Вождение вслепую (сборник) Брэдбери Рэй
— Картинку прибить, — съязвил Финн, — да поровнее.
— Прежде чем сюда идти, я ковал победу, — продолжал Дун, который спал до полудня, а в три часа снова лег в постель, чтобы обрести необходимый душевный настрой и пересмотреть наши судьбы. — Мы чешем языки и расшатываем нервы, пока на небе готовится взойти луна, а хищные топи замирают в ожидании добычи. За порогом этого паба брошены наши велосипеды — капища спиц и рулей. Когда наступит момент истины, каждый из нас должен вскочить в седло и отправиться на болота, чтобы вбить вешки и натянуть бечеву, раз и навсегда. Горячая кровь и горячительная влага помогут нам составить на будущее план местности, отметить неприступные и обманчиво безобидные участки, а также провести хронометраж утопления, чтобы впоследствии приходить в те же места, но уже твердо зная, что позади фермы Доули тянется открытый луг, на котором, если замешкаешься, будешь погружаться в трясину со скоростью два-три дюйма в минуту. А еще дальше лежит выгон Лиэри, где коровам нужно пошевеливаться, чтобы их не затянуло в болото — они даже пасутся на ходу. Куда как полезно будет запомнить, какие плашки надо обходить стороной и где искать твердую почву!
— Ай да молодец! — вырвался у всех и каждого вздох восхищения. — Это дело нужное!
— Так чего мы ждем? — Дун устремился к дверям. — Допивайте — и в седло. Неужели мы и дальше будем прозябать в сомнениях? Или наконец-то сыграем с Всевышним, так сказать, на его поле?
— На поле! — Завсегдатаи выпили по последней.
— К Всевышнему! — решили они, и Дуна волной вынесло за порог.
— Мы закрываемся! — прокричал Финн, благо в пабе никого не осталось. — Закрываемся!
У Дуна развевались на ветру фалды пиджака; можно было подумать, впереди ждет свидание с небесами, а сзади гонится Люцифер, однако, вылетев на дорогу, Дун ухитрялся показывать носом то в одну сторону, то в другую, как заправский краевед:
— Это земли Флэгерти. Жуткая топь. Затягивает аж на фут в минуту. Если кто зазевался — потом ищи-свищи.
— Ну и ну! — протянул кто-то из велосипедистов, обливаясь потом. — Тут бы и сам Иисус Христос не перешел, как посуху!
— Да уж, он бы в наших краях был един в двух лицах: первый и последний, а между ними — никого! — добавил Финн, который успел догнать кавалькаду.
— Куда мы едем-то, Дун? — отдуваясь, спросил Нолан.
— Скоро узнаете! — Дун переключил скорость.
— А когда доберемся до места, — начал Риордан, которого осенила внезапная мысль, — и станем производить хронометраж, кто у нас будет за бабу?
— Вот-вот, кто именно? — забеспокоились остальные, когда велосипед Дуна свернул с дороги и высек колесами сноп искр. — Не мы же, в самом-то деле?
— Спокойно! — отозвался Дун. — Один из нас только притворится бедной девушкой, обманутой девой, куртизанкой…
— Вавилонской блудницей? — подсказал Финн.
— Кто ж на это пойдет?
— Тот, кто показывает вам задницу! — прокричал Дун, вырываясь вперед. — Конечно, я!
— Ты?
Среди велосипедистов едва не образовалась куча-мала.
Предвидя такую опасность, Дун повысил голос:
— Если все сойдет гладко, готовьтесь к новым сюрпризам! А теперь, бога ради, тормозите! Приехали!
Незадолго до их прибытия здесь прошел дождь, но поскольку дожди шли постоянно, этого никто не заметил. Теперь тучи расползлись в разные стороны, как театральный занавес, и явили миру: лежащий между лесом и проселочной дорогой выпас Браннагэна, который начинался в туманной дымке и уходил в молоко.
— Браннагэновы земли! — Велосипедисты остановились как вкопанные.
— Здесь витает тайна, чуете? — прошептал Дун.
— И впрямь витает, — шепнул кто-то в ответ.
— Одобряете мой дерзновенный замысел?
— Бегом — марш! — Таково было общее решение.
— Уж не сдрейфил ли ты, Дун?
— Какие могут быть изыскания, если первопроходец помчится по этой топи, словно нахлестанный бык? Тут нужны двое, чтоб идти след в след. Я, как и обещал, буду за женщину. Но мне требуется напарник — один из вас.
Велосипедисты, не спешиваясь, попятились назад.
— Ты со своими научными методами отвадишь нас и от пива, и от джина, — заметил Финн.
— А как добиться правдоподобия — верно я выразился, скажи, Дун? Напарнику трудновато будет представить тебя дамочкой.
— Может, ради такого дела, — надумал Риордан, — привести сюда какую ни на есть тетку? Да хоть из монашек…
— Только не монашку! — в ужасе шарахнулись остальные.
— Можно и чью-нибудь жену, — предложил Дун.
— Жену? — Ужас достиг предельной точки.
Приятели вогнали бы его в землю, как острый кол, не знай они, что он — завзятый шутник.
— Ну, хватит! — вмешался Финн. — У кого есть карандаш и бумага для записи цифр и обозначения смертельно опасных участков?
Все как один тихо ругнулись.
Никому не пришло в голову захватить карандаш и бумагу.
— Вот черт, — забормотал Риордан. — Придется восстанавливать цифры по памяти, когда вернемся в паб. Ладно, ступай вперед, Дун. А мы тут быстренько подберем исполнителя мужской роли — он пойдет следом.
— Была — не была! — Дун швырнул на землю велосипед, прочистил горло, смачно сплюнул и стал шаг за шагом, балансируя локтями, продвигаться по бескрайней предательской жиже, которая поглотила не одну любовную парочку.
— С чего это нас на глупости потянуло? — всхлипнул Нолан, прослезившись от мысли, что распрощался с Дуном навеки.
— Но каков герой! — утешил его Финн. — Разве мы отважимся прийти сюда со сговорчивой бабенкой, если не будем знать, что лучше: тянуть или дергать, рухнуть или устоять, предаться любви или еще одну ночь терпеть тесноту в пижамных штанах?
— Носки промокли! — посетовал Дун, удалившись на изрядное расстояние и напрочь отрезав себе путь к спасению. — Но я не сдаюсь!
— Ты дальше зайди, — посоветовал Нолан.
— Видали?! — возмутился Дун. — Сперва говорит: «На глупости потянуло», а теперь гонит на минное поле! Я и так еле ноги передвигаю.
Через некоторое время Дун вдруг завопил:
— Ой, в лифт попал! Книзу тащит!
Отчаянно размахивая руками, он старался удержать равновесие.
— Пиджак сбрось! — заорал Финн.
— А?
— Избавься от помех, дружище!
— А?
— Кепку долой!
— Кепку? Обалдел, что ли? Кепка-то при чем?
— Тогда штаны сними! И разуйся! Как будто готовишься к Главному Делу, даром что кругом сырость.
Не желая лишаться кепки, Дун сражался с пиджаком и ботинками.
— Засекаем время! — скомандовал Нолан. — Ты уж исхитрись, Дун: развяжи шнурки и галстук, а иначе мы так и не узнаем, что с себя успеет сдернуть баба и насколько продвинется наш брат, пока их не затянет с головой. Надо же понять, успеем мы или не успеем «вкусить наследье плоти». Неужто его и вправду «сном кончаешь»? Или лучше будет «такой развязки не жаждать»?[33]
— Кто это сном кончает? Чтоб тебе повылазило! — огрызнулся Дун.
Извергая проклятья и бранные эпитеты, от которых раскалился воздух, он приплясывал на трясине и между делом умудрился сбросить пиджак, потом рубашку, галстук, уже готов был спустить штаны и затмить лунную округлость, когда прогремел небесный глас, разнесшийся горным эхом, как будто на землю неведомо откуда рухнула гигантская наковальня.
— Что здесь происходит? — прогремел этот самый голос.
Тут каждого из мятежников сковали ледяные оковы греха.
Дун, готовый провалиться сквозь землю, как сортовая картофелина, тоже застыл каменным истуканом.
Застыло даже само время, потому что над болотом опять зарокотал громоподобный голос, от которого лопались барабанные перепонки. Луна поспешила укрыться в тумане.
— Я вас спрашиваю: какого черта вы тут делаете? — вопрошал трубный глас.
Дюжина голов повернулась в сторону Судного дня.
На дорожном пригорке стоял преподобный О'Мэлли, опустив карающую десницу на свой велосипед, который от этого стал похож на смущенного, тщедушного отрока.
Отец О'Мэлли опять сотряс окрестности:
— Вот ты, и ты, и ты! До чего вы дошли?
— Я лично дошел до исподнего, — пропищал Дун голосом флейты-пикколо и робко добавил: — Отец…
— Вылезай! — перебил священник, делая взмахи рукой, словно косил траву. — Убирайтесь! — повторял он. — Прочь, прочь, прочь! Черт, черт, черт! — И, как одержимый, согнал бунтарей в кучку, обрушив на них потоки лавы, под которыми можно было похоронить целую деревню и уничтожить все живое.
— Прочь с глаз моих! Убирайтесь, негодяи! Сидите в четырех стенах и думайте о душе. И чтобы каждый притащил свою задницу ко мне на исповедь шесть раз подряд, не пропуская ни одного воскресенья, и так еще десять лет. Ваше счастье, что этот позор узрел я сам, а не епископ, не монашки — сладкие пташки, хотя отсюда до Мейнута рукой подать, и не юные чада из деревенской школы. Дун, подтяни носки!
— Уже подтянул, — сказал Дун.
— Последний раз говорю: вылезай!
Греховодникам ничто не мешало броситься врассыпную, но они, обезумев от страха, вцепились в свои велосипеды и только прислушивались.
— Скажи-ка, сделай одолжение, — нараспев произнес священник, зажмурив один глаз, чтобы прицелиться, и широко раскрыв другой, чтобы лучше видеть мишень, — за каким хреном тебя туда понесло? Ты что надумал?
— Утонуть, ваша милость… ваша честь… ваша светлость…
И впрямь, Дун медленно, но верно приближался к этой цели.
Пока монсиньор не отбыл восвояси.
Когда его велосипед с благочестивым дребезжаньем скрылся за пригорком, Дун все еще стоял, будто поникший духом Лазарь, размышляя о скорой кончине.
Однако вскоре через заболоченный луг донесся его голос, поначалу непривычно слабый, но с каждой минутой набирающий победную силу:
— Убрался?
— Убрался, — подтвердил Финн.
— Тогда смотрите все сюда, — распорядился Дун.
Они посмотрели, вытаращили глаза, а потом у каждого отвисла челюсть.
— Не тонет, — ахнул Нолан.
— А ведь сто раз мог утонуть, — добавил Риордан.
— Знай наших! — Дун осторожно притопнул ногой и спросил, понизив голос, будто подозревал, что святой отец, хоть и убрался, может его услышать: — Догадываетесь, почему меня не засосало?
— Почему, Дун? — спросил хор голосов.
— Да потому, что я поспрошал стариков и выяснил: давным-давно, сто лет тому назад, на этом самом месте была…
Выдержав эффектную паузу, он закончил:
— Церковь!
— Церковь?
— Добрая римская твердыня на зыбкой ирландской почве! Ее красота укрепляла веру. Но под такой тяжестью просел угловой камень. Тогда священники сбежали, бросив храм на произвол судьбы — и алтарь, и все прочее, а сейчас на этих развалинах стоит ваш покорный слуга Дун, по прозвищу Гимнаст. Я стою над землей!
— Да это настоящее открытие! — не удержался Финн.
— Не спорю! Отныне именно здесь мы будем изучать глагольные формы: освоим наклонения в разных видах, чтобы в будущем времени, ближайшем и отдаленном, возродить наши чувства к женщинам, — объявил Дун, не покидая сырого мшистого островка. — Но на всякий случай…
— На какой случай?
Дун указал рукой куда-то вдаль.
Его дружки развернули велосипеды, так и стоя над рамами в нелепых позах.
На пригорке, прежде скрытые от глаз, но теперь уже вполне различимые, метрах в тридцати появились две женщины — не розовые бутоны, отнюдь, но вполне пригожие, особенно под покровом тьмы да еще в таких обстоятельствах.
Росточку в них было — всего ничего. В Ирландии малым ростом никого не удивишь, но эти оказались уж вовсе крошечными: таких увидишь разве что в цирке или на ярмарке.
— Лилипуточки! — воскликнул Финн.
— Артистки варьете, на той неделе выступали в Дублине! — объявил Дун, не вылезая из болота. — Каждая весит вдвое меньше меня, иначе церковная кровля сдвинется с насиженного места и обрушит нас в пучину!
Дун свистнул и помахал. Дюймовочки, маленькие женщины, прибавили шагу.
Когда они благополучно преодолели трясину и остановились подле Дуна, тот позвал приятелей:
— Не пора ли вам отлепиться от велосипедов и составить компанию танцовщицам?
Все дружно ринулись в болото.
— Назад! — закричал Дун. — Подходи по одному. А то встретимся вечером в пабе…
— И кого-нибудь недосчитаемся, — договорил за него Финн.
Пречистая Дева
Virgin Resusitas, 1997 год
Переводчик: Е. Петрова
Ее голос в телефонной трубке звенел от счастья. Мне даже пришлось слегка охладить такой пыл.
— Элен, — сказал я, — успокойся. Что там у тебя?
— Потрясающая новость. Приезжай сейчас же, немедленно.
— Сегодня четверг, Элен. Неурочный день. Мы с тобой встречаемся по вторникам.
— Я просто лопну от нетерпения, у меня такая радость!
— Разве нельзя обсудить это по телефону?
— Дело слишком личное. Терпеть не могу обсуждать личные дела по телефону. Неужели ты настолько занят?
— Ну, как сказать, я только что закончил составлять письма.
— Вот и хорошо. Приезжай, мы с тобой отпразднуем это событие.
— Ну, смотри у меня, если оно того не стоит… — сказал я.
— Потерпи, скоро узнаешь. Не задерживайся.
Я медленно положил трубку на рычаг, а потом так же медленно подошел к стенному шкафу, чтобы надеть пальто и собраться с духом. У меня было такое чувство, будто за дверью ждал страшный суд. Кое-как я доплелся до стоянки, сел в машину и поехал к Элен, на другой конец города, изредка чертыхаясь и тем самым нарушая добровольный обет молчания.
На лестничной площадке я долго переминался с ноги на ногу, не решаясь постучать, но дверь внезапно распахнулась, и я был пойман врасплох. На лице Элен отразилась буря эмоций; я даже забеспокоился, не тронулась ли она умом.
— Что ты стоишь, как неживой? — воскликнула она. — Входи!
— Сегодня не вторник, Элен.
— Вторникам настал конец! — рассмеялась она.
Я похолодел. Не встретив с моей стороны ни малейшего сопротивления, она взяла меня за локоть, втянула через порог, усадила в кресло и закружилась по комнате, доставая вино и наполняя бокалы. Один поставила передо мной. Я к нему не притронулся.
— Пей! — скомандовала она.
— Почему-то нет настроения, — сказал я.
— Смотри на меня! Я же пью! Нужно отпраздновать такое событие!
— Каждый раз, когда ты произносишь эти слова, у меня почва уходит из-под ног и проваливается в тартарары. Итак, начнем сначала. Что мы празднуем?
Я пригубил вино, однако Элен, прикоснувшись к моему бокалу, настойчивым жестом дала понять, что нужно выпить до дна и налить еще.
— Присядь, Элен, не стой над душой. Это действует мне на нервы.
— Ладно, ладно. — Она успела осушить свой бокал и долила вина нам обоим. — Ты в жизни не догадаешься.
— Да уж, постараюсь как можно дольше оставаться в неведении.
— Не падай в обморок. Я вступила в лоно церкви.
— Ты? В лоно церкви? Какой церкви? — Я едва не лишился дара речи.
— Помилуй! Церковь только одна!
— Разве? У тебя, например, полно друзей-мормонов, есть несколько лютеран…
— Опомнись! — не выдержала она. — Конечно же, речь идет о католической церкви!
— С какой радости тебя потянуло к католикам? Мне казалось, ты воспитана в традициях Оранжистской ложи. Разве у вас в графстве Корк не глумились над Папой Римским?
— Подумаешь! Одно дело — тогда, другое — сейчас. Я получила благословение.
— Передай мне бутылку. — Расправившись со вторым бокалом, я налил себе третий и покачал головой. — Повтори-ка еще раз. Внятно.
— Я только что была у преподобного Рейли — в двух шагах отсюда.
— Это еще что за птица?
— Отец Рейли — настоятель собора Святого Игнатия. Он мой духовник — ну, понимаешь, наставляет меня на путь истинный, уже примерно месяц.
Бессильно откинувшись в кресле, я уставился на пустой бокал.
— Поэтому на прошлой неделе ты отменила нашу встречу?
Просияв, она энергично закивала.
— И две недели назад? И три?
Все то же неистовое подергивание головой теперь сопровождалось взрывами хохота.
— А что, этот отец Келли…
— Рейли.
— Ну, Рейли. Кто тебя ему представил?
— На самом деле меня никто не представлял. — Она уставилась в потолок. Я тоже поднял глаза — посмотреть, что она там нашла. Поймав мой взгляд, она опустила голову.
— Ну, хорошо, где ты с ним столкнулась? — настаивал я.
— Как бы это сказать… в общем, я сама попросила его о встрече.
— Ты? Закоренелая грешница? Воспитанница оранжистов? Подруга баптистов?
— Перестань себя накручивать.
— Я себя не накручиваю. Как твой бывший возлюбленный, я пытаюсь понять…
— Почему это бывший?
Она потянулась к моему плечу, но я посмотрел на нее с таким выражением, что ее рука тотчас отдернулась.
— А какой же? Почти бывший?
— Не говори так!
— Наверно, право произнести эти слова принадлежит тебе. Вижу, они крутятся у тебя на языке.
Словно решив стереть улики, она провела кончиком языка по губам.
— Когда же ты впервые встретилась, познакомилась, столкнулась с Рейли?
— С преподобным Рейли. Точно не помню.
— Все ты помнишь. В тот день ты покрыла себя несмываемым позором. Это, конечно, мое личное мнение.
— Не спеши с выводами.
— Я не спешу. Я просто закипаю от ярости. И могу взорваться, если ты не скажешь правду.
— Что же мне теперь, по два раза на дню исповедоваться? — Она прищурилась.
— Кошмар. — Меня словно ударили под вздох. — Вот, значит, в чем дело! Час назад ты еще торчала в исповедальне, а потом не нашла ничего лучшего, как позвонить мне и сообщить это бредовое известие…
— Что за слово — «торчала»?!
— Хорошо, не торчала. Сколько времени ты провела в этой каморке?
— Недолго.
— А точнее?
— Полчаса. Час.
— А Рейли — отец Рейли — сейчас отдыхает? Должно быть, переутомился. За сколько же лет жизни во грехе ты успела покаяться? Ему удалось вставить свое слово? О Боге-то вспомнили хоть раз?
— Твои шутки неуместны.
— По-твоему, это шутки? Значит, ты его час удерживала взаперти, так? Готов поспорить, он сейчас освежается причастным вином.
— Прекрати! — закричала она, чуть не плача. — Я хотела поделиться с тобой радостью, а ты все испортил.
— Когда ты договорилась с ним о встрече? О той, самой первой встрече? Ведь наставление, видимо, занимает несколько недель, если не месяцев. Думаю, на первых порах говорил один Рейли. Отец Рейли. Верно?
— В общем, да.
— Назови только дату. Здесь ведь нет секрета?
— Пятнадцатое января, вторник. В четыре часа.
Я быстро прикинул кое-что в уме, оглядываясь на недавнее прошлое.
— Тогда неудивительно.
— Что «тогда неудивительно»? — Она подалась вперед.
— Это был последний из наших вторников, ты еще просила меня на тебе жениться.
— Неужели?
— Уговаривала бросить жену с детьми и уйти к тебе. Ага.
— Не помню такого.
— Все ты помнишь. И помнишь мой ответ: «Этого не будет». Как и во всех предыдущих случаях. «Нет». Ты сразу сняла трубку и позвонила Рейли.
— Почему же сразу?