимого морального превосходства дают понять, что именно демократические ценности и сделали Европу первой в мире. Это, мягко говоря, удивительное утверждение. Когда Европа начала покорять мир, ей правил вовсе не Якоб де Артевельде и не Этьен Марсель. К началу великих географических открытий эра средневековой вольницы прошла, и в Европе воцарились абсолютные монархии. Это на какое такое демократическое государство работал Колумб?
В разгар триумфального шествия по миру Европа не отличалась ни гуманностью, ни мультикультурностью, ни терпимостью. Она насаждала христианские ценности огнем и мечом. Кортес запретил ацтекам человеческие жертвоприношения, хотя это едва не стоило ему жизни. Англичане запретили самосожжение вдов в Индии, хотя это привело к восстанию сипаев.
Современная европейская демократия весьма молода. Еще в конце XIX в. абсолютное большинство европейских стран были монархиями. К 1930 годам большинство их стало диктатурами. Мыслитель, который во времена Муссолини, Салазара, Франко и Гитлера вздумал бы рассуждать о «склонности Европы к демократии», выглядел бы странно. Конечно, схоласт мог бы спорить, что Французская республика восходит своими корнями к Этьену Марселю (купцу, Парижскому прево, в 1357 году фактически добившемуся учреждения конституционной, ограниченной монархии), — но с таким же успехом можно в поисках корней демократии в Ираке цитировать упомянутый мной выше клинописный текст о народном собрании в городе Урук.
Расцвет демократии в Европе начался после Второй мировой войны и совпал с двумя уникальными обстоятельствами. Во-первых — с тотальной разрухой при высокообразованном, мобильном населении. Такая разруха обуславливает взрывной рост экономики, и даже самый ленивый sottoposti не потребует от государства в таких условиях многого.
Во-вторых, с угрозой со стороны СССР. Опасность завоевания мобилизует защитные силы общества, и в этом, кстати, одно из самых больших отличий современности от прошлых эпох. Военная угроза была губительна для народовластия в античности и средневековье, но действует как виагра — сейчас. Завоевание погубило Афины, но угроза его способствует укреплению демократии в государстве Израиль.
Однако золотой век европейской демократии не продолжался и 50 лет. С распадом СССР ситуация начала меняться на глазах. Несмотря на высокий уровень благосостояния, европейские избиратели стали требовать от государства все больших и больших социальных гарантий. Стройными рядами они стали вступать в «партию трех оболов», и политики всеми силами принялись способствовать росту этой партии — ведь вместе с ним росла их власть.
Европа стала превращаться в огромную социалистическую бюрократию, где регулируется все — от формы огурцов до веса яиц. Европейская бюрократия стала взращивать огромные иждивенческие слои населения, зорко следя за тем, чтобы человек, севший на социальное пособие, никогда не захотел с него слезть. Европейская бюрократия стала импортировать избирателей-иждивенцев из Африки и Ближнего Востока, опять-таки сажая их на иглу пособий и под предлогом «мультикультурности» и «сохранения национальных обычаев» строго следя, чтобы иммигрант не имел шансов адаптироваться в обществе и перейти к самостоятельному заработку.
Такая политика — это схема Понци, которая неизбежно кончится крахом.
Вы можете забрать деньги у работающих граждан и отдавать их неработающей матери-одиночке с шестью детьми и в первом поколении, и во втором поколении. Но в третьем поколении, когда у вас все окажутся неработающими матерями-одиночками, пирамида кончится.
Европа сейчас напоминает Китай в описании Марко Поло. Когда Марко Поло приехал в Китай в XIII в., он был поражен богатством страны. В Европе того времени не было ничего подобного; однако Марко Поло описывал уже умирающий Китай — Китай, завоеванный монголами, Китай династии Юань.
Франция, бесспорно, сейчас — семизвездочная страна. Приезжайте в Ниццу, или Куршевель, или Лион — удивительный город с публичными садами и общественными велосипедами. Самые красивые в этом городе кварталы — это кварталы, в которых когда-то жили лионские ткачи. В XIX в. работали по 13–15 часов и поднимали восстание за восстанием (те самые восстания, которые Мишле сравнивал с восстаниями чомпи), чтобы добиться человеческих условий труда.
Они добились своего. Во Франции — 8-часовой рабочий день, 35-дневный оплачиваемый отпуск и пенсионный возраст с 62 лет. Права лионских ткачей надежно защищены. Вот только ткачей в Лионе больше нет. Они теперь в Китае.
К тому же то моральное превосходство, которое составляет главный капитал европейских политиков, на поверку оказывается весьма сомнительным. Огромные деньги, которые бюджеты европейских стран выделяют на международную помощь, приводят к тому, что заинтересованные в их выделении политики становятся горячими поклонниками страдающих палестинских, иракских или нигерийских детей и — соответственно — вернейшими союзниками диктаторов, людоедов и террористов, погрузивших этих детей в нищету.
Главным экономическим преимуществом Европы становятся гарантии, которые она может предоставить желающим инвестировать в европейскую экономику диктаторам. Если бы не их миллиарды, она бы показывала отрицательный рост. В этих условиях европейские политики, как правило, кричат о своей высокой нравственности только затем, чтобы подороже эту нравственность продать.
В результате канцлер Германии Герхард Шредер поступает на службу в «Газпром», а в тот самый день, когда в Израиле террористами была вырезана семья из пяти человек, включая четырехмесячную девочку, вице-президент Еврокомиссии Кэтрин Эштон призывает Израиль к переговорам с террористами во имя «подлинного мира».
Как это ни парадоксально, но Европа не избежала того проклятия, которое висело над демократиями в Греции и над коммунами в средневековой Италии. Тогда нищие избиратели голосовали за тех, кто все раздаст и поделит, и господство немногих приводило к господству толпы, а господство толпы — к диктатуре. Теперь все больше и больше склонный к иждивенчеству избиратель голосует за тех, кто обещает ему еще и еще больше. Что сделали германские избиратели после того, как Китай обогнал Германию по объему экспорта? Ответ — они подняли пенсии. Еще бы — ведь германские пенсионеры составляют 40 % населения.
Великобритания
Самые успешные и устойчивые демократии мира были построены в странах, бывших колониями Великобритании.
В этом смысле не совсем правильно говорить, что мир покорила Европа. Мир покорила именно Великобритания, — первая империя, над которой не заходило солнце, и которой не было примеров в истории человечества.
Ответ на вопрос о том, как небольшому государству удалось построить такую огромную империю, очень прост: это была частная империя. Все британские победы, одержанные над Испанией, были частными победами. Война, которую Великобритания вела против Испании на море в XVI–XVIII вв., была частная война — ее вели частные корабли, предводимые и оплачиваемые частными гражданами. Даже флот, выставленный Англией против «Непобедимой Армады», большею частью состоял из этих самых armed merchant ships [17].
Ост-Индская компания была частной компаний. Даже в конце XIX в. Африку завоевывали частные компании, будь то British South Africa Company Сесила Родса, National African Company Джорджа Голди или Imperial British East Africa Company Фредерика Лугара. Это привело к необыкновенной экономии солдат и чиновников. Индией управляла тысяча чиновников, матабеле были завоеваны 700 наемниками.
Пожалуй, двумя лучшими примерами того, насколько эффективность частной инициативы в Англии превосходила эффективность государства, является история двух видов оружия: морской пушки карронады и пулемета «максим». Карронада — пушка, которая обеспечила триумфы английского флота в начале XIX в., производилась на частном заводе Carron и была впервые принята на вооружение частными английскими торговыми судами (адмиралтейство долго противилось ее введению).
Пулемет Хирама Максима, перевернувший представления о войне и обеспечивший английским частным компаниям завоевание Африки, был запущен в производство на деньги Ротшильда, компаньона Сесила Родса. До этого Максим безуспешно демонстрировал оружие высшим военным чинам американской, итальянской, австрийской и даже британской армии.
Вопрос: почему именно в Англии государство, которое обладает свойством поглощать все, делегировало частным компаниям даже право ведения войны и территориальную экспансию? Ответ очень прост: потому что в Англии было избирательное право, хотя это была монархия, а не демократия, и избиратели были налогоплательщиками .
И это принципиальная разница. Нищий избиратель голосует за то, чтобы государство дало ему побольше. Налогоплательщик голосует за то, чтобы платить меньше налогов.
Именно благодаря тому, что в Англии избиратели были налогоплательщиками, Англия построила крупнейшую империю в истории человечества. Как только избиратели перестали быть налогоплательщиками и стали халявщиками, Англия эту империю потеряла.
Отцы-основатели США также ограничили круг избирателей кругом налогоплательщиков. Несмотря на декларацию независимости, гласившую, что all men are born equal [18], они не предоставили права голоса ни женщинам, ни рабам, ни беднякам. Если бы они это сделали, то США ожидала бы судьба Гаити.
По мере подъема экономического благосостояния круг налогоплательщиков расширялся, и долгое время рост экономики обгонял рост количества избирателей. Это соотношение было впервые поколеблено во время Нового Курса Рузвельта. Государство впервые расширило свои права, а в США впервые появилась значительная прослойка избирателей, заинтересованных не в минимизации, а в максимизации государства. Американская экономика продолжает оставаться экономикой номер один в мире. Однако размер «партии трех оболов» в американском обществе все растет, и США угрожает та же участь, которая постигла Европу.
Popolo Grasso и Popolo Minuto
«Демократия — это худший способ правления, не считая всех прочих», — заметил Черчилль. По правде говоря, мне куда более справедливой кажется фраза Никколо Макиавелли: «Ничто в мире не верно само по себе, но все — смотря по обстоятельствам».
Демократия работает только в том случае, если ваш избиратель является налогоплательщиком. Лозунгом американской революции было «no taxation without representation» [19] — верно и обратное: никакого представительства не бывает без налогов.
Избиратель, являющийся налогоплательщиком, заинтересован в том, чтобы минимизировать государство. Избиратель, не являющийся налогоплательщиком, заинтересован в том, чтобы получать от государства как можно больше.
Позвольте мне проиллюстрировать все то, что я сказала, одним личным примером. Так получилось, что я живу в небольшом дачном поселке с узкими проселочными дорожками. В этом поселке и летом-то машинам трудно разъехаться, зимой же, когда на дорожке всего одна обледеневшая колея, и вовсе невозможно.
Ездят по поселку разные машины, — и навороченные иномарки, и простые «жигули». И тем не менее разъезд никогда не представляет никакой сложности. Всегда одна из машин (а иногда и обе сразу) сворачивают в карман, уступая дорогу. Выбор, кому свернуть, никогда не зависит от статуса машины, а всегда зависит просто от того, кому свернуть удобней. Имущественное положение людей, едущих по дороге, очень разное, но их всех объединяет некий имущественный минимум, — наличие машины. И поэтому без всякой власти, без всяких знаков, шлагбаумов, без платоновского правителя, который соединяет «величайшее могущество с разумом и рассудительностью», и даже без прозаического гаишника, — люди прекрасно освоили процедуру саморегулирования и заключили на всей территории поселка неписаный общественный договор. Обычай: кому удобней, тот уступает.
Кроме дороги, в поселке есть лес. С давно протоптанными тропинками. И вот некоторое время назад я стала замечать, что эти тропинки кто-то специально перегораживает упавшими деревьями. Я оттаскивала эти деревья с дорожек, но кто-то клал их снова и снова. Причина, по которой люди в здравом уме и твердой памяти будут специально перегораживать тропу, мне была непонятна, и я обратилась к прохожим с вопросом: «Вы не знаете, кто это делает?»
Ответ меня сразил: «Ездют тут всякие, на «багги!» Портят дорожку! Вот чтобы эти жирные коты не ездили, мы и перегораживаем».
Иными словами — та часть прохожих, которая представляла из себя неимущую обслугу санатория, жителей пристанционных пятиэтажек, поваров из столовой и пр., — специально тратила массу усилий на то, чтобы перегородить лесную тропинку, по которой ездил «богач» на «багги».
Тот факт, что по тропинке ездят велосипеды и ходят мамы с колясками (да и самим неудобно ходить) — их не волновал. Более того — их ничуть не волновал трактор, на котором по этой дорожке пьяный лесник ездил в магазин за водкой! Поведение местного popolo minuto было вызвано обыкновенной и довольно глупой завистью: у меня нет «багги», так и ты ж не езди.
Читать бесплатно другие книги:
